Берсерка

Пока был жив Эгиль-кузнец, сын спрашивал его только о матери – какой она была, юная пленница из далекой Гардарики. Мэйла, Мэйлава, красавица с длинной косой и огромными испуганными глазами, которую кузнец выкупил на торгу в Бирке и взял за себя. Честь по чести взял, назвал женой. Нелюдимый кузнец чуть ли не впервые в жизни позвал гостей – на свадьбу. И был Эгиль, кажется, счастлив – два года, пока Мэйла не умерла студеной зимой. Кашляла, таяла, словно свечка, а как-то раз не проснулась на плач полуторагодовалого сынишки.

Нет бы ему, дураку, вызнать, какого они роду-племени, где Эгиль родился и как оказался в Винтерхейме… Вот и живи теперь сиротой, родства не знающим и не помнящим!

За спиной прошуршали легкие шаги, кузнец оглянулся. Красавица Мерет, гордая дочь Сигвата, стояла на берегу с охапкой хвороста. Нежные руки Мерет наверняка впервые собирали в лесу ветки. Торгрим с усилием проглотил подступивший к горлу комок.

Проводить старого кузнеца пришли все. Хоть и дружбы он ни с кем не водил, Эгиля любили. Старые хирдманны Рагнара с ним из одного котла ели в походах, за одним веслом сидели. Ярко пылало пламя, трещали дрова, дым ровным столбом поднимался в низкое серое небо. Торгрим стоял так близко, что жар опалил ему брови и ресницы. Силье утирала глаза, Гуннхильд вздыхала. Вспоминала, как в детстве Торвейг все свободное время проводила в кузнице и как она сама была недовольна дочерью. Да хоть бы она насовсем в той кузнице поселилась, все лучше, чем берсеркой быть и в бой рваться. «А сама-то? – шепнул внутренний голос. – Сама, почитай, несколько лет по морям бегала». – «Бегала, – мысленно согласилась Гуннхильд. – Только все оттого, что хотела к Рагнару быть ближе. И еще чтобы замуж за немилого не идти. Вообще ни за кого не идти». Гуннхильд вспомнила, как впервые увидела Рагнара на торгу в Бирке, куда ее привез отец потешить. Увидела молодого викинга с глазами неистовой синевы – и пропала Гуннхильд, дочь Торварда. Вызнав про Рагнара все что можно, Гуннхильд влюбилась еще сильнее. А когда отец запретил ей даже думать о безвестном воине, любовь Гуннхильд превратилась в одержимость. И длилась шесть долгих лет, отчаянная и безнадежная. А потом было великое счастье. Хотя почему – было? Есть. И еще два славных сына. И Торвейг. Берсерка. Вон, стоит с краю, в одной шерстяной рубашке, изрядно вылинявшей, рыжие волосы по ветру. За правым плечом – неразлучная финка, мерзнет, завернулась в подбитый мехом плащ. Как всегда, при виде Рансу Гуннхильд нахмурилась. Не любила она финку и не могла понять, почему вдруг Торвейг так сблизилась с пленницей. И еще не могла забыть, что берсеркой Торвейг стала, когда Рансу появилась у них во дворе. Может, колдовство? Гуннхильд слышала песню о дочери конунга, порченной злым чародейством: днем она была красавицей, а ночью превращалась в чудовище с головой жабы. Женщина потрясла головой, отгоняя жутковатое видение, потом снова взглянула на дочь. Силье с Гуннхильд сами отобрали и отрядили трех толковых девок, чтобы те ни днем ни ночью глаз с Торвейг и Рансу не спускали. Доглядчицы старались, но ничего интересного не видели: Торвейг бросает топор, Торвейг бьется на бревне, Торвейг ушла на охоту с хирдманнами Рагнара, Рансу вышивает, Рансу ткет, вот ушли в лес, вот Рансу стирает с другими девушками…

А еще Гуннхильд казалось, что маленькая финка знает про нее нечто такое, чего она сама не знает. Бросит взгляд – и будто прозревает душу Гуннхильд до самого донышка. Сталкивались они, понятно, нечасто, а с глазу на глаз и вовсе раз единый.

Случилось это, когда Гуннхильд впервые увидела дочь простоволосой и растрепанной. Властный окрик матери Торвейг пропустила мимо ушей и скрылась в конюшне. Тогда хозяйка Винтерхейма взялась за Рансу. Финка спокойно смотрела на разгневанную госпожу, глаз не прятала. Ответила, что да, так, мол, и так, теперь у Торвейг все по-другому будет. Потому как она берсерка и стоят за ней могучие боги. Тор-громовик, к примеру, стоит. Не зря же ей такое имя дали: Торвейг, посвященная Тору. Торвейг будет сражаться, а она, Рансу, ее хранить (здесь Гуннхильд насмешливо фыркнула). Колдовство? Да нет, какое там… колдовать она не выучилась, молода слишком. Но вот ради Торвейг сделает что угодно. Умрет, если нужно. И убьет – если уж иначе никак нельзя будет.

Раздосадованная, Гуннхильд прогнала финку прочь. Все, решительно все выходило не так, как она хотела!

Вечером к ней зашла Мерет. Взяла под руку, улыбнулась ласково:

– Что-то не так, матушка?

И Гуннхильд, дивясь самой себе, выложила девочке Сигвата, сестриной дочери, племяннице любимой, все свои тревоги: про отбившуюся от рук Торвейг, про то, что Рагнар и в ус себе не дует, смешно ему, толстокожему; про то, что девку надо замуж выдавать, а не сватается никто, хоть и ярлова дочь; а пуще всего жаловалась на финку. Колдунья она, и все тут! С Рансу все началось, пока она не появилась – в Винтерхейме горя не знали!

Мерет взяла руку Гуннхильд в свои, поднесла к губам.

– Не печалься, матушка. Скажешь слово – и не будет финки больше.

– Как это? – распахнула глаза Гуннхильд.

– Есть… верные люди. У моего отца. Никто ничего не узнает.

Вот тогда Гуннхильд и подарила племяннице шитый мелким жемчугом красный суконный плащ.

Погребальный костер догорел, люди стали медленно расходиться. Олаф хлопнул Торгрима по плечу:

– Ты вот что… если надумаешь в викинги податься, мне скажи, ярлу словечко замолвлю. Бьешься ты крепко. Может, и возьмет.

– Мы точно возьмем, – с другой стороны подошел Вигмарр. Нет, Виглаф. – Когда у нас будет свой корабль.

– Когда у нас будет свой корабль, – встрял его брат, – я его поведу! И я буду решать, кого брать в хирд!

– Почему это ты? – поднял бровь Виглаф.

– Потому что на корабле только один вождь, и в хирде – тоже один. И это буду я! Ты не согласен, брат?

Виглаф не стал спорить. Вернется отец, тогда и поглядим, как он решит, а сейчас чего глотку без толку драть?

Потом подошли Торвейг и Рансу. Берсерка молчала, а финка взяла молодого кузнеца за руку и легонько ее сжала.

– Твой отец был хорошим человеком. Теперь он с богами. Хорошие люди везде нужны, во всех мирах.

– Тебе почем знать? – пробурчал Торгрим.

Финка не ответила. Торвейг стояла, глядя в землю. Похоже, злится. Но Торгриму было наплевать. Девушки не уходили. И чего ждут? Не до них сейчас!

Торгрим зашагал к кузнице не оглядываясь. Теперь он остался один.

Торвейг и Рансу побрели к сеннику. Финка внутренне сжалась, представив себе еще одну ночь в выстуженном сарае. К утру она, бывало, промерзала до костей, а Торвейг, похоже, холода не замечала. Рансу закутывалась в меховое одеяло и прижималась к теплой спине подруги, чтобы отогреться. Торвейг смеялась, смахивая утром сосульки со своих рыжих волос, а Рансу шмыгала носом и осторожно растирала озябшие пальцы. Нет, надо идти в дом, зима на пороге.

Решили перебраться назавтра. Рансу накрылась с головой, прислушиваясь к ровному дыханию подруги, и почти согрелась, начала уже проваливаться в сон… и тут жесткая ладонь крепко зажала ей рот и нос, финка дернулась, но ее немедленно схватили двое мужчин, легко подняли и вынесли наружу. Третий одобрительно кивнул и забил Рансу в рот скомканную тряпку. Финке быстро связали руки и ноги, самый здоровый вскинул ее на спину, и похитители заспешили к лесу.

Дремавшая за поленницей девка в толстой шубе вскинулась, бросилась к сараю, готовая поднять тревогу, но увидела, что Торвейг спокойно спит. Погодив кричать, служанка помчалась будить Гуннхильд. И немало удивилась, когда госпожа, выслушав сбивчивый рассказ о том, как украли Рансу, приказала ей не мерзнуть больше и ложиться спать. Следить теперь не нужно.

Ночные гости бесшумно отходили к лесу. Все трое были без кольчуг – дело-то пустяковое для опытных воинов, но мечи на поясах носили. Скоро они скрылись за деревьями. Рансу продолжала биться, но силы стали ее оставлять, голова кружилась. Девушка попыталась запомнить путь, но разве разглядишь чего безлунной ночью, да еще болтаясь вниз головой? Впрочем, тот, что нес финку, сбавил шаг, задышал тяжелее, остальные тоже приостановились. Спешить было некуда.

Торвейг проснулась резко, как от толчка. Одеяло Рансу валялось на полу. Девушка вышла как была, босиком, негромко позвала подругу, прислушалась, позвала громче. Ночь распадалась на множество звуков: шум ветра в голых ветках, фырканье лошадей в конюшне, из кузницы доносились частые удары молота. Торгрим не спит, работает. Финки не было видно. Торвейг встревожилась, завертела головой по сторонам. И сама не зная почему, двинулась со двора. Уже выйдя за частокол, Торвейг внезапно поняла, что не видела ни одной собаки – на ночь волкодавов спускали с цепей, и они свободно бегали по двору. И было еще в сыром холодном воздухе что-то такое… угрожающее и одновременно влекущее, смутное, внятное не разуму, а нутру. Торвейг не успела ничего понять, а ее глаза уже стали глазами могучего зверя, четыре лапы мягко спружинили о мерзлую землю со слежавшейся жухлой листвой, шерсть на мощном загривке встала дыбом. Рыжая медведица шла по следу.

Шагов через пятьсот (Рансу считала) ее бросили на землю. Трое мужчин стояли над ней и негромко переговаривались. Финка села, подтянув колени к груди, сжалась в комок. Один из воинов протянул к ней руку… И все трое услышали негромкое утробное рычание большого зверя.

– Это что? – выдохнул самый молодой, безусый еще парень со сломанным носом, не забыв, впрочем, обнажить клинок. – Собаки?

– Какие тебе собаки, дурень, – пробасил могучий бородач, что нес Рансу. – Не было там собак…

Парень ничего не ответил. Не успел.

Ночная темень была прозрачна для глаз Торвейг в медвежьем обличье. Впрочем, она могла бы обойтись и без глаз, нюх безошибочно вел ее за теми, кто украл Рансу. И мечи в руках сильных мужчин ничуть ее не пугали. Стой Торвейг на двух ногах, она и то атаковала бы без раздумий, трое их там, пятеро или дюжина. Медведица прыгнула быстро и резко, ударила когтистой лапой, вспоров первому человеку живот, в ноздри ей ударил тяжелый, смертный запах крови и разорванных внутренностей. Второй успел увернуться – зубы оборотня щелкнули впустую, а третий накинулся сбоку, норовя вогнать меч зверю в ребра. Они все были охотниками, не раз и не два брали на копье диких зверей и, в общем, не слишком испугались неожиданного нападения. Только не сразу поняли, что сейчас медведица охотилась на людей.

Торвейг откатилась в сторону, встала на задние лапы, оказавшись на полторы головы выше немаленького мужчины. Вскинула голову к небу и испустила устрашающий рык.

Торгрим вышел во двор с ведром, намереваясь набрать воды. Молодому кузнецу не спалось, а теперь вот еще захотелось пить. У колодца Торгрим наступил на лежащую собаку, но та даже не пошевелилась. Кузнец наклонился, положил ладонь на теплый собачий бок. Нет, не сдохла, сердце бьется. Сторожевой пес спал. Пройдясь по двору, Торгрим нашел еще трех спящих собак.

Размышлять над диковиной было некогда, кузнец заметил открытые ворота. А потом и человека, что держался за тесаную створку. Тот сам его окликнул:

– Эй, кому по ночам не спится? Торгрим, ты?

Кузнец узнал Фроуда, молодого кормщика. Парень внимательно вглядывался в ночную тьму.

– Собаки-то, видел?

– Видел, – кивнул Торгрим.

– Слушай!

Кузнец честно прислушался, но холодная осенняя ночь ничем не отличалась от прочих ночей. Лес чернел в полутораста шагах. И молчал.

Фроуд почесал в затылке, выдохнул, поправил ножны с мечом. В отличие от Торгрима, воин облачился в кольчугу и шлем, не позабыл и об оружии.

И вот тут оба услышали низкий медвежий рев и не колеблясь бросились в лес.

Уже на бегу Торгрим понял, что, в общем, он безоружен – не считая старого отцовского ножа с иззубренным, но еще острым лезвием. Будь кузнец опытным охотником-лесовиком, он бы и ночью распознал медвежьи следы. И, наверное, подумал бы дюжину раз, прежде чем бежать туда, куда сейчас несли его ноги. Фроуд, обремененный железом, пыхтел сзади.

Вот медведица крутанулась вокруг своей оси, отогнав взмахом лапы того, кто нацелился проткнуть ей брюхо, вот сбила с ног второго, бородатого, навалилась сверху… Хрустнули ребра, изо рта пошла кровь, нелепо выброшенная в сторону рука с ножом разжалась. Человек с мечом побежал в лес, воспользовавшись тем, что зверь отвлекся… а там еще и связанная финка под деревом, легкая добыча. Рыжая медведица смотрела прямо на нее. Рансу, спутанная веревками, выпрямилась, глядя в глаза оборотню. Ей было очень страшно, но все же не так страшно, как в первый раз. Подруга успела вовремя.

– Торвейг… – тихонько позвала финка.

Медведица ощерила клыки, глядя на что-то за спиной Рансу. Финка обернулась и увидела Торгрима, застывшего в пяти шагах от нее с ножом в руке. Рядом с ним воин из Винтерхейма неторопливо вытянул из ножен клинок. Они не сводили взгляда с изготовившегося к атаке зверя.

– Торгрим, стойте! – крикнула Рансу.

Кузнец бросился к ней, взмахом ножа перерезал веревки на руках, оттолкнул девушку себе за спину. Рансу вынула меч из ладони мертвеца, освободила ноги, не сводя глаз с медведицы. Фроуд выдвинулся вперед, прикрыв Торгрима и финку. Огромный зверь когтил землю, но нападать вроде не собирался. Рансу тихонечко тронула Торгрима за рукав, давай, мол, уйдем. Кузнец понял и сделал шаг назад. Тем двоим уже не помочь, надо уходить.

Вдруг медведица прянула вперед, резко распрямилась, лапы со страшными когтями мелькнули в нескольких вершках от лица Фроуда, и тот, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, с криком бросился на зверя, замахиваясь мечом.

Медведица взревела, замолотила лапами, отгоняя человека, а потом прыгнула еще раз, да с такой прытью, которой позавидовала бы и пятнистая рысь. Фроуда опрокинуло на землю, мокрая красная пасть сомкнулась на его горле, Торгрим рванулся вперед со своим ножом…

Если бы кузнец мог видеть то, что происходит у него за спиной, удивление его было бы безмерным: Рансу-финка двумя руками подняла меч и ударила Торгрима по голове тяжелой рукоятью. Но еще раньше он успел нанести два удара, и, кажется, один из них пришелся по правой медвежьей лапе. А потом зверь подмял его под себя, купол неба качнулся над верхушками деревьев, Торгрим провалился в милосердную тьму, ту, что темней самой безлунной ночи. В жесткую, прихваченную морозом траву его опустили уже женские руки.

