Нейроиндекс 62
Алекс посмотрел на него.
— Ты рискуешь.
— Лив забрали просто за то, что она помнила своего отца. — Дэн встретил его взгляд. — Опасность уже здесь. Лучше я буду что-то делать, чем сидеть и смотреть, как забирают одного за другим.
Алекс кивнул. Горло перехватило — он не мог сказать «спасибо». Просто кивнул.
Школа встретила их обычной тишиной. Ученики в холле сидели, уткнувшись в интерфейсы. Челюсти двигались синхронно — синхронизация приёма пищи снова работала. На стене висело объявление: «Завтра — День Единства. Все граждане приглашаются на церемонию синхронного пения гимна Системы. Явка обязательна. #UnitedWeSmile».
Дэн толкнул Алекса локтем.
— Завтра будешь петь гимн?
— Завтра меня здесь не будет.
Дэн посмотрел на него. Ничего не спросил. Просто кивнул.
В классе всё было как всегда. Почти. В третьем ряду, у окна, стоял пустой стул.
Алекс остановился в дверях. Смотрел на стул. Никто не обсуждал исчезновение Лив. Никто не спрашивал, где она. Система уже вычистила упоминания из общих чатов, из расписания, из списков. Как будто её никогда не было.
Он подошёл к столу Лив. Провёл пальцем по столешнице. Там были царапины — тонкие, глубокие, от её ногтей. Маршрут. От школы до реки. От школы до реки. Десятки раз. Он достал ручку. На секунду замер. Потом дорисовал линию — от реки дальше. За мост. На север. Туда, где не было системы. Туда, где, может быть, был «Колодец». И в конце написал одно слово: «Помню».
Он сел за парту. Закрыл интерфейс. Посмотрел на пустой стул.
На уроке миссис Грин бубнила что-то про гражданскую поэзию. Дэн подвинул к нему планшет:
«Ты как?»
Алекс помедлил, потом написал:
«Она просто рассказала мне про отца. И про карты. Этого хватило».
Миссис Грин вызвала Алекса к доске. Он не услышал вопроса. Он смотрел на пустой стул в третьем ряду — и видел карты. Невидимые. Нарисованные ногтями на столешнице. Маршруты, которые теперь вели дальше, чем она успела. Дэн толкнул его локтем.
— Мистер Молт?
— Извините, — сказал он. — Я не расслышал.
— Я заметила. — Она пометила что-то в планшете. — Останетесь после урока.
После урока, когда класс опустел, миссис Грин подошла к нему — не вплотную, на шаг дальше, чем обычно.
— Я знаю, что вы делаете, мистер Молт. Не говорите мне. Просто знайте: когда они приходят за вами — а они приходят — не бегите. Бег — это признание. Стойте и улыбайтесь. Это единственное, что они не могут стереть.
Она отпустила его, не дожидаясь ответа. Алекс вышел в коридор.
Он вышел из школы и свернул не к платформе, а в переулок — короткий путь, которым он ходил последние две недели. Переулок был пуст, если не считать мусорных баков и старого матраса, который здесь лежал, кажется, всегда.
А потом он услышал крик.
Не крик — смех. Двое парней и девушка. И глухой звук ударов.
Он замедлил шаг. За углом, у кирпичной стены, трое — старше Алекса, крепче. Двое парней держали человека, прижатого к стене. Девушка стояла перед ним — высокая, с короткими крашеными волосами и улыбкой, от которой хотелось отвести взгляд. В руке у неё был фаллоимитатор на батарейках — длинный, чёрный, с ремнём, дёргающийся и жужжащий. Она медленно, почти лениво водила им по лицу жертвы.
— Ну что, Кроу-педофил, — тянула она, растягивая слова, — может, тебе это нравится? Может, ты этого хотел? Ты же на нас смотришь. Ты же нас хочешь. Ну так получи.
Кроу молчал. Его очки съехали набок. Губа была разбита.
