Нейроиндекс 62
— Система видит не только действия, — сказал он тихо. — Она видит взгляды. Она видит мысли. — Он помолчал. — Я знаю, о чём говорю.
И ушёл, прежде чем Алекс успел спросить.
В библиотеке пахло пылью и старым клеем. Терминал в дальнем углу всё ещё работал. Он открыл даркнет-форум. Листал сообщения — и вдруг увидел его. Кто-то писал: «Они существуют. Я видел знак. Круг, перечёркнутый линией. На стене у старого порта. Это не слухи. "Колодец" — настоящий». Алекс перечитал три раза. Сохранил в закрытый файл.
Уже собираясь уходить, он заметил на полке книгу. Старую, в потрёпанной обложке. «Нейроинтерфейсы: мечта или угроза?» — 2023 год. Книга стояла корешком вглубь — он никогда не замечал её раньше. Что-то заставило его вытянуть её сегодня. Он открыл. Книга пахла пылью и временем — старым клеем, бумагой, чьими-то пальцами. На полях — пометки карандашом. Кто-то читал её до него. Кто-то, кто тоже искал ответы. «Кто я без Системы? Пустота. А что такое пустота? Свобода. А что такое свобода? Не знаю. Но я иду». На полях, рядом с пометкой «Кто я без Системы?», кто-то приписал: «Ты — это то, что ты помнишь». Алекс провёл пальцем по строчкам. Буквы были вдавлены в бумагу — кто-то писал с силой, как будто хотел, чтобы слова остались навсегда. Он не знал, чей это почерк. Но чувствовал: это важно. Он сунул книгу в рюкзак.
На большой перемене они сидели в столовой. В воздухе витал запах синтетического сыра и патриотизма. На подносах лежали мини-бургеры в форме звезды. Дэн взял коктейль «Patriot Shake» и задумчиво посмотрел на него.
— Знаешь, что я сейчас сделаю?
— Что?
— Выпью. Просто выпью. Без экспериментов. — Он сделал глоток. — На вкус как свобода. Синтетическая. Со вкусом клубники.
Алекс посмотрел на него. Ничего не сказал. Дэн отвёл глаза первым.
За отдельным столом, у окна, сидела Лив. Алекс встал и подошёл к ней.
— Ты добавила реку.
— Да. Река ведёт на север. Туда, где нет Системы. Туда, где, может быть, «Колодец».
— Ты знаешь про «Колодец»?
— Мой отец искал его. До коррекции. — Она опустила глаза. — Я не знаю, существует ли он. Но я хочу верить. Без этого — зачем рисовать?
Она достала из рюкзака сложенный лист — пожелтевший, с обтрёпанными краями. Развернула. Карта старого порта Мемфиса. С пометками от руки. Кружок. Крестик. «Здесь». Она провела пальцем по пометке и подвинула карту к Алексу.
— Если проверишь — расскажи мне. Даже если меня уже не будет здесь. Расскажи.
— Расскажу.
После уроков Алекс вышел из школы. Надин стояла у ворот — не курила, просто ждала. Увидела его. Кивнула в сторону крыши — молча, одним движением головы. Он кивнул в ответ. Она пошла за угол, к пожарной лестнице. Он — за ней.
На крыше было ветрено. Надин сидела на парапете, свесив ноги, и смотрела на город. Ветер трепал её волосы — он усилился, нёс с реки запах приближающейся грозы. Тучи над рекой сгустились, стали тёмно-синими, почти чёрными у горизонта.
— Ты пришёл.
— Ты сомневалась?
— Нет. Но я надеялась.
Она достала планшет. Экран замерцал синеватым. На паузе — стоп-кадр. Мужское лицо. Небритое. Воспалённые глаза. Он смотрел прямо в камеру — как будто сквозь неё.
— Он старый. Чёрно-белый. Голливуд, девяносто первый год. Там всего один актёр — он сидит в пустой комнате и говорит в камеру. И всё время повторяет одно слово. Как будто забыл все остальные. — Она убрала планшет. — Его запретили почти сразу. Почти все копии уничтожены. Но одна у меня есть.