Рансу и Торвейг, тяжело дыша, смотрели друг на друга. Финке казалось, что кожа подруги светится в темноте, а кровь на ее руке выглядела черной. Торвейг удивленно смотрела на длинный порез пониже локтя.

– Достал-таки. – Девушка удивленно покрутила головой.

– Как ты? – Рансу положила ладонь на щеку берсерки.

– Я хорошо. – Торвейг негромко рассмеялась, раскинула руки, запрокинула голову. Над поляной неслышно скользнула летучая мышь. Где-то заухал филин.

– Что-нибудь чувствуешь?

– Жизнь, – откликнулась подруга. – Чувствую жизнь, как кровь бежит по жилам, чувствую, какая я сильная. И быстрая. Я никого не боюсь! Видела, как я этих?

Похоже, берсерка не мерзла, стоя обнаженной и босой в лесу на исходе осени, а вот Рансу била дрожь.

– Кто эти люди? – робко спросила финка. – Ты не знаешь?

– Мертвые теперь, – снова рассмеялась Торвейг, тряхнув волосами. – Я никому не дам тебя в обиду.

Рансу впервые увидела, каким жестким может быть лицо подруги, как ее улыбка может походить на звериный оскал.

Потом Торвейг увидела Фроуда и улыбаться перестала. Она хорошо его знала. Не раз боролась с молодым кормщиком во дворе, бегала на лыжах, сидела за одним столом.

– Я защищалась, – тихо сказала она. – Так?

– Так, – твердо сказала Рансу. – Ты защищала себя и меня. А Торгрим жив.

Торвейг немного посидела, повесив рыжую голову. Финка умостилась на корточках рядом, не жалуясь на холод, что пробирал до костей.

– Значит, так тому и быть, – не очень ясно сказала берсерка, встала, опершись руками о голые колени.

Девушки осмотрели убитых чужаков. Торвейг забрала их мечи и пояса, сетуя, что одежда испорчена и замарана кровью. Финка взяла тяжелый плащ и накрыла Фроуда. Разорванное горло, остановившийся взгляд. Тело кормщика было еще теплым, к утру закоченеет.

У молодого парня на шее обнаружился медный крестик на кожаном шнурке, а в кошеле – несколько монет. Торвейг попробовала каждую на зуб и убедилась – золотые. Забрала себе. Добыча как-никак, да и немалая. Первая добыча. А что с бою взято – то свято.

Торвейг сняла рубашку с Торгрима – не идти же голой через лес. Вздохнув, приподняла бесчувственного парня, усадила под деревом. Рансу предложила накидать сверху лапника, чтобы кузнец не замерз, Торвейг не хотелось возиться. Торгрима небрежно прикрыли окровавленной теплой накидкой.

– Да он очнется скоро!

– А вдруг не скоро? Или вернется этот… третий? Их же трое было.

– Ты бы вернулась? – усмехнулась берсерка.

– Только если жизнь не мила, – согласно кивнула Рансу. – И все же кто это? И зачем хотели меня украсть?

– Чужаки, – нахмурилась Торвейг. – Я никогда их не видела. Судить по оружию, так воины, не трэли и не охотники. А впрочем… их же найдут завтра. Может, кто признает.

Подумав, Торвейг вложила одну монету в руку Торгрима. И нож его нашла, вытерла и воткнула в землю рядом. Воину не пристало красть. Рансу перевязала подруге руку, предварительно что-то прошептав над раной и три раза обведя ее противосолонь острием Торгримова ножа.

На рассвете девушки тихонько пробрались в общий дом, расстелили свои одеяла на лавках и заснули. Рансу улыбалась во сне – маленькой финке наконец-то было тепло.