Один из парней рванул его за ремень. Другой заржал. Девушка наклонилась ближе — почти к самому лицу — и прошептала, но так, что Алекс услышал:
— Давай, учитель. Покажи, на что ты способен.
Парень за спиной Кроу уже расстёгивал ему ремень, стаскивая штаны.
— Ща мы тебе покажем, как это — когда по-настоящему, — хмыкнул он, перехватывая фаллоимитатор у девушки. — В этот раз не в лицо. В этот раз — в задницу. Будет знать, как на детей заглядываться.
Алекс не думал. Он просто шагнул вперёд.
— Отойдите от него.
Все трое обернулись. Девушка подняла бровь — удивлённо, почти весело.
— О, глядите. Защитничек. Ты его адвокат? Или тоже по мальчикам?
Алекс ударил первым — не в лицо, в горло. Тот, что держал фаллоимитатор, захрипел, выронил его, схватился за шею. Второй парень рванулся к Алексу — удар в бок, резкая вспышка боли. Алекс упал на колено. Девушка отступила на шаг, но оружие подбирать не стала. Она смотрела на Алекса с интересом — не испуганная, а оценивающая.
— А ты смелый, — сказала она. — Или глупый. Я ещё не решила.
Она замахнулась ногой — но тут взвыла сирена.
Короткий вой, вспышка синего света в конце переулка. Патрульный фургон.
— Бля, патруль, — бросил парень, всё ещё держась за горло. — Валим.
Девушка посмотрела на фаллоимитатор на земле, потом на Алекса — долго, запоминая.
— Ещё увидимся, защитничек.
И они исчезли. Топот ног. Тишина.
Алекс поднялся. Плечо горело. Кроу сидел у стены, прижимая к груди разорванный рукав. Штаны были спущены до колен — он даже не пытался их поднять. Очки валялись в стороне — одно стекло треснуло. Он не плакал. Просто сидел и смотрел на жужжащую штуку на асфальте, которая всё ещё дёргалась.
Алекс отвернулся на секунду — дал ему время натянуть штаны. Когда он повернулся, Кроу уже застегнул ремень. Медленно, как будто каждое движение стоило ему всей оставшейся силы.
— Вставайте, — сказал Алекс. Он наступил на фаллоимитатор — тот хрустнул и затих. — Я провожу вас.
Кроу поднял глаза. В них не было ни стыда, ни благодарности. Только усталость. Такая глубокая, что Алекс на секунду отвёл взгляд.
Кроу жил в трёх кварталах от школы — старая квартира с облезлыми обоями и запахом пыли. Он не стал зажигать верхний свет — только лампу на столе. Алекс сел на стул. Кроу остался стоять у окна, спиной к нему.
— Вы знаете, что это такое — «группа риска»? — спросил он.
— Нет.
— Это когда система решает, что ты можешь совершить преступление. Не совершил. Можешь. — Он повернулся. — Два года назад я вёл урок. Обычный урок. Девушка в первом ряду — Мэгги, кажется, или Меган — подняла руку. Я посмотрел на неё. Просто посмотрел. И интерфейс зафиксировал всплеск гормонов. Микроскопический. Доли процента. Но система не ошибается. Вы это знаете.
— Знаю.
— Она не ошибается, но она не различает. Для неё мысль равна действию. Желание равно преступлению. — Он снял треснутые очки, посмотрел на них. — Меня вызвали. Сказали: вы представляете угрозу. Вы — в группе риска. Если повторится — коррекция. Я перестал смотреть на учениц. Вообще. Я приучил себя не видеть их. Отворачиваться, когда они входят. Садиться так, чтобы видеть дверь. — Он надел очки. — Но они всё равно пришли. Не система. Люди. Те, кто знает. Те, кому система сказала.
Алекс молчал.
— Меня уволили из трёх школ. Жена ушла. Друзей нет. Я сижу в пустом классе и жду, пока коридоры опустеют. Вот что делает система, мистер Молт. Она наказывает за то, кем ты мог бы стать. Не за то, кем ты стал.
Кроу подошёл к столу. Выдвинул ящик — не тот, что в классе, домашний. Достал старый, потёртый конверт.
— Я знал вашу мать.
Алекс замер.
— Катрин Молт. Она была моей ученицей. Давно. Ещё до того, как всё это... — он обвёл рукой комнату, себя, свои очки. — Она тоже рисовала. Не так, как вы, — другое. Но она рисовала. И однажды она сказала мне: «Мистер Кроу, я знаю, что система лжёт. Я знаю, что есть способ её остановить». Я не поверил. Я сказал ей сидеть тихо. Она не послушалась.
Он протянул конверт Алексу.
— Это её. Я хранил его шестнадцать лет. Она оставила его мне перед тем, как уйти. Сказала: «Если я не вернусь — отдайте его Алексу. Когда он будет готов».
Алекс взял конверт. Бумага была жёлтой, хрупкой на ощупь. Внутри — сложенный листок. Он развернул его. Рисунок. Женщина с серебряным кулоном на цепочке стоит у реки и смотрит на противоположный берег. Тот же образ, что он видел во сне. Тот же, что рисовал сам. Только в углу — подпись, мелким, убористым почерком: «Я тебя жду».
— Она знала, — прошептал Алекс. — Она всё знала.
— Знала, — сказал Кроу. — И она не сдалась. Я — сдался. — Он посмотрел на Алекса. — Не повторяйте мою ошибку, мистер Молт. И не повторяйте её. Найдите свой путь.
Алекс сложил рисунок. Убрал в карман — туда же, где лежал патрон.
— Я вернусь, — сказал он.
Кроу покачал головой.
— Не обещайте. Просто... идите. Завтра. Что бы вы ни задумали — идите.
Алекс встал. У двери обернулся. Кроу стоял у окна — прямой, как на уроке. Только плечи чуть опущены.
— Спасибо, — сказал Алекс.
Кроу не ответил.
Алекс вышел из дома Кроу. В кармане лежал рисунок матери. В другом — патрон. Завтра — дата-центр. Сегодня — последний день.
Надин ждала его у подъезда. Стояла, прислонившись к ржавой двери, и смотрела на небо. Тучи сгущались.
— Как ты меня нашла?
— Эмулятор. Ты светишься, даже когда не светишься. — Она помолчала. — Лив. Я знаю.
— У тебя везде источники?
— Вроде того. — Она помолчала. — Это не твоя вина.
— Я знаю. Но я мог сделать больше. Я должен был. А я просто дал ей ручку.
Надин посмотрела на него.
— Ты дал ей больше, чем ручку. Ты дал ей память. Ты обещал запомнить. Этого система не может стереть. — Она помолчала. — Поверь мне. Я знаю. Я видела, что коррекция делает с людьми. С моей матерью. Она вышла — и не узнала меня. Я не хочу, чтобы кто-то смотрел на меня и не узнавал.
Алекс кивнул.
— Ты голоден? — спросила Надин.
— Что?
— Голоден, спрашиваю. Есть хочешь?
— Ну... да. Наверное.
— Тогда пошли. Я знаю одно место.
— «У Антуана»?
Надин кивнула. Они пошли через город.
«У Антуана» встретил их запахом жареного лука и старого джаза. Антуан кивнул Алексу как старому знакомому, потом перевёл взгляд на Надин.
— А это кто?
— Это Надин, — сказал Алекс.
— Подруга?
— Скорее, начальница.
Антуан усмехнулся и ушёл на кухню. Надин села за дальний столик — спиной к стене, лицом к выходу. Алекс сел напротив.
— Ты всегда так садишься?
— Привычка.
— Прячешься?
— Контролирую. Разница есть.
Она заказала кофе. Алекс — бургер. Они сидели молча, глядя друг на друга. За окном темнело. Антуан включил старый приёмник — полился блюз.
— Почему ты всё это делаешь? — спросил Алекс. — Ты живёшь вне системы два года. Ты могла бы просто свалить на север, найти «Колодец» и забыть обо всём. Но ты ищешь таких, как я. Зачем?
Она отложила бургер. Посмотрела на него.
— Потому что я не хочу быть одна.
— Ты могла бы найти кого угодно. Почему именно я?
— Потому что ты — не «кто угодно». Ты — тот, кто не побежал докладывать. Ты — тот, кто рисует. Ты — тот, кто спрашивает, почему синие волосы.
— Это не ответ.
— Это ответ. Просто ты его не принимаешь.
Она допила кофе и поставила чашку на стол.
— Завтра. В шесть утра. У старого моста. Я собрала эмулятор. Постоянный. Активируешь перед входом. — Она помолчала. — После этого обратной дороги не будет. Ты понимаешь?
— Понимаю.
Она протянула ему маленький пластиковый прямоугольник. Матовый. Без маркировки.
— Хорошо. Тогда до завтра.
Они вышли из кафе. У двери Надин на секунду задержалась — не обернулась, просто остановилась. Как будто хотела что-то сказать. Или запомнить. Потом пошла дальше. Алекс смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом.
Дома его ждала Андреа. Она сидела на кухне, не снимая формы. Пистолет лежал перед ней.
— Садись.
Он сел. Она долго смотрела на него. Потом сказала:
— Я не буду спрашивать. Ты всё равно не ответишь.
Алекс молчал. Андреа взяла пистолет и убрала в кобуру.
— Твоя мать оставила мне ключ. Не этот, — она коснулась ключ-карты на столе, — другой. От старого терминала. Она сказала: «Если я не вернусь, отдай его Алексу. Когда он будет готов». Я не отдала. Подумала — рано. А теперь, кажется, опоздала.
Алекс поднял глаза.
— Ты знала? Ты знала про фильм — и молчала?
— Знала. И молчала. Потому что если бы я сказала тебе — ты бы начал искать. И закончил бы так же, как она.
— Может быть. А может быть — нет.
Андреа встала. Подошла к окну.
— Твоя мать верила, что фильм — ключ. Что если показать его людям — система рухнет. Она пыталась. У неё не получилось. — Она повернулась. — У тебя — может получиться. Но я не смогу тебя защитить. Когда это случится — я буду по другую сторону.
Она достала из кармана старую ключ-карту — потёртую, с выцветшей голограммой. Протянула ему. Её пальцы не сразу разжались. Как будто ключ-карта приросла к ладони за шестнадцать лет.
— Возьми. Может, пригодится.
Алекс взял ключ-карту. Металл был тёплым — она держала её в руке.
— Я вернусь, — сказал он.
— Я знаю, — она не обернулась. — Спокойной ночи, Алекс.
— Спокойной ночи.
Она ушла. Алекс остался сидеть за столом. Сжал ключ-карту в кулаке. Потом сунул в карман — туда же, где лежал патрон и рисунок матери.
Ночь. Постель. Три предмета на тумбочке: патрон, ключ-карта, рисунок. Алекс смотрел на них. Завтра в это время его здесь не будет. Или не будет его.
Он прислушался — за окном должна была шуметь река. Миссисипи. Но сегодня она молчала. Тишина была такой глубокой, что он слышал своё сердце.
«Завтра», — подумал он. И провалился в сон.
8
Она закрыла дверь.
Алекс остался в гостиной — она слышала, как он сидит в темноте. Не включает свет. Просто сидит. Она знала эту привычку — он делал так с детства. Когда что-то не мог решить. Когда что-то не мог понять. Когда прощался.
Она не обернулась. Если бы обернулась — вернулась бы, села рядом и сказала то, чего говорить не должна. А она не могла. Не имела права. Не как тётя. Как детектив-лейтенант Молт.
Она поднялась в свою комнату. Закрыла дверь. Подошла к тумбочке — старой, с облупившимся лаком. Открыла верхний ящик. Там, под стопкой старых отчётов, лежал маленький голографический проектор. Она включила его. Над ладонью замерцал синеватый свет — и появилось лицо.
Катрин.
Молодая. С длинными волосами. В светлом платье. Она смеялась — без звука, только движение губ. А потом заговорила — голос, записанный много лет назад: «Андреа, ты слишком серьёзная. Мир не рухнет, если ты улыбнёшься».
Андреа смотрела на голографию. Протянула руку — почти коснулась. И отдёрнула. Она делала так каждый раз. Каждый раз почти касалась — и каждый раз останавливала себя. Не могла. Не имела права.
На секунду — короче вдоха — ей показалось, что голограмма моргнула. Она замерла. Нет. Просто свет. Просто усталость. Выключила, убрала в ящик. Посидела минуту — и достала снова. Включила.
— Он похож на тебя, — сказала она. — Такой же упрямый. Такой же смелый. Вчера он спросил меня, не ошибается ли система. Ты спрашивала то же самое. За месяц до того, как исчезла. Я не ответила тебе. Ему — ответила. Может быть, поэтому он ещё здесь. А тебя уже нет.
Голограмма молчала. Катрин смеялась — беззвучно, вечно.
— Ты бы простила меня? За Систему. За то, что не пошла с тобой. За то, что врала ему, что ты вернёшься. Я не смогла спасти тебя. Но его — спасу. Чего бы это ни стоило.
Она выключила проектор. Убрала в ящик. Но перед этим — на секунду задержала его в руке. Вспомнила тот день. Последний разговор с Катрин. Сестра стояла у двери — уже в пальто, уже готовая уйти. За окном шёл дождь — такой же, как сегодня. Катрин заварила ромашковый чай. Андреа помнила запах — сладковатый, травяной. Она до сих пор не могла пить ромашковый чай. Каждый раз, когда чувствовала этот запах, вспоминала тот день.
«Ты совершаешь ошибку, — сказала Андреа. — Система тебя найдёт».
Катрин улыбнулась — той самой улыбкой, которая теперь жила в проекторе. «Может быть. Но я хотя бы попробую. А ты — оставайся здесь. Служи своей системе. Может быть, однажды ты поймёшь». Она ушла. Андреа не остановила её. Не пошла за ней. Осталась. Служила. Ждала. И через месяц получила сообщение: «Предположительно погибла при попытке к бегству. Тело не найдено». Она искала два года. Ничего.
И теперь Алекс стоял на том же пороге. С той же улыбкой. С той же решимостью. И Андреа знала: она не остановит его. Не потому что не могла. А потому что не имела права.
Она подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Женщина в форме. Три золотые полосы. Двадцать лет службы. Она смотрела на своё отражение и пыталась вспомнить, когда в последний раз спрашивала себя: «А что я сама думаю о системе?» Не как детектив-лейтенант. Как Андреа. Как сестра. Как тётя. Она не могла вспомнить. Может быть, никогда и не спрашивала.
Она расстегнула китель. Сняла его. Повесила на спинку стула. Без формы она чувствовала себя голой — не физически, а как-то иначе. Словно вместе с тканью с неё снимали двадцать лет приказов, протоколов и допросов. Она посмотрела на себя в зеркало ещё раз. Теперь на неё смотрела просто уставшая женщина с красными глазами. Не детектив-лейтенант. Просто Андреа.
Она достала пистолет. «Хеклер-Кох». Табельный. Она чистила его каждое утро — ритуал, который помогал ей думать. Но сегодня он не помогал. Она разобрала его. Протёрла затвор. Смазала механизм. Собрала. Всё это — на автомате. Пальцы делали привычную работу, а мысли были далеко.
Патроны. Восемь штук. Она пересчитала их — и замерла на восьмом. Том самом, который откладывала отдельно во вторник. Тогда она ещё сомневалась. Теперь она знала: не сможет остановить. Он пойдёт. Как пошла его мать. Как пошли все, кто видел фильм.
Она положила восьмой патрон к остальным. Ровный ряд. Восемь штук. «Если дойдёт до худшего — я буду стрелять. Но не в него. Никогда — в него».
Она подошла к окну. Миссисипи текла внизу — чёрная в темноте, с отблесками далёких огней даунтауна. Она смотрела на реку каждый вечер. Двадцать лет. С тех пор, как переехала в эту квартиру после смерти сестры. Она взяла Алекса к себе — ему было шесть, он ещё не понимал, что мать не вернётся. Он спрашивал: «Когда мама придёт?» Она отвечала: «Скоро». Она врала. Она врала ему год. Два. Пока он не перестал спрашивать.
Теперь он вырос. Теперь он задавал другие вопросы. И уходил — так же, как его мать.
Она думала о системе. О том, что двадцать лет служила ей — и теперь готова была предать. Не из любви к Алексу. Из любви к Катрин. Потому что если она не спасёт сына своей сестры — всё, что она делала эти двадцать лет, было зря.
Она отошла от окна. Но не легла. Она спустилась в гостиную, где они сидели с Алексом час назад. Включила терминал. Открыла его файл — тот самый, который вела система. Алекс Молт. Шестнадцать лет. Отклонения: пятнадцать. Последнее — спор на уроке, прямой вызов авторитету системы. Статус: «Под наблюдением». Рекомендация: «При следующем отклонении — внеплановая коррекция».
Система уже знала. Она не просто наблюдала — она ждала. Ещё одно отклонение — и Алекса заберут. Клиника, три дня, сертификат с голограммой. И он выйдет оттуда пустым. Как тот парень с Марком Аврелием. Как все.
Она пролистала историю его запросов — система хранила это с самого подключения. В шесть лет: «когда мама придёт». В восемь: «почему я не могу её вспомнить». В десять: «как удалить интерфейс». В двенадцать: «что такое коррекция». В четырнадцать: «Колодец». В шестнадцать: «Надин». Запросы были короткими, но Андреа видела за ними то, чего не видела система: мальчик рос и переставал верить. И каждый раз, когда он задавал вопрос, она была где-то рядом — и молчала.
Андреа закрыла файл. Открыла другой — Надин. Семнадцать лет. Интерфейс удалён два года назад. Местонахождение неизвестно. Статус: «Вне системы. Разыскивается». И пометка: «Субъект представляет угрозу. При обнаружении — немедленная коррекция или ликвидация».
Ликвидация. Не коррекция. Смерть. Система не собиралась её лечить. Система собиралась её стереть.
Андреа перевела взгляд с файла Надин на файл Алекса. Две матери. Две дочери и сын. Катрин ушла — и её не стало. Мать Надин прошла коррекцию — и перестала узнавать дочь. Обе исчезли. Но дети остались. И теперь они шли по тому же пути. «Я не смогла спасти сестру, — подумала Андреа. — Но, может быть, смогу спасти их. Обоих».
Она закрыла оба файла. Посидела минуту в темноте.
Потом встала. Подошла к балконной двери. Вышла. Ночной воздух был влажным и тёплым — майская духота не спадала даже после полуночи. Она смотрела на реку. На том берегу горели огни даунтауна. Где-то там, в одном из списанных ангаров, сейчас сидела девушка с синими волосами — та, кого система приказала ликвидировать. А в соседней комнате спал Алекс — или притворялся, что спит.
Завтра она наденет форму. Возьмёт оружие. Встанет в строй. И он увидит её — не как тётю, а как врага. Эта мысль ударила её под дых. Она сжала перила балкона так, что побелели костяшки.
«Я не смогу выстрелить в него, — подумала она. — Но смогу ли я выстрелить в того, кто будет стрелять в него?»
Она не знала ответа.
Она вернулась в дом. Прошла по коридору — медленно, как будто каждый шаг имел вес. Остановилась у карты Нового Орлеана — той самой, что повесила Катрин. Старая, бумажная, с трамвайными линиями, которых уже не существовало. Андреа провела по ней рукой — по выцветшим линиям, по старым названиям. «Ты ушла, — подумала она. — И он уходит. И я не могу вас остановить. Но я могу сделать так, чтобы он выжил. Чего бы это ни стоило».