— И что в нём таком?
— Завтра.
Она рассказала ему про дата-центр. Про комнату 204. Про охранников. Про резервный протокол. Про фильм, который изменит всё. Он слушал, не перебивая. Когда она закончила, он кивнул.
— Я с тобой.
— Знаю.
Она достала эмулятор — маленькую пластиковую полоску. Протянула ему.
— Держи. Временный. На час. Твоя тётя — детектив. Психоаналитик докладывает о каждом отклонении. Если мы будем обсуждать дата-центр, а ты при этом светишься в Системе — они сопоставят.
Алекс взял пластинку. Матовую. Холодную.
— Как он работает?
— Клеишь за ухо. Подменяет сигнал. Ты как будто спишь.
Она не сказала «если». Она сказала «когда».
Он приложил пластинку к виску. Лёгкое покалывание. Интерфейс мигнул красным — последнее, что Система успела зафиксировать: нейроиндекс 62.7, отклонения 15, статус активен. И погас.
Тишина в голове — настоящая, глубокая. Впервые за десять лет он слышал только собственное дыхание. Без фонового шума, без уведомлений, без голоса Системы, который всегда шептал на грани сознания. Он задержал дыхание. Прислушался. Ничего. Только ветер. Только город внизу. Только её присутствие рядом.
Он провёл рукой по виску. Пластинка была почти неощутима. Но отсутствие — он чувствовал его каждой клеткой. Как будто из головы вынули что-то, что он носил так долго, что перестал замечать. И теперь это место пустовало. Холодно. Странно. Как будто он оглох — не ушами, чем-то другим. Чем-то, что находилось глубже.
— Нравится? — спросила она.
— Странно. Как будто оглох.
— Привыкнешь.
Он помолчал. Ветер нёс запах реки. Где-то вдалеке кричала чайка.
— Почему синие волосы? — спросил он.
Она повернулась. Удивлённо.
— Что?
— Волосы. Почему синие?
Она помолчала. Потом усмехнулась.
— Никто не спрашивал. Обычно спрашивают про шрам.
— Я уже знаю про шрам. Теперь хочу знать про волосы.
— Это глупо.
— И всё же.
Она посмотрела на город. На реку.
— Моя мать красила волосы в синий. Когда я была маленькой. Говорила, что это цвет неба. Я запомнила. Когда вырезала интерфейс — покрасила. Как память. Как якорь. Единственное, что Система не может стереть.
Алекс молчал. Он смотрел на реку. Ветер нёс запах воды и приближающейся грозы. Где-то вдалеке кричала чайка.
— Красиво.
— Что?
— Цвет неба. Красиво.
Она не ответила. Но уголки губ дрогнули.
Потом она ушла. Алекс остался на крыше. Эмулятор всё ещё работал. Тишина была неестественной — как будто он стоял на краю и смотрел вниз. Он снял пластинку.
Интерфейс мигнул зелёным. Тишина кончилась. Он ожидал облегчения — как после глотка воздуха. Не дождался.
Он спустился с крыши. Пора было домой.
Дома его ждала Андреа. Она сидела на кухне, не снимая формы. Пистолет лежал перед ней.
— Садись.
Он сел.
— Ты опять встречался с ней.
— Да.
— Ты понимаешь, что я могу потерять работу? Что тебя могут забрать? Что я не смогу тебя защитить?
— Понимаю.
— И всё равно продолжаешь.
— Да.
Андреа долго смотрела на него. Потом взяла пистолет и убрала в кобуру.
— Твоя мать была такой же. Она тоже не могла остановиться. Она встретила человека, который показал ей фильм. Она сказала мне: «Андреа, если ты увидишь то, что увидела я, ты больше не сможешь служить Системе». Я не поверила. Она ушла. И не вернулась.
Алекс поднял глаза.
— Ты знаешь, что с ней случилось?
— Знаю. Но не могу рассказать. Пока. — Она встала. — Спокойной ночи, Алекс.
— Спокойной ночи.
Она ушла. Алекс остался сидеть за столом.
Он лёг в постель и закрыл глаза. Сон не шёл. Он достал из кармана патрон. Восьмой. Холодный. Тяжёлый. Он смотрел на него и думал об Андреа. О том, как она пересчитала патроны и ничего не сказала. О том, как она просто посмотрела на него и вышла. Он сжал патрон в кулаке. Потом положил на тумбочку.
Он прислушался — за окном должна была шуметь река. Миссисипи. Но сегодня она молчала. Впервые за несколько дней. Тишина была такой глубокой, что он слышал своё сердце.
Он лежал и ждал, сам не зная чего. А потом — впервые — попробовал позвать сам. Не вслух. Где-то внутри. Как будто бросил камень в тёмную воду и ждал кругов.
«Я не знаю, слышишь ли ты меня. Но если слышишь — я иду. Завтра. С ней».
Ничего. Только тишина. Только темнота. Только он один.
Но он знал: его услышали.
4
Она спускалась с крыши медленно — не из осторожности, а потому что не хотела, чтобы этот вечер кончался. На последней ступеньке остановилась. Прислушалась. Тишина. Он, наверное, всё ещё стоял там, наверху. Она не обернулась. Знала: завтра он придёт.
«Я не могу её вспомнить», — сказал он на крыше. Она знала, что это такое. Она помнила свою мать — и боялась забыть. Он не помнил. Она не знала, что страшнее.
И он спросил про волосы. Почему синие. Никто не спрашивал. Обычно спрашивали про шрам — и она отвечала коротко, отрезала тему. А он спросил про цвет. Как будто это было важно. Как будто он хотел знать не только то, что с ней сделали, но и то, кто она есть. Она рассказала — сама не зная почему. А когда он сказал «красиво», она поверила.
Она прошла через школьный двор — камеры здесь не доставали, она знала каждую слепую зону. Дальше — пустырь, заросший травой по пояс. Она коснулась её рукой — прохладная, живая. В траве стрекотали сверчки — громко, настойчиво, как будто хотели что-то доказать ночи. Она остановилась на секунду, подняла голову. Небо на западе ещё светилось — последняя полоска заката, оранжевая, почти зелёная у горизонта. Грозы не будет. Сегодня не будет.
Она вышла на Пойдрас-стрит. Город жил своей вечерней жизнью. На углу висел билборд: «НейроСфера заботится о планете. Наши серверы работают на 100% экологичной энергии. #GreenSystem #SustainableHappiness». «Они перерабатывают людей в электричество и называют это экологией», — подумала она. И пошла дальше.
На перекрёстке она замедлила шаг. Старый дом с облупившейся краской. Третий этаж. Окно, выходящее на реку. Когда-то там горел свет — жёлтый, не электрический, свечной. Мать зажигала его каждый вечер. Теперь окно было тёмным. Надин стояла и смотрела на него — минуту, две. Она не плакала. Она просто стояла. Потом отвернулась и пошла дальше.
Ржавая дыра в заборе. Ангар. Фургон стоял на месте. Она забралась внутрь. Внутри пахло лавандой и табаком. Потом вышла, открыла дверь ангара, выглянула. Никого. Только ветер с реки. Закрыла. Засов. Вернулась в фургон.
Села на койку. Достала фотографию. Девушка у дерева. Снимок был тёплым от кармана.
— Я нашла его, — сказала она тихо. Не спросила — просто сказала. И убрала обратно.
Потом развернула карту — ту самую, с пометками, которую хранила два года. Карта была старой, бумажной, с протёртыми сгибами. Две точки. Мост. Вода. Четыре мили разницы. Она провела пальцем от одной к другой — медленно, как будто шла. Задержалась на полпути. Мост. Там, у старого моста, мать нарисовала крестик. Не на воде — на суше. Там, где можно стоять. Там, где можно ждать.
— Мост, — сказала она вслух. — Сначала мост. Мать не могла ошибиться.
Она сложила карту и убрала в карман. Выбор был сделан.
Она встала, подошла к столу, взяла паяльник. Включила. Запах канифоли заполнил фургон — резкий, металлический, химический. Она вдохнула его и почувствовала, как внутри что-то успокаивается. Этот запах был её якорем. Она не могла вспомнить, когда он стал якорем. Может, в детстве. Может, после — когда руки дрожали после удаления интерфейса, и только паяльник возвращал контроль. Она не помнила. Но запах помнил.
Она разложила детали: старые платы, контроллеры, микросхемы. Руки двигались сами — пальцы знали каждое движение. Она работала, и мысли текли ровнее. О том, как он смотрел на неё — не оценивающе, а изучающе. О том, как он назвал своё имя — как будто это что-то меняло. О том, как он сказал «красиво». О том, что завтра она покажет ему фильм.
Она закончила эмулятор. Отложила паяльник. Потёрла глаза. Но вместо того чтобы лечь, вышла из ангара и пошла к реке.
Ночь была тёплой, влажной. Цикады стрекотали в кустах. Она села на перевёрнутую лодку у самой кромки воды. Достала вейп — самодельный, с паром, который быстро рассеивался в тёплом воздухе. Затянулась, глядя на воду. Миссисипи текла — чёрная, маслянистая, живая. На том берегу горели огни даунтауна.
Она думала о том, что завтра всё изменится. Или начнётся. Или кончится. Она приняла решение: покажет ему фильм. Не завтра — послезавтра. Сначала ещё одна встреча. Сначала доверие. Она проверит его. А потом — фильм. И если он поймёт... если он увидит то, что видела она...
Она докурила вейп. Посмотрела на него — маленький, самодельный, с затёртыми краями. Броня. Способ держать дистанцию. Завтра он ей не понадобится. Она размахнулась и швырнула его в реку. Тёмная вода сомкнулась. И всё.
Она вернулась в ангар. Проверила камеры вокруг — те, что она установила на подходах. Чисто. Никто не приближался. Она закрыла дверь на засов. Прислонилась к ней спиной и постояла минуту, пока дыхание не выровнялось.
Потом села на койку. Сна не было. Она смотрела в потолок фургона — в трещины на старой краске, в пятна сырости, в засохшие пучки лаванды, подвешенные над головой. Думала о нём. О том, как он слушал. О том, как он спросил про волосы. О том, как он сказал «красиво». И о том, что завтра она снова увидит его.
Она закрыла глаза. Уснуть не получалось. Мысли мешались: две точки на карте, его голос в файле, силуэт у школы, мамина рука на её плече. Она перевернулась на бок. Сжала подушку. Выдохнула медленно, как учила мать: раз, два, три. Отпустила. И только тогда — когда она отпустила всё, что держала, — сон пришёл.
И во сне она снова стояла у реки. Только теперь она была не одна. Рядом стоял он — и смотрел туда же, куда она. На воду. На тот берег. Вода была тёмной, спокойной. Она чувствовала его присутствие — тёплое, живое. Он не говорил ни слова. Просто стоял рядом. И это было правильно. Это было единственное, что имело значение.
Она шагнула вперёд. Он — за ней. Вода была холодной. Она чувствовала её кожей — даже во сне. Она знала: если они пойдут дальше, то увидят что-то важное. Что-то, что изменит всё. Она не знала, что именно. Но она знала, что не боится.
Она сделала ещё шаг. И на секунду — короче вдоха — река потекла вспять. Она увидела это краем глаза. Вода пошла вверх, против течения, против времени. Она моргнула — река снова текла как обычно. Алекс не заметил. Он просто шёл рядом.
А потом она увидела дерево. То самое — на том берегу. В его стволе была дверь. Старая, деревянная, с ржавыми петлями. Приоткрыта. Из щели тянуло холодом — не страшным, а как от сквозняка в жаркий день. Она никогда не видела эту дверь раньше. Но узнала её. Как будто ждала. Как будто знала, что однажды к ней подойдёт.
Она сделала ещё шаг. И проснулась.
Сердце колотилось. За окном — тишина. Она провела рукой по лицу — и улыбнулась. Впервые за долгое время. А потом — на секунду, короче вдоха — ей показалось, что за окном река течёт вспять. Она моргнула. Вода шла своим путём. Показалось. Или нет.
5
6:49. На две минуты раньше будильника.
Сон ещё держал его за горло. Река. Тьма. Но сегодня тьма была другой — не такой густой. Сквозь неё проступали очертания: берег, дерево, знакомая фигура. Женщина с кулоном стояла ближе, чем обычно. Он почти видел её лицо — но свет падал так, что черты ускользали. Как будто она была по ту сторону матового стекла.
Она подняла руку. Не помахала — остановила. И заговорила. Не «ты ещё не закончил» — другое. Тихо, почти шёпотом. Он не мог разобрать слов, но интонация была тёплой. Живой. Как будто она говорила: «Ты на верном пути. Продолжай».
А потом он увидел его. Мужчина с берега — из прошлых снов. Он стоял за её спиной, в нескольких шагах. В руке — страница. Белая, с текстом. Слов было не разобрать, но Алекс знал: то, что написано на этой странице, — важно. Может быть, важнее всего. Мужчина посмотрел на Алекса. Кивнул — не подзывая, не прощаясь, просто подтверждая: ты на верном пути.
А потом сверху, из-за кромки деревьев, упал голос:
— Пора.
Интерфейс мигнул. Зелёный. Дофамин. Капсула на тумбочке. Он проглотил, не глядя. Тёплая волна — слабее, чем вчера. Рейтинг: 62.7. Без изменений.
Он сел за стол. Альбом. Последняя страница. Электрик уже по пояс в воде — идёт к тому берегу. Алекс взял карандаш и дорисовал мужскую фигуру со страницей в руке. Закрыл альбом.
Он плеснул водой в лицо и поднял глаза к зеркалу. Волосы потемнели ещё сильнее — теперь пепельный оттенок спустился ниже, почти до середины. Ещё несколько дней — и никто не назовёт его светлым. Он коснулся пряди пальцами — она была его. И не его. Как будто кто-то выкручивал яркость — медленно, день за днём.
Пошёл на кухню.
Кухня. Запах яичницы с беконом. Андреа у плиты. Пистолет на столе. Восемь патронов — все вместе. Восьмой больше не лежал отдельно.
— Садись. Ты возьмёшь вилку и съешь нормальный завтрак. Я не спрашивала.
Они ели молча. Андреа смотрела в окно. Алекс смотрел в тарелку.
— Ты серьёзно будешь сидеть со мной, пока я ем?
— Буду. Пока не увижу пустую тарелку. Ты ешь одни яблоки уже полгода. У тебя кожа да кости.
Когда тарелка опустела, она кивнула и убрала её в мойку.
— Вот так. Можешь идти.
— Спасибо за завтрак.
— Не благодари. Просто ешь. Ты мне нужен живым.
Он встал из-за стола. У двери обернулся.
— Ты что-то знаешь? О ней?
Андреа не обернулась.
— Пока нет. Но узнаю.
— И что тогда?
— Тогда посмотрим. Иди в школу.
Капсула. Дэн сидел у левого иллюминатора, листал планшет.
— Ты сегодня какой-то задумчивый.
— Выспался плохо.
— Врёшь. Ты видел её. Девушку-призрака. Ты о ней думаешь. У тебя лицо человека, который думает о девушке. Я знаю это лицо. Ты с ним ходишь уже третий день.
Алекс посмотрел на Миссисипи внизу. Вода была коричневой, тяжёлой. И на секунду — короче вдоха — ему показалось, что она течёт вспять. Он моргнул. Река шла своим путём. Показалось.
Он отвёл взгляд от окна. Дэн листал планшет. В капсуле пахло озоном.
— Слушай, — сказал Алекс, — а ты что-нибудь слышал про старые фильмы? Запрещённые. Девяностых годов.
Дэн ухмыльнулся.
— Девяностых? Запрещённые? Ты имеешь в виду порнуху?
— Нет. Я серьёзно.
— Я тоже серьёзно. Что ещё запрещали в девяностых? «Титаник»? Его вроде до сих пор крутят по праздникам. — Он помолчал. — Хотя, если подумать, порнуха девяностых — это уже археология. Представь: кассеты. Видеомагнитофоны. Люди реально стояли в очередях, чтобы посмотреть, как кто-то... ну, ты понял.
— Ты можешь не развивать эту тему?
— Могу. Но не хочу. Ты же знаешь, я специалист по всему запрещённому. — Он откинулся в кресле. — Ладно, шучу. Если серьёзно — кроме того, что Ликвидатор говорил про какой-то фильм, я ничего не знаю. Но если он существует, его наверняка стёрли отовсюду. Система не любит, когда что-то объясняют без её разрешения.
— Значит, если он есть, его нужно искать не в сети.
— В офлайне? На физическом носителе? — Дэн хмыкнул. — Добро пожаловать в двадцатый век.
Реклама в капсуле: «Freedom Boost Plus — новая формула с витамином D. Потому что свобода должна быть солнечной. #SunshineFreedom».
— Солнечной, — повторил Дэн. — В тюбике. С витамином D.
— Я верю в химию. Остальное — маркетинг.
— Ты становишься циником.
— Я становлюсь реалистом.
Над рекой, у самых опор моста, кружили две чайки. Белые точки на фоне серого неба. Алекс проводил их взглядом. Они не исчезали. Просто кружили. Как будто ждали.
Школа. Холл. Флаг. Табличка «Одобрено Министерством счастья».
Проходя мимо пустого класса истории, Алекс заглянул внутрь. Кроу сидел за столом и смотрел в стену. Не двигался. Перед ним лежала открытая книга — но он не читал. Его пальцы лежали на странице, не переворачивая. Он просто сидел и ждал, когда коридоры опустеют.
Алекс остановился в дверях. Кроу не обернулся, но, кажется, почувствовал его взгляд.
— Мистер Молт, — сказал он, не поворачиваясь.
— Я просто проходил мимо.
Кроу помолчал. Потом сказал — тихо, как будто самому себе:
— Завтра, да? Что бы вы ни задумали — завтра. Я знаю, что вы не скажете мне, что именно. — Он наконец повернулся. Его глаза были уставшими, но спокойными. — Будьте осторожны, мистер Молт. И возвращайтесь.
Алекс смотрел на него. На человека, который сел и перестал рисовать. На человека, который ждал в пустом классе, пока коридоры опустеют. На человека, который приучил себя не видеть.
— Я вернусь, — сказал он.
Кроу кивнул. Отвернулся к окну. Алекс пошёл дальше.
Лив сидела на том же месте, но сегодня не рисовала. Она смотрела на него. Прямо. Без страха. Как будто хотела что-то сказать — и не говорила. Когда он проходил мимо её парты, она чуть подалась вперёд — и её пальцы скользнули по его руке. На секунду. Коротко. В его ладони оказался сложенный листок.
Он не остановился. Только сжал бумагу в кулаке и пошёл дальше. Она проводила его взглядом.
Литература. Миссис Грин бубнила о гражданской поэзии. Дэн подвинул планшет: «Ты сегодня мыслями не здесь». Алекс написал: «Я сегодня мыслями на крыше». «Опять эта?» «Да». «Смотри не свались».
Миссис Грин вызвала его к доске. Он ответил — кажется, правильно. Она пометила в планшете. Но когда он уже садился, добавила — громче обычного, так, чтобы слышали все:
— Мистер Молт, вы думаете, что вы умнее Системы? Многие так думали. И где они теперь?
Когда прозвенел звонок и ученики потянулись к выходу, она подняла глаза — коротко, на секунду. Шёпот:
— Будьте осторожнее, чем они.
После уроков они с Дэном пошли к «Антуану». На старом дубе у школьной ограды сидели две сороки. Чёрные, с синеватым отливом на крыльях. Обе смотрели на него. Не мигая.
Алекс замер. Птицы наклонили головы — синхронно, как будто репетировали. Он моргнул. Сороки исчезли. Или ему показалось.
— Ты чего? — Дэн обернулся.
— Ничего. Птицы.
— Какие птицы?
Алекс покачал головой. Дэн не видел.
Они шли через город. Майское солнце. Духота. Капсулы над рекой. Очередь в клинику — длиннее, чем вчера. Камера на углу Пойдрас и Мариньи повернулась. Раньше не поворачивалась. Он не сказал Дэну. Просто пошёл дальше.
«У Антуана» — полуподвал без голографического меню, без датчиков дофамина, без Системы. Антуан кивнул им и начал жарить бургеры, не спрашивая заказа. За стойкой, среди бутылок с колой, стояла бутылка виски — старая, запылённая. Антуан держал её не для всех. Только для тех, кто не верит в Freedom Boost.
— Ты сегодня какой-то... не здесь, — сказал Дэн, размешивая колу соломинкой. — Как будто уже ушёл.
Алекс не ответил. Дэн посмотрел на него и отвёл глаза.
— Как думаешь, — сказал он, меняя тему, — если бы мы родились в другое время, мы бы дружили? Без всего этого.
— Не знаю. Может, и прошли бы мимо.
— А мне кажется, нет. Мы оба... — он замолчал. — Мы оба не умеем притворяться.
— И чем бы мы занимались?
— Тем же самым. Сидели бы в забегаловке, ели бургеры и спорили о какой-нибудь херне. Только без страха, что за нами следят.
Антуан принёс по коле — за счёт заведения.
— Вы хорошие ребята. Не часто такие заходят.
Алекс заметил на стене за стойкой знак — круг, перечёркнутый линией. Антуан проследил за его взглядом. Ничего не сказал. Просто кивнул — чуть заметно, одними глазами.
На улице Дэн хлопнул его по плечу и задержал руку на секунду дольше, чем обычно.
— Если что — я буду следить за новостями.
Алекс посмотрел на него. Дэн не улыбался.
— Я знаю, — сказал он.
Дэн кивнул и запрыгнул в капсулу. Алекс остался на платформе, глядя, как белая полоса уходит над рекой. Над водой, у самого моста, кружили две чайки. Белые точки на фоне серого неба. Они не исчезали. Просто кружили.
Медицинский центр НейроСфер. 15-й этаж. Кабинет Хоуп Мендисон.
Кабинет пах лавандой и чем-то сладким. Хоуп сидела в кресле, планшет перед ней.
— Ты выглядишь... иначе, Алекс.
— Не выспался.
— Нет. Не это. — Она сняла очки. — У тебя взгляд изменился. Раньше ты смотрел как человек, который ищет. Теперь ты смотришь как человек, который нашёл.
Алекс промолчал.
— Интерфейс фиксирует фазы сна. Ты просыпаешься раньше будильника. Каждую ночь. На несколько минут. Это началось неделю назад. Это не похоже на бессонницу. Я не знаю, что это. Но ты знаешь. И ты мне не скажешь.
Алекс промолчал.
Хоуп посмотрела на него долго. Потом достала из ящика стола маленький предмет — старую батарейку для нейроинтерфейса, списанную, но ещё хранящую заряд. Положила на стол между ними.
— Если твой эмулятор откажет — эта батарейка даст тебе час. Не больше. Но час.
Алекс посмотрел на батарейку. На Хоуп. На фотографию девочки с хвостиками.
— Почему вы это делаете?
Хоуп взяла планшет, перевернула экраном вниз — и на секунду, машинально, коснулась пальцем рамки с фотографией. Той самой, где девочка с хвостиками.
— Потому что однажды я не помогла кое-кому. И этот кое-кто не вернулся. — Она подвинула батарейку к нему. — Иди. И будь осторожен. Хорошо?