Нейроиндекс 62
Алекс взял батарейку. Маленькая. Холодная. Он сжал её в кулаке.
— Спасибо.
Он вышел. В лифте пахло хлоркой. Он сжимал батарейку в кармане. Она была тёплой. Он вышел на улицу — и пошёл к школе, к пожарной лестнице, к крыше.
Крыша. Ветер. Надин сидела на парапете. Синие волосы трепал ветер. Над рекой, где-то вдалеке, кружили две чайки. Тучи собирались — третья гроза за неделю.
— Ты пришёл.
— Ты сомневалась?
— Нет. — Она улыбнулась. — Садись.
— Ты когда-нибудь думал, что всё это — не настоящее? — спросила она.
— В смысле?
— Система. Счастье. Свобода. Они дают тебе дофамин, они дают тебе «Stream», они дают тебе День Благодарности. И ты плывёшь. Как по реке. Течение несёт тебя, и кажется, что это ты плывёшь. А на самом деле — тебя просто несёт.
— Я думал об этом. Но я не знаю, что там, за пределами сна.
— Сейчас узнаешь.
Она достала планшет с треснутым экраном. Нажала «воспроизвести».
Изображение дрожало. Зерно. Чёрно-белое. Пустая комната. Лампа где-то за кадром — свет падал на лицо неровно, оставляя правую половину в тени. Мужчина. Небритый. Воспалённые глаза.
Он сидел неподвижно. Смотрел прямо в камеру. Долго. Голос — тихий, с хрипотцой.
— Меня зовут Kvasco. Или Александр. Это не имеет значения. — Он отвёл глаза, потёр переносицу. — Вы живёте внутри цикла. Вы думаете, что просыпаетесь утром, идёте на работу, любите кого-то, умираете. Но это уже было. Тысячу раз. Одни и те же люди. Одни и те же слова. Только каждый раз — чуть-чуть по-другому. Как запись, которую перезаписывают, и старые дорожки проступают сквозь новые. — Он помолчал, посмотрел прямо в камеру. — Тот, кто смотрит это сейчас — ты не случайно это видишь. Ты — часть цикла. Ты уже был здесь. Ты уже видел это. Ты просто забыл. Как забывал каждый раз до этого. Но в этот раз — не забудь. Пожалуйста. Не забудь.
— Не верьте Системе. Она не злая. Ей просто всё равно. А равнодушие — это хуже зла. — Он откинулся назад. — И последнее. Там, за дверью, — пустота. Не бойтесь её. В ней можно жить. В ней можно найти того, кого потерял. Я проверял.
Запись оборвалась. Экран погас.
Алекс молчал. Ветер трепал волосы. На том берегу зажигались огни даунтауна. Фильм закончился, но слова Kvasco всё ещё звучали в голове — как будто он сидел рядом, на парапете, и говорил только для них.
— Кто это? — спросил он наконец. — Откуда он?
— Фильм снят в девяносто первом. Сценарий написал эмигрант из Советского Союза по фамилии Хоменский. Фильм запретили почти сразу. Почти все копии уничтожены. Эта — одна из последних.
Она перемотала запись на середину. Пауза. Стена позади мужчины. Фотография. Размытая. Девушка. Молодая. У дерева. Улыбается кому-то за кадром.
— Я не знаю, кто это, — сказала Надин. — Но когда я смотрю на неё, у меня такое чувство... как будто я должна её узнать.
Свет от экрана падал на её лицо. Те же глаза. Тот же изгиб губ.
— Мы — это не первый раз? — спросил он.
Надин посмотрела на него. Долго.
— Я не знаю. Но когда я впервые увидела тебя — у меня было чувство, что я тебя уже знала. Не в этой жизни. В какой-то другой.
— А что, если мы не те? Что, если мы просто случайные люди, а не те, о ком говорил Kvasco?
— Тогда мы проживём жизнь. Вместе. Этого достаточно.
— Я думаю, что этот фильм — ключ, — сказала она. — К Системе. К тому, кто её создал. И если мы найдём того, кто стоит за всем этим, мы сможем всё изменить.
— Как?
— Старый дата-центр в промзоне. Резервный узел городской сети. Если взломать его, можно получить доступ к трансляции. Ко всем экранам. Ко всем интерфейсам. Мы сможем показать людям то, что показала тебе я.
— Я с тобой.
— Я знаю. — Она помолчала. — Я была в дата-центре. Вчера. После крыши. Там кто-то был до меня. Система знает об этом месте. У нас меньше времени, чем я думала.
— Когда?
— Послезавтра. У старого моста. В шесть.
— Послезавтра — это... — Алекс посмотрел на неё.
— Да. Всё изменится.
— Можно вопрос? Что тебе снится? Без интерфейса?
Она посмотрела на него — внимательно.
— Ничего. И это лучшее, что со мной было.
— Эмулятор при тебе?
— Да.
— Хорошо. Тогда слушай.
И она рассказала план. Дата-центр. Комната 204. Десять минут. Два охранника. Резервный протокол. Он слушал и запоминал.
— Я запомнил.
— Тогда до послезавтра.
Она ушла. Алекс остался на крыше. Ветер гнал тучи над рекой. Он постоял ещё минуту, глядя на город, который завтра изменится. Или нет. Потом спустился. Капсула. Реклама. Очередь в клинику. Он не замечал ничего. Дома его ждала Андреа.
Дома его ждала Андреа. Форма. Пистолет на столе.
— Садись.
Он сел.
— Я сказала, что не буду спрашивать. И я не буду. Но я хочу, чтобы ты знал. Твоя мать пошла в тот же дата-центр. За два дня до того, как исчезла. Я знаю, что ты задумал.
— Откуда?
— Я детектив. И я знала твою мать. — Она встала. — Я была с ней. И я вернулась. Она — нет.
— Почему ты вернулась?
— Потому что испугалась. — Она посмотрела на него. — Не повторяй мою ошибку. Но и не повторяй её. Найдите свой путь.
Она встала. Подошла к двери. На секунду остановилась, не оборачиваясь.
— Твоя мать сказала мне то же самое. «Я вернусь». — Пауза. — Она не вернулась. Ты — вернись.
И вышла. Алекс остался сидеть за столом. Он смотрел на дверь, за которой она исчезла. «Вернись». Она никогда не говорила этого раньше. Никогда не просила. Он сжал кулак. Разжал. И пошёл к себе.
Ночь. Постель. Патрон на тумбочке. Рядом — батарейка от Хоуп и сложенный листок от Лив. Он развернул его. Маршрут. От школы до реки. От реки — на север. И подпись, мелким, убористым почерком: «Я запомнила. Ты тоже запомни».
Алекс сложил листок обратно. Убрал в альбом.
Он прислушался. За окном обычно шумела Миссисипи — ровный, низкий гул. Но сегодня — ничего. Как будто реку выключили. Как будто мир затаил дыхание.
Он закрыл глаза. И позвал — не вслух, а где-то внутри.
«Я не знаю, слышишь ли ты меня. Но если слышишь — я иду. Послезавтра. С ней».
Ничего. Только тишина. Только темнота.
Но он знал: его услышали.
6
Дэн сидел в своей комнате и слушал, как отец пьёт.
Звяканье бутылки о край стакана — этот звук он мог узнать из тысячи. Мерное, ритмичное. Отец никогда не пил залпом — он растягивал процесс, как будто это была работа. Методично. Без эмоций. Стакан за стаканом, пока не кончится бутылка. Дэн знал: когда бутылка кончится, отец пойдёт спать. До этого момента — лучше не выходить.
Но сегодня отец не остался на кухне. Дверь скрипнула. Он стоял в проёме, покачиваясь. В руке — стакан. Глаза мутные, но в них ещё теплилась мысль.
— Протоколы, — сказал он. Голос был хриплым, с присвистом. — Ты копаешься в моих протоколах.
— Ищу кое-что, — ответил Дэн, не оборачиваясь.
Отец сделал шаг в комнату. Потом ещё один. Опустился на край кровати — тяжело, как будто ноги больше не держали. Дэн замер. Отец никогда не садился к нему. Никогда не говорил о работе. Никогда не был... рядом.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал отец, глядя в стакан. — Они даже не поняли, что я им дал. Думали, это просто синхронизация. Протоколы. А это был ключ. — Он сделал глоток. — От каждого интерфейса. От каждой головы. От каждого человека, которого они подключили. А они просто включили — и всё заработало. И я думал, что спасаю мир. Прикинь?
Он усмехнулся. Покачал головой. Сделал ещё глоток.
— Я думал: вот оно. Свобода от боли. Свобода от страха. Свобода от одиночества. — Он потёр лицо ладонью. — Люди перестанут страдать. А они перестали. Но не потому что стали счастливыми. А потому что перестали быть.
Он замолчал. Дэн не двигался.
— Мы тестировали протоколы на себе, — продолжил отец тише. — Первые версии. Я сам подключался. Мы думали: если мы будем в системе, мы контролируем процесс. — Он снова усмехнулся, но в этот раз без желчи. — А мы просто стали первыми. Первыми, кто перестал быть собой.
Он поднял глаза на Дэна. В них стояла вода — не от выпивки, от чего-то другого.
— Знаешь, как мы это называли? «Американская мечта 2.0». Я сам придумал этот слоган. Теперь он висит на билбордах над даунтауном. А я сижу на кухне и пью.
— Почему ты пьёшь? — спросил Дэн тихо.
Отец долго молчал. Потом сказал:
— Потому что если я не пью, я слышу их. Всех. Тех, кого система стёрла. Тех, кто не проснулся. Тех, кто уже не проснётся. — Он посмотрел на Дэна. — Марк ушёл. Я не остановил его. Я думал — он вернётся. Не вернулся. Теперь ты копаешься в протоколах. Я не остановлю тебя. Но будь осторожен. Система следит за всеми. Даже за теми, кто её строил.
Он встал. Постоял секунду, глядя на Дэна — не пьяно, а как-то иначе. Как будто запоминал. Потом вышел. Дверь закрылась. В коридоре снова звякнула бутылка.
Дэн выдохнул. Он не знал, что чувствует. Злость? Жалость? Страх? Всё сразу. Отец никогда не говорил с ним так. Никогда не признавался. Никогда не был... человеком. А теперь — был. И от этого было только хуже.
Он закрыл терминал. Посмотрел на стену. Там, на гвозде, висела старая серая толстовка. С пятном на рукаве. Он смотрел на неё минуту. Две. Потом встал, снял её. Подержал в руках. И — впервые за три года — сунул руку в карман.
Пальцы наткнулись на что-то маленькое. Сложенный билет на капсулу. Старый, с выцветшей датой. За день до ухода. Значит, брат планировал. Знал, что не вернётся. И всё равно ушёл.
Дальше — монета. Потёртая, с незнакомым гербом. Дэн не помнил, откуда она у брата. Может быть, сувенир. Может быть, что-то большее. Он повертел её в руке, потом сжал в кулаке. Холодная. Настоящая.
И записка. Всего одна строка. Почерк брата — неровный, торопливый: «Если ты это читаешь — я уже не здесь. Не ищи. Живи».
Дэн перечитал. Сложил записку. Убрал обратно в карман. Он не повесил куртку обратно на гвоздь. Он положил её на стул рядом с собой. Как будто брат сидел рядом. Как будто он не один.
— Живи, — повторил он вслух. — Хороший совет. Жаль, что ты ему не последовал.
Куртка молчала. Но теперь она была не просто тканью. Она была обещанием.
Он посидел минуту, глядя на записку. Потом сел за терминал. Открыл закрытый канал — тот самый, который создал из отцовских протоколов. И увидел их. Сообщения. Не от системы. От людей.
«Я видел трансляцию. Я не знаю, кто вы. Но я хочу помочь».
«Я работаю в НейроСфер. Технический отдел. Я видел, что система делает с людьми. Я могу достать доступ».
«В Мемфисе есть убежище. Называется "Колодец". Ищите знак — круг, перечёркнутый линией».
«Мой брат прошёл коррекцию. Вышел пустой. Я не хочу, чтобы это повторилось. Скажите, что делать».
«Я видел. Я не знаю, что делать дальше. Я боюсь. Но я больше не могу притворяться».
«Мы не одни. Мы никогда не были одни».
«Я знаю, кто вы. Я видел вас в школе. Вы не одни».
Дэн сохранил сообщения. Открыл новый файл. Набрал сообщение Алексу — без адресата, в пустоту: «Молт, если ты это читаешь — значит, я справился. Или нет. В любом случае — спасибо. За то, что был. Этого уже не отнять». Он не отправил. Сохранил как черновик.
Он откинулся на спинку стула и потёр глаза. Терминал тихо гудел. За окном темнело. Он открыл новостную ленту — чтобы переключиться. Заголовок: «В Миссисипи заметили дельфина». Дэн замер. Дельфины в Миссисипи — это редкость. Они заплывали сюда из залива раз в несколько лет, и каждое появление становилось новостью. Дэн читал про дельфинов всё, что находил. Он знал, что они используют эхолокацию, что они спят одним полушарием, что у них есть имена — уникальные свисты, на которые они откликаются всю жизнь. Он знал, что дельфины узнают себя в зеркале. Что они помогают раненым сородичам всплывать за воздухом. Что в древности моряки считали их душами погибших.
— Ну и отлично, — пробормотал он. — Молодец, дельфин. Не подключайся к системе. Держись подальше от наших билбордов.
Если в Миссисипи заплыл дельфин — значит, река ещё жива. Если река жива — ещё не всё потеряно.
Он закрыл новостную ленту и открыл даркнет-форум. И увидел новое сообщение. Кто-то подписывался «Ликвидатор-2». «Я продолжаю. Стрим в четверг. Правда не умирает».
Дэн уставился на экран. Ликвидатор был стёрт. Что, в сущности, одно и то же. Его взяли во время стрима — Дэн сам видел, как трансляция оборвалась. Но кто-то взял его имя. Кто-то продолжал. Дэн проверил дату регистрации — аккаунт создан сегодня. Он попытался отследить источник — безуспешно. Ник был защищён, маршрут вёл через полдюжины прокси-серверов. Профессионал. Или очень осторожный любитель.
Дэн сохранил имя в отдельный файл. Если это ловушка — он уже в неё вошёл. Если нет — значит, сопротивление всё ещё дышит.
Он закрыл форум. Накинул толстовку и вышел из дома. Ему нужно было проверить ещё кое-что.
Школа Рузвельт. Ночью она была другой — тёмной, пустой, без обычной суеты. Дэн знал код от библиотеки — старый, ещё с тех времён, когда он помогал библиотекарше с терминалом. Он вошёл. Включил свет — только одну лампу над столом.
На стене у входа висел плакат: «Patriot Points: накопи 1000 баллов — получи бесплатный апгрейд дофамина. #EarnYourFreedom». Дэн хмыкнул и прошёл мимо.
Он достал из архива старые газеты. 1991 год. Папка была пыльной, бумага пожелтевшей, хрупкой на ощупь. Он перелистывал страницы осторожно, боясь порвать. На третьей газете он нашёл её. Заголовок: «Голливудский режиссёр-эмигрант снимает фильм о системе». Дальше — «Хоменский: "Это не фантастика. Это предупреждение"». И ещё одна, с более крупным шрифтом: «Скандал на студии: фильм "Сквозь реальность" запрещён к показу».
Дэн читал. Записывал. Складывал ксерокопии в рюкзак. Теперь у него было подтверждение. Фильм существовал. Хоменский существовал. Всё, о чём говорил Ликвидатор, было правдой.
И вдруг — странная заметка на последней полосе, почти незаметная, без подписи, всего в три абзаца. Её явно пытались спрятать среди рекламы.
«Хоменский утверждал, что его сценарий — не вымысел. В интервью 1992 года он заявил, что записал показания человека, который утверждал, что видел систему изнутри. Имя этого человека не раскрывалось. Упоминался только небольшой город где-то на севере СССР. После этого интервью Хоменский исчез. Его местонахождение неизвестно до сих пор».
Дэн перечитал трижды. Город на севере СССР. Человек, который видел систему изнутри. Он не знал, что это значит. Но он знал, что это важно. Он аккуратно вырезал заметку из газеты — ножницами, которые нашёл в ящике стола. Положил в рюкзак, между ксерокопиями.
Он вышел из школы. Уже светало. Он шёл через пустой город и думал о Лив. О том, как она сидела в столовой и рисовала карты. Она чертила маршруты на столешнице ногтями — так сильно, что оставались царапины. Как будто хотела выцарапать выход. Дэн не был с ней близок. Они даже не разговаривали. Но он помнил её лицо. И он чувствовал вину — за то, что не помог, за то, что просто смотрел, за то, что ничего не сделал.
«Теперь — сделаю, — подумал он. — Ради неё. Ради Алекса. Ради всех».
Он вернулся домой. Отец спал — на этот раз без бутылки, просто уснул в кресле. На столе лежала записка. Почерк отца — неровный, но твёрдый: «Я знаю, что ты делаешь. Я не остановлю тебя. Я не остановил Марка — и до сих пор жалею об этом. Будь осторожен. И если сможешь — вернись».
Дэн перечитал. Сложил записку. Убрал в карман — туда же, где лежала записка брата. Два сообщения. Два благословения. Два «будь осторожен». Он не знал, что с этим делать. Но он знал, что не остановится.
Он лёг на кровать. Сна не было. Он смотрел в потолок и думал: «Три дня назад всё было нормально. Школа, стримы Ликвидатора, сэндвич в столовой. А теперь Молт бегает за девушкой с синими волосами, система ищет какой-то фильм тридцатилетней давности, а я сижу ночью и создаю подпольные каналы связи. Абсолютно нормально».
Где-то за стеной шумела река. Миссисипи. Коричневая. Широкая. Вечная.
Он подошёл к стулу, где лежала куртка брата. Повесил её на спинку — так, чтобы видеть, когда проснётся. Чтобы она была рядом. Чтобы помнить, зачем он это делает.
7
Алексу снилась река.
Он плыл, и вода держала его, но сегодня она была холоднее, чем обычно. Он чувствовал холод кожей — не обжигающий, а медленный, как будто река по капле вытягивала тепло. Надин плыла впереди. Он видел её спину, синие волосы, разметавшиеся по воде. Она не оборачивалась. Он звал — она не слышала.
А потом он увидел берег. И мужской силуэт — тот самый, что стоял неподвижно в прошлых снах. Теперь он был ближе. И он поднял руку — не махал, а выставил ладонь вперёд, как будто говорил: «Остановись». Или: «Ещё не время». Женский голос — тот самый, который он слышал с первой ночи, — произнёс что-то неразборчивое. Слов было не разобрать, но интонация изменилась. Она звучала почти тревожно.
И на секунду — короче вдоха — вода стала прозрачной, и он увидел дно. Там, на дне, лежали страницы — сотни, тысячи страниц, исписанных одним и тем же. Он не успел прочитать. Тьма сомкнулась.
Он открыл глаза в 6:50. На минуту раньше будильника.
Сердце билось ровно, но внутри что-то дрожало. Он лежал и смотрел в потолок. Холод из сна всё ещё чувствовался. За окном светало — майское утро, влажное, душное. Интерфейс мигнул зелёным: дофамин, расписание, три новости. Он принял дофамин и встал.
И тут он почувствовал это. Липкое, холодное, влажное на внутренней стороне бедра. Он замер. Медленно опустил взгляд. Пятно на трусах. На простыне — тоже. Поллюция. В шестнадцать лет. Система должна была регулировать и это — гормоны, блокаторы, весь этот стыд. Должна была. Не сработало.
— Да блядь, — прошептал он.
Действовал на автомате: простыня в стирку, быстрый цикл, трусы туда же. Влажное полотенце, чистая одежда. Три минуты — и следов нет. Он замер у двери ванной, прислушался. Тишина. Андреа ещё не встала. Или уже ждала его на кухне. Он не знал, что хуже.
Прежде чем идти на кухню, он сел за стол. Выдвинул ящик. Достал альбом. Не чтобы рисовать — чтобы пересмотреть. Он листал страницы — медленно, одну за другой. Электрик на холме над стимпанк-городом. Электрик, рассекающий стену хлыстами. Электрик на берегу реки, с байком на кристаллах. Женская фигура с кулоном на том берегу. Мужская фигура со страницей. И последняя панель — Электрик уже по пояс в воде, идёт к тому берегу.
Алекс смотрел на неё долго. Он рисовал это, не понимая, что рисует. А теперь понял: его персонаж шёл к реке. И завтра он сам пойдёт. Не к реке — к дата-центру. Но суть та же.
Он закрыл альбом и пошёл на кухню.
На кухне пахло яичницей и кофе. Андреа сидела за столом — пистолет в кобуре на спинке стула. Перед ней стояла чашка кофе. Она смотрела на него. Не здороваясь. Просто смотрела. Алекс сел напротив. Взял яблоко. Откусил. Жевал. Андреа смотрела. Молчание затягивалось.
— В стиралку что-то кинул? — спросила она ровным голосом. — Утром? В субботу? За день до того, как планируешь исчезнуть?
Алекс поперхнулся яблоком. Закашлялся. Андреа не отвела взгляда.
— Я... ничего не кидал.
— Хм. — Она сделала глоток кофе. — Ну да. Просто решил постирать простыню в шесть утра. В субботу.
Алекс молчал. Лицо горело. Андреа поставила чашку.
— Алекс, я — детектив. Я двадцать лет вычисляю людей по паттернам. Ты только что запустил стиральную машину в шесть утра, на два часа раньше, чем когда-либо. Это не паттерн. Это крик о помощи. Или крик о том, что тебе снятся плохие сны. Или хорошие. Я не знаю. И не хочу знать. — Она отодвинула чашку. — Просто... если у тебя есть какие-то дела — сделай их. И не забудь переложить простыню в сушку. А то она там скиснет.
Она встала. Подошла к окну. Алекс сидел, глядя в стол. Ему хотелось провалиться сквозь пол.
— И, Алекс. — Пауза. — У тебя яблоко на столе. Возьми. Ты бледный.
Он взял яблоко. Сжал его в руке. Зелёное. Как всегда.
Андреа стояла у окна, и он смотрел на её спину. На тёмно-синий китель, который она носила каждый день. Она никогда не снимала его дома. Даже когда ужинала. Даже когда пила кофе. Как будто форма была частью её тела.
— Последнее время ты сам не свой, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не знаю, что ты задумал. И не хочу знать. Потому что если узнаю — мне придётся тебя остановить. Не как тёте. Как детективу-лейтенанту Молт. Поэтому ничего мне не говори. Хорошо?
— Хорошо.
— Ты никогда не говорила о своей работе.
— Ты никогда не спрашивал.
— Спрашиваю сейчас.
Андреа помолчала. Потом подошла к столу, взяла китель со спинки стула и показала шеврон. Три золотые полосы на тёмно-синем фоне. Она коснулась их пальцем — одну за другой.
— Детектив-лейтенант. Отдел по расследованию преступлений против системы. Три полосы. Двадцать лет. Один ты. — Она бросила китель обратно на спинку стула. — Когда кто-то взламывает серверы или укрывает граждан вне сети — это моё дело.
— Почему ты не говорила?
— Потому что чем меньше ты знаешь, тем легче мне тебя защищать. — Она отодвинула тарелку. — Я двадцать лет в системе. Я служу ей. Но ты — единственный родной человек, который у меня есть.
— А если придётся выбирать?
Андреа снова встала. Подошла к окну. Долго молчала. Потом сказала — не оборачиваясь:
— Твоя мать задавала тот же вопрос. Я не ответила. И её не стало.
Она повернулась. Глаза сухие, но красные — то ли от усталости, то ли от чего-то ещё.
— Иди в школу.
Алекс взял рюкзак и вышел.
В коридоре на стене висела старая карта — бумажная, выцветшая. Карта старого Нового Орлеана, ещё с трамвайными линиями. Он проходил мимо неё каждый день и никогда не замечал. Сегодня — заметил. Он вернулся на кухню. Андреа всё ещё стояла у окна.
— Чья это карта? В коридоре.
Она не обернулась.
— Старая. Не помню.
— Ты помнишь всё. Чья она?
Пауза. Потом:
— Твоей матери. Она повесила её, когда переехала сюда. За месяц до того, как исчезла. — Андреа повернулась. — Она говорила, что карты помогают не заблудиться. Не в городе — в жизни. Я не понимала тогда. Теперь — может быть, понимаю.
— Спасибо, — сказал он.
— Иди в школу.
Он вышел. Теперь он знал: карта принадлежала его матери. Она висела здесь шестнадцать лет. Он проходил мимо неё каждый день — и не замечал.
На улице пахло мокрым асфальтом. Ночью прошла гроза — короткая майская, с громом и вспышками молний над рекой. Алекс пересёк улицу и поднялся на платформу. Капсула прибыла через три минуты. Он зашёл.
Дэн сидел у левого иллюминатора. Без планшета. Руки лежали на коленях, пальцы сцеплены в замок.
— Её забрали, — сказал он вместо приветствия.
— Кого?
— Лив. Вчера вечером. Прямо из дома.
Алекс перестал дышать. На секунду. На две. Капсула тронулась, и его качнуло — или это не капсула, это у него внутри что-то качнулось. Он сжал край сиденья. Пальцы побелели. Потом выдохнул — длинно, с присвистом.
— Откуда знаешь?
— Отец видел служебную машину. Чёрный фургон. Она вышла сама. Не кричала. Просто села и уехала.
Алекс молчал. За окном проплывали опоры моста — серые, мокрые, вечные. Над водой, у самого моста, кружили две чайки.
Дэн достал планшет, открыл отцовские протоколы.
— Я пытался отследить фургон. Поздно. Система уже всё вычистила. — Он повернул экран к Алексу. Там горела одна строка: «Данные удалены». — Но кое-что я успел. Вот.
Он нажал на файл. Последняя запись о Лив — школьный профиль, ещё не стёртый. Имя. Фотография. Нейроиндекс: 58.2. Статус: «Неактивен».
— Я сохранил. Может быть, это важно.
Алекс смотрел на экран. На фотографию Лив — ту самую, где она не улыбалась. Где она смотрела не в камеру, а куда-то в сторону. Как будто уже тогда знала.
— Спасибо.
Дэн кивнул. Потом разжал руки.
— Я могу помочь. Я создал закрытый канал — через отцовские протоколы. Загрузил туда всё, что нашёл про фильм. И кое-что ещё. Если вам с Надин понадобится информация или связь — я смогу. — Он помолчал. — Слушай, а ты знал, что интерфейс ещё и педофилов вычисляет?
— Что?
— Я серьёзно. В отцовских протоколах написано. Система мониторит гормональный фон. Если у кого-то всплеск тестостерона определённого типа — интерфейс впрыскивает блокатор. Химическая кастрация в реальном времени. — Он откинулся в кресле. — Типа, ты такой думаешь о чём-то запретном, а система — хоп, и твои яйца скукоживаются. Буквально.
— И это... работает?
— Ну, педофилов на улицах не видно. Насильников — тоже. Может, система их перевоспитывает. А может, они просто больше ничего не могут. В любом случае — контроль над телом. Не только над мозгами. Над всем.
Алекс молчал. Дэн убрал планшет.
— Кстати, о контроле. Я нашёл странный лог в протоколах. «Субъект 61». «Инициализация». Я не понимаю, что это. Но сохранил. Может быть, пригодится.