Она подошла к двери Алекса. Дверь была приоткрыта. Она заглянула. Алекс спал — или притворялся, что спит. На столе горела лампа. Рядом лежал раскрытый альбом.
Она вошла — тихо, стараясь не скрипеть половицами. Посмотрела на рисунок. Электрик стоял по пояс в воде и шёл к тому берегу. На том берегу — две фигуры. Женщина с кулоном и мужчина со страницей. Андреа не знала, кто они. Но она узнала реку. Миссисипи. Ту самую, на которую смотрела каждый вечер.
Она закрыла альбом. Достала из кармана старую фотографию — бумажный снимок. Катрин, Андреа и маленький Алекс на набережной. Ему здесь пять. Он держит мороженое и смеётся. Андреа смотрит в камеру серьёзно — как всегда. А Катрин смотрит на Алекса. И улыбается.
Андреа провела пальцем по снимку. Потом положила его поверх альбома. «Пусть у него будет. Там она смотрит на него. Там она ещё жива».
Она поднялась в свою комнату. Села на кровать. Сна не было. Она смотрела в потолок и слушала реку. Шум воды — мерный, спокойный, как дыхание. Как сердцебиение города, который не спал никогда.
Она не знала, что он тоже не спит. Но она чувствовала это. Как чувствуют тепло от печи, которая уже остыла, но ещё хранит его.
«Она не вернулась. Но он — не она. Он вернётся».
Река шумела. Она закрыла глаза.
9
Алекс проснулся в 6:51. Ровно в будильник.
Сна не было. Никакого. Он лежал и пытался вспомнить — хоть что-то. Река? Голос? Холод? Ничего. Пустота. Как будто та часть его, которая спала и видела сны, отключилась за ненадобностью. Или замерла в ожидании.
Интерфейс мигнул зелёным. Дофамин. Последняя пятница мая. Он принял — и вдруг поймал себя на мысли, что, возможно, делает это в последний раз. Он лежал и слушал тишину в голове — не ту, что будет после эмулятора, а обычную, системную. Фоновый шум протоколов, уведомлений, расписания. Он знал, что скоро её не будет. И эта мысль не пугала. Странно успокаивала.
Он встал, подошёл к окну. Миссисипи текла как всегда — коричневая, широкая, сонная. На том берегу билборд переливался стандартным утренним приветствием. Очередь в клинику уже выстроилась. Он смотрел на всё это — и впервые ничего не чувствовал. Ни раздражения. Ни тоски. Просто пустоту.
Он не стал проверять социальный рейтинг. Впервые за полгода — не стал. Зачем? Через час он исчезнет из Системы. Рейтинг, отклонения, дофамин — всё это останется здесь, в городе, который он покидает.
Он подошёл к столу, выдвинул ящик, достал альбом. Не чтобы рисовать — просто чтобы посмотреть. Открыл на последней странице. Электрик стоял по пояс в воде, и на том берегу его ждали двое: женщина с кулоном и мужчина со страницей. Алекс взял карандаш и на полях, в самом низу, написал: «Если вы это читаете — я не вернулся. Альбом не выбрасывайте. Там Электрик. Он ещё не дошёл». Закрыл альбом и убрал в рюкзак.
Он оделся. В прихожей остановился у зеркала, поправил воротник и замер на секунду. Волосы, ещё влажные после душа, потемнели сильнее — теперь у висков появились тёмные пряди, каких не было неделю назад. Он провёл по ним рукой, но не стал вглядываться — просто вышел.
На кухне было тихо. Андреа уже ушла — её смена начиналась в шесть. На столе стояла тарелка с яичницей, накрытая другой тарелкой, чтобы не остыла. Рядом — два яблока и записка.
«Буду поздно. Возвращайся. А.»
«Возвращайся». Не «не жди». Не «будь осторожен». Она никогда не писала так раньше. Алекс перечитал три раза. Сложил записку и убрал в нагрудный карман. Туда же, где лежала ключ-карта.