Нейроиндекс 62

2

Она ждала этого дня неделю. Но одно дело — смотреть на голографию в терминале. И совсем другое — увидеть его живьём. Когда он подошёл — просто подошёл, сам, без приглашения, — у неё перехватило дыхание. Она не ожидала, что он заговорит первым.

Она не обернулась. Знала, что он смотрит. Чувствовала его взгляд между лопаток — тёплый, тяжёлый, растерянный. Так смотрят люди, которые увидели что-то странное. Она знала этот взгляд. Сама так смотрела — когда впервые вышла из клиники без интерфейса и поняла, что мир не рухнул.

Она ускорила шаг. Не потому что боялась. Потому что если бы замедлилась — обернулась бы. А она не хотела оборачиваться. Пока не хотела.

Она шла по Пойдрас-стрит, переступая через невидимые линии. Она знала каждую камеру. Знала, где система теряет сигнал. Это было её искусство — быть невидимой в мире, где всё просматривается. Но сегодня что-то было не так. Она чувствовала это затылком, кожей, той частью сознания, что не спала даже во сне.

У газетного киоска она остановилась, сделала вид, что разглядывает заголовки, и скосила глаза влево. Движение. За углом мелькнул силуэт. Высокий. Слишком высокий для случайного прохожего.

Она не обернулась. Не ускорила шаг. Просто взяла газету — не глядя — и сделала вид, что читает. Все полосы были одинаковыми: «УРОВЕНЬ СЧАСТЬЯ РАСТЁТ», одна и та же улыбающаяся семья. Только на последней — колонка редактора: «Счастье — это выбор. Система выбрала за вас». Она бросила газету обратно.

Силуэт исчез. Или она убедила себя, что исчез.

Она свернула в переулок. Здесь не было камер — она знала это точно, проверяла трижды. Прошла через ржавую дыру в заборе — старый проход, которым пользовались ещё до эпидемии. Остановилась. Прислушалась. Тишина. Ни шагов. Ни дыхания. Только ветер и далёкий гул города.

Фургон стоял на месте. Она каждый раз боялась, что его найдут. Но ангар был надёжным — Система списала его десятилетия назад, и с тех пор он не существовал ни на одной карте. Она открыла дверь. Внутри было тихо и темно. Она не стала включать большой свет — зажгла только маленькую лампу над верстаком.

Внутри пахло табаком, книгами и лавандой — она собирала её в заброшенных садах и сушила на верёвке над койкой. Лаванда перебивала запах ржавчины и солярки. Делала фургон почти домом. На койке лежала гитара — старая, с пятью струнами. Шестая была порвана, болталась, как сухожилие. Она нашла её в заброшенном доме год назад. Пять струн из шести — но играть можно. Как она сама: почти целая, но чего-то не хватает.

Она села на койку. Достала из нагрудного кармана фотографию. Девушка у дерева. Чёрно-белая. Старая. Она смотрела на неё каждый день. Но сегодня — дольше обычного.

— Я нашла его, — прошептала она. — Того, о ком ты молчишь. Если ты ещё здесь — дай знак. Хоть какой-нибудь.

Девушка на снимке молчала. Надин поднесла фотографию к стеклу терминала — просто так, без причины. Как будто хотела, чтобы та увидела то, что видит она. Глупо. Она убрала снимок в карман.

Подошла к терминалу. Открыла доступ к камерам — тем, что были вокруг школы. Она проверяла их каждую ночь. И сегодня — вот он. Силуэт. У дальнего угла, где она стояла утром. Не система. Слишком высокий для агента, слишком целенаправленный для случайного прохожего. Кто-то следил за ней. Или за Алексом. Или за обоими.

Она сохранила запись. Открыла логи — и замерла. На секунду, короче вдоха, экран мигнул, и вместо строк появилось одно слово: «ЖДИ». Она моргнула — строки вернулись. Показалось. Или нет.

Она закрыла терминал и потёрла глаза. Завтра она проверит ещё раз. А пока — надо было решить, что с этим делать. Сменить маршрут? Проверить ангар на наличие жучков? Уйти в другое убежище? Она пока не знала.

Она достала из ящика детали: старые платы, контроллеры, микросхемы. Разложила на столе. Включила паяльник. Запахло канифолью — резкий, химический запах, который она уже не замечала. Её руки двигались сами — пальцы знали каждое движение. Этому её научила мать. Маленькая кухня, запах канифоли, мамины руки направляют её руку с паяльником. «Не бойся, если не получится с первого раза. У тебя всё получится». Мать работала техником в НейроСфер. Однажды она сказала: «Знаешь, они убрали расу из баз. Совсем. Теперь все — просто пользователи. А если у тебя нет истории, у тебя нет себя». Надин запомнила это навсегда.

Она работала и думала о нём. О том, как он смотрел — не оценивающе, а изучающе. О том, как назвал своё имя — будто это что-то меняло. И о том моменте, когда она коснулась его пальцев. Он назвал своё имя, и она — сама не зная зачем — протянула руку и коснулась его пальцев. Тех, что держали карандаш. Графит остался на её коже. Позже, уже в ангаре, она поднесла руку к лицу и вдохнула — сухо, пыльно, как старая книга. Так пахнут люди, которые создают. Не просто бунтари со странными снами. Творцы. Как она сама.

Она закончила эмулятор. Отложила паяльник. Потёрла глаза. Но вместо того чтобы лечь спать, вышла из ангара и пошла к реке. Ей нужно было подышать.

Ночь была тёплой, влажной. Цикады стрекотали в кустах. Она села на перевёрнутую лодку у самой кромки воды. Достала из кармана вейп — самодельный, с паром, который быстро рассеивался в тёплом воздухе и не оставлял запаха. Затянулась, глядя на воду. Миссисипи текла — чёрная, маслянистая, живая. На том берегу горели огни даунтауна. Завтра всё изменится. Или начнётся. Или кончится. Она не знала, что пугало её больше.

Она докурила вейп, убрала его в карман. И вместо того чтобы вернуться в ангар, пошла дальше — в промзону. Дата-центр стоял там, приземистый, без окон. Она не была в нём с тех пор, как нашла файл Алекса. Это было рискованно — Система могла засечь повторный визит. Но она должна была убедиться, что не оставила следов.

Она проникла через восточный вход. Внутри было темно, тихо. Пахло пылью и старым железом. Она включила фонарь, прикрывая луч ладонью. Терминал был на месте — в углу, за стойкой. Она села. Открыла логи.

И замерла.

Кто-то был здесь. После неё. Три дня назад. Тот же файл. Тот же Алекс Молт. Но запрос был сделан не из города — терминал, с которого заходили, не существовал на карте. Его координаты вели в никуда. В точку посреди реки.

Она сохранила данные. Закрыла терминал. Сердце колотилось. Тот же силуэт у школы. Тот же запрос из ниоткуда. Это не совпадение. Система знала об Алексе до того, как она начала действовать. Или — знала о ней.

Она вышла через запасной выход. Вернулась в ангар. Закрыла дверь на засов. Прислонилась к ней спиной и постояла минуту, пока дыхание не выровнялось.

И замерла.

Гитара лежала на койке. Она помнила, что оставила её у верстака. Или не помнила. Она потёрла глаза. Гитара лежала на койке. Может, перепутала. Может, нет.

На крыше ангара, на ржавой балке, сидели две сороки. Она заметила их краем глаза — чёрные, с синеватым отливом. Она уже видела таких раньше. В городе. У школы. Они всегда появлялись, когда что-то должно было случиться. Она отогнала мысль и села на койку.

Сна не было. Достала из ящика старый радиоприёмник. Каждую ночь она проверяла эту волну — запрещённые частоты, на которых ещё говорили живые. Обычно — тишина. Но сегодня сквозь помехи прорвался голос. Женский. Усталый, но спокойный.

«...повторяю. Если вы это слышите — вы не одни. На севере, у реки, есть убежище. Называется "Колодец". Ищите знак — круг, перечёркнутый линией. Координаты...»

Помехи съели конец. Но она успела записать. 34° N, 90° W. Мемфис. Старый порт. «Колодец» существовал. И кто-то ждал там.

Она выключила приёмник. Развернула карту — ту самую, с пометками, которую хранила два года. Карта была старой, бумажной, с протёртыми сгибами. Она провела по ним пальцем. Маршрут до Мемфиса. Она знала его наизусть. Но сегодня она достала из ящика обрывок бумаги — координаты из эфира. 34° N, 90° W. Мемфис. Она сверила с картой. Пометка матери была чуть севернее — у старого моста. Координаты из эфира указывали на другое место — складской район в излучине, у самой воды. Четыре мили разницы. Она обвела вторую точку.

Теперь на карте было два «Здесь». Мать вела её к мосту. Голос из эфира — к воде. Она не знала, какой из этих точек верить. Может быть, обе были правдой. Может быть, ни одна.

Она легла на койку. Сна не было. Она смотрела в потолок фургона — в трещины на старой краске, в пятна сырости, в засохшие пучки лаванды, подвешенные над головой. Думала о нём. О том, как он слушал. О том, как он спросил про волосы. О том, как он сказал «красиво».

Она посмотрела на карту. Две точки. Мост. Вода. Четыре мили. Она провела пальцем от одной к другой — как будто уже шла. И закрыла глаза.

3

Алексу снилась лестница.

Он спускался по ней — ступени были старыми, бетонными, покрытыми трещинами. Пахло сырой землёй и ржавчиной. Где-то внизу капала вода — мерно, раз в несколько секунд. Лестница закручивалась спиралью — он не замечал этого сначала, но через какое-то время понял, что идёт не вниз, а внутрь. Вокруг были те же трещины, тот же запах, тот же звук капель. Как будто он проходил одно и то же место снова и снова — только глубже.

А потом лестница кончилась. Он вышел к реке. Той самой — коричневой, широкой, вечной. На том берегу стояла женщина с серебряным кулоном на цепочке. Она подняла руку — не помахала, а как будто предупредила. Или позвала. Рядом с ней, в тени дерева, угадывался мужской силуэт. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. В его руке что-то блеснуло — ключ.

Алекс перевёл взгляд на дерево. В стволе была дверь. Старая, деревянная, с ржавыми петлями. Приоткрыта. Из щели тянуло холодом — не страшным, а как от сквозняка в жаркий день. Он хотел подойти. Ноги не слушались. И на секунду ему показалось, что дверь распахнулась — настежь, и оттуда хлынул свет. Он моргнул — дверь снова была приоткрыта. Как была.

Голос пришёл не от мужчины — откуда-то сверху, из-за кромки деревьев.

— Пора.

Мужчина с ключом даже не пошевелился. Просто стоял и смотрел, как Алекс шагнул к воде.

И проснулся — резко, как будто его выдернули из воды. Сердце колотилось, но он уже не помнил, что снилось. Только ощущение: он почти ответил.

Он открыл глаза. 6:44. На семь минут раньше будильника.

Сердце билось ровно. Никакой паники. Одеяло было сухим — кондиционер работал, Система дала мощность. За окном уже светало — майское утро, душное, с обещанием грозы к вечеру. Алекс лежал и смотрел в потолок, пытаясь удержать ощущение от сна. Лестница. Спираль. Река. Женщина с кулоном. Ключ. И дверь в дереве — приоткрытая, недоступная.

Интерфейс мигнул зелёным. Он принял дофамин — и снова тёплая волна была чуть слабее, чем обычно. Как вчера. Он задержал дыхание, прислушался к себе. Точно слабее. Может, Система снизила дозу. Может, он просто привыкал.

Социальный рейтинг: 62.7. Вчера было 62.8. Минус одна десятая. За что? За спор на уроке? За контакт с человеком вне Системы? Нейроиндекс был выше — 72.6. Но рейтинг падал быстрее. Система не объясняла. Просто вычитала.

Он сел за стол, выдвинул ящик, достал альбом. Открыл на последней странице — Электрик на берегу, женщина с кулоном, мужская фигура с ключом. Он долго смотрел на рисунок, потом взял карандаш. На полях, в углу, быстрым движением набросал дверь в стволе дерева. Он не помнил, когда нарисовал её. Может быть, только сейчас. Может быть, во сне.

Закрыл альбом и пошёл на кухню.

Андреа стояла у окна. Пистолет был уже в кобуре — она собралась на работу. Кофе дымился на столе, нетронутый. Рядом — два яблока. Патроны лежали ровным рядом. Семь штук. Восьмого не было. Андреа пересчитала их дважды, потом подняла глаза на Алекса. Он не отвёл взгляд. Она ничего не сказала. Просто взяла кружку с кофе, сделала глоток и вышла.

Алекс остался сидеть за столом. Восьмой патрон лежал у него в кармане. Холодный. Тяжёлый. Он не знал, зачем взял его. Но знал, что не выбросит.

На улице пахло мокрым асфальтом. Ночью прошла гроза — короткая майская. Алекс пересёк улицу и поднялся на платформу. Через три минуты прибыла капсула — белая, с синей полосой. Он зашёл.

Дэн сидел у левого иллюминатора. Телефон лежал на коленях экраном вниз.

— Ликвидатора прикрыли, — сказал он вместо приветствия.

— Когда?

— Вчера вечером. Прямо во время стрима. Ворвались в квартиру, вырубили трансляцию. Сейчас он в клинике.

В капсуле повисла тишина.

— Мы даже не знаем его настоящего имени, — сказал Алекс.

— Никто не знает. Знаешь, как их вычисляют? По паттерну. Если ты смотришь запрещённые стримы дольше определённого времени, Система помечает тебя как «восприимчивого». И начинает присматриваться. Ликвидатор знал это. Он всё равно выходил в эфир.

— Он просто был. А теперь его нет.

— Он выйдет через три дня. Уже не он. — Дэн помолчал. — Он говорил что-то в последнем стриме. Что нашёл какой-то старый фильм. Запрещённый. Снятый ещё в девяностых. Что в этом фильме — ключ. К чему — не успел сказать.

Алекс кивнул. Он помнил.

— Отец вчера опять смотрел в стену, — сказал Дэн. — Сидел на кухне, не двигался. Я спросил, что случилось. Он сказал: «Я помогаю делать мир лучше». И засмеялся. А потом сказал: «Свобода быть счастливым. Свобода. Я им дал свободу, а они выбрали дофамин».

— Он так и сказал?

— Ага. И интерфейс запикал. Даже его собственный протокол его же и зацензурил. Он посмотрел на потолок и сказал: «Вот. Даже выругаться нельзя в собственном доме».

Алекс посмотрел на Дэна. Тот сидел, уткнувшись в телефон, но большой палец не двигался — просто лежал на экране. Алекс вспомнил: куртка брата. Билет в кармане. За день до ухода. Дэн не говорил об этом с того дня. И он не спрашивал.

Капсула замедлила ход. За окном проплыла остановка «Мариньи — школа Рузвельт». Они вышли на платформу и спустились на улицу. Школа стояла через дорогу — стеклянное здание. И у ворот, привалившись плечом к серой штукатурке, уже стояла она. Синие волосы, выбритый висок, шрам. Она не курила сегодня. Просто ждала.

На карнизе над входом сидели две сороки. Они смотрели вниз — на неё. Или на него. Алекс не знал. Но они были там. Чёрные головы, белые пятна. Не двигались.

Дэн присвистнул.

— Ничего себе. Это она? Та самая?

— Какая «та самая»?

— Девушка из ниоткуда. Человек-призрак. — Дэн покачал головой. — Ты с ней уже говорил?

— Да.

— И как?

— Странно.

— Странно — это хорошо или плохо?

Алекс посмотрел на Надин. Она стояла, не глядя на них — смотрела куда-то в сторону, но он знал, что она их видит. Он знал, что она ждала его. И он знал, что сейчас подойдёт к ней. Не потому что она просила. А потому что внутри него уже не было сомнений.

— Не знаю, — сказал он.

Дэн кивнул. Как будто понял что-то, чего Алекс сам ещё не понимал.

— Иди в класс. Я догоню.

— Смотри, чтобы тётя не узнала.

— Она уже знает.

— Тогда смотри, чтобы не узнала больше.

Дэн хлопнул его по плечу и пошёл к входу. Алекс направился к воротам. Сороки на карнизе проводили его взглядом. Он чувствовал это.

— Ты опять здесь, — сказал он, подходя.

— А ты опять заметил. Прогресс.

Она перевела взгляд на карниз, где сидели сороки.

— Ты их тоже видишь?

— Сорок? Да. А что?

— Ничего. — Она посмотрела на него иначе — будто пересчитывала заново. — Просто... ничего.

— Андреа начала проверку. Если ты появишься ещё раз — она будет обязана доложить.

— Я знаю. — Она не двигалась. Просто смотрела на него. — Но я всё равно здесь.

— Почему?

— Потому что ты не побежал докладывать сам. Потому что ты меня искал в Системе и не нашёл. И тебя это не испугало. — Она посмотрела на него. — И потому что ты рисуешь.

Алекс замер.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела. На прошлой неделе. Ты сидел во дворе и рисовал. Я не могла разглядеть, что именно, но... ты был похож на меня. Когда я работаю.

Он не знал, что ответить. Она знала о нём больше, чем он думал.

— Почему ты вырезала интерфейс?

— Потому что он мне мешал. Жить. Думать. Чувствовать. — Она посмотрела на него. — Ты тоже чувствуешь, что он мешает. Но ты не готов его вырезать.

— Он мне нужен. Для расчётов. Для анализа. Если вырежу — стану слабее.

— Есть другой способ. Эмулятор. — Она полезла в карман и показала ему маленькую пластиковую полоску. Матовую. Холодную. — У меня есть. Временный. На час. Подменяет сигнал — Система видит твой профиль, но он пустой. Ты как будто спишь.

— А какие побочки? Оно ломается? Оставляет следы?

Она посмотрела на него — внимательно.

— Большинство людей говорят «да» сразу, не думая. А ты спрашиваешь про побочки.

— Я люблю знать, на что подписываюсь.

— Это хорошо. — Она убрала эмулятор обратно в карман. — Приходи сегодня на крышу. После уроков. Я покажу тебе кое-что.

— Что?

— Увидишь.

Она ушла. Алекс стоял и смотрел ей вслед. Сороки на карнизе по-прежнему сидели. Алекс поднял на них взгляд. Они смотрели на него. Потом одна из них взмахнула крыльями, и обе улетели — туда же, куда ушла Надин.

В холле школы висел американский флаг — как в любой школе. Но табличка под ним гласила: «Одобрено Министерством счастья». Алекс проходил мимо сотни раз и никогда не замечал. Теперь заметил. И не мог развидеть.

По школьной сети передали объявление:

«Сегодня, в честь Дня Свободы, каждый гражданин получает +0.3 к социальному рейтингу. Просто за то, что вы есть. Потому что Система вас любит. #FreedomFriday #Blessed».

Дэн, проходя мимо, хмыкнул.

— +0.3. Ещё десять таких пятниц, и я, может быть, догоню тебя.

— У меня 62.7. Догонять нечего.

— У меня 64.1. Я тебя обгоняю.

— Поздравляю. Ты на 1.4 пункта счастливее меня.

В коридоре, у кабинета биологии, чей-то интерфейс взвизгнул: «Зафиксирована недопустимая лексика. Дофаминовый баланс уменьшен на две единицы. Рекомендуется соблюдать речевой этикет». Ученик стоял, сжимая кулаки. Подошёл дежурный. Увели.

В дальнем коридоре, у лестницы на третий этаж, где старая вентиляционная шахта закрывала обзор камер, Алекс заметил Лив. Она стояла у стены и рисовала — не на бумаге, а прямо на штукатурке. Углём. Маршрут. Он вёл от школьного двора к реке, от реки — на север, к Мемфису. Увидела его — не испугалась. Просто прижала уголёк к ладони.

— Не говори никому, — сказала она.

— Не скажу.

Она кивнула и пошла дальше по коридору, оставляя за собой серый след на стене. Алекс проводил её взглядом и свернул к библиотеке.

У библиотеки их перехватил Кроу. Вышел из-за стеллажей, прикрыл за собой дверь.

— Молт.

— Да, сэр?

— Я слышал о девушке у ворот. Синие волосы. — Он снял очки, протёр. — Будьте осторожнее. Камеры видели. Не только школьные.

Он хотел сказать что-то ещё — Алекс видел это по его лицу. Но Кроу сдержал себя. Только опустил взгляд на пальцы Алекса — на кончиках ещё остался графит.