Обратная сторона Солнца. I. Нигредо. Созданный из пепла
Классная руководительница писала, что первый урок отменили, поэтому Света была намерена лечь позже обычного. Фильм близился к развязке, и она наконец-то более-менее втянулась в скучнейший сюжет. Почти не отрывалась от экрана, но сквозь наушники вдруг уловила странный звук.
На секунду подумала, что это Амалия стучится к ней на чердак, но в таком случае сестра обычно не церемонилась: уже успела бы открыть люк и забраться сюда без разрешения. Света, попутно вешая наушники на шею, развернулась на кресле, но никого не увидела. В комнате было темно, окна закрывали жалюзи, помещение освещала только тусклая настольная лампа. После всего случившегося было бы странно пугаться чего-то, особенно если стук померещился или вообще был частью фильма, поэтому Света уже собиралась снова надеть наушники и развернуться обратно.
Но звук повторился. Более того — стучались в окно.
На второй-то этаж? Света усмехнулась. Наверное, беспризорные дети кинули камень и уже давно убежали с места преступления. Но сюжет фильма оказался до того нудным, что девушка решила отвлечься и проверить, что творится на улице. Она потянула за верёвку, чтобы поднять жалюзи, и увидела, как на крыше напротив окна стоит Богдан и с улыбкой машет ей рукой, мол, спасибо, что отреагировала. Понятно, всё-таки показалось.
Света закрыла жалюзи и развернулась с намерением вновь усесться за компьютерный стол. Но тут же с яростным выдохом ловкими движениями подняла жалюзи, открыла окно и схватила парня за грудки так резко, что тот от испуга растерялся. Даже не понял, что больше смутило: неожиданность, с которой действовала Света, или выражение её лица. Страшно представить, что она может сделать с человеком в таком настроении.
— Придурок, ты мог написать, а не людям в окна стучаться. Время видел?!
Она говорила это вполголоса, чтобы никого не разбудить, но Богдан чётко слышал её яростный крик, какой вырвался бы, будь сейчас день. Он неловко улыбнулся и продолжил взглядом вымаливать пощаду. Света отпустила его и, скрестив руки на груди, более спокойным тоном спросила:
— Чего тебе?
— Ты всё равно не спишь. Пошли гулять.
— Зря я окно открыла…
Света могла ещё хоть сотню раз повторять в мыслях, что, не отреагируй она на звук, не пришлось бы никуда идти, но в глубине души была не прочь лишний раз проветриться. Концовку фильма Катя по привычке всё равно уже рассказала, досматривать не имело смысла изначально. Она быстро сбегала на первый этаж за кроссовками и через открытое окно чердака вылезла наружу.
Зачем Богдан вдруг вообще позвал её, было неясно. Выражение его лица было привычно нейтральным, а сам он молча прыгал куда-то с крыши на крышу, ведя Свету за собой. Как оказалось, снова на привычное «место для проветривания».
Парень по-прежнему хранил молчание и сел прямо на холодный бетон, свесив ноги с края крыши. Света осталась стоять позади, опершись спиной на выступ, и, так и не дождавшись от него объяснений, спросила сама:
— Не спится, что ли?
— Как ты?
— Чё?.. Да нормально.
Это было правдой. Да, она узнала, что её родные родители погибли. Но ведь приёмные ещё живы. У неё есть еда, одежда, крыша над головой, друзья, родственники. Разве были причины чувствовать себя хуже?
— Если думаешь, что я теперь месяцами буду оплакивать кого-то — забей. Не могу я долго страдать. И не хочу.
— Что бы ты сделала, если бы оказалось, что Линда и Влад живы?
— В смысле? Если бы узнала, что я приёмная, а в соседнем городе живут родные родители?
— Допустим.
— Ну…
Вроде бы Богдан вёл себя как обычно, говорил спокойно, не теряя раздражающей улыбочки на все случаи жизни. Но сейчас что-то в нём беспокоило. Он точно задал этот вопрос не для того, чтобы избежать неловкого молчания. Наверняка ради этого разговора и вытащил Свету на улицу в такое время.
— Наверное, сначала разобралась бы, почему так вышло. Не всех детей родители отдают в детские дома из-за того, что сами захотели от них отказаться. У меня вот так вообще…
В собственной ситуации Света должна была поблагодарить Линду от лица всех обелисков за то, что отдала Свету родственникам, а не в лапы Розенкрейц. Не сделай она этого, Илларион уже давно промыл бы Свете мозги и заставил по «собственному желанию» отдать свои силы. Что пепельные собирались сделать потом, она понимала не до конца, но чужие силы забирают явно не с благими намерениями. У Линды попросту не было выбора. В результате погибли Влад и ничем не заслужившая такого горничная. Трудно представить, сколько жизней волчица при этом сохранила.
Каждый часто действует в силу обстоятельств и уж точно не может предугадать последствий заранее.
— А чего вдруг спросил?
— Когда услышал объяснения Линды, вспомнил кое-что. Помнишь, я рассказывал, что Антон перестал с нами контактировать, как только ему исполнилось восемнадцать?
— Ага…
— Думаешь, у бабушки тоже не было выбора?
Света не видела лица Богдана, его голос был всё таким же ровным, но ей почему-то показалось, что произнёс он это как-то вымученно.
И Линда, и Алина всю жизнь действовали согласно своему долгу. Линда скрывала ото всех, что избранная — полукровка, а Алина — информацию о мече. Обе посвятили себя спасению оборотней. Но так ли было необходимо подобное отношение к Алисе и Антону? Могла ли она скрывать свои тайны от мужа дочери и ребёнка-человека и при этом нормально общаться с ними?
Алине с самого детства вбивали в голову, что люди — мусор, а Наследник обязан идти на всё ради долга клана. Правда ли, что Алина просто не могла мыслить иначе из-за этого, и потому страдать пришлось тем, кто даже не подозревал о тайнах Полюсовых?
Каждый действует в силу обстоятельств, но это не отменяет и того факта, что выбор есть всегда. Света не знала, можно ли винить Алину во всех бедах Полюсовых, и вообще это не её дело, но раз уж спросили…
— Она уже привыкла думать так, как думает, просто у неё свои способы спасать мир. Ты тоже долгое время ни с кем не общался, чтобы сохранить меч.
Богдан всё ещё не оборачивался, смотрел куда-то вдаль, пока ветер колыхал отросшую белую чёлку, закрывающую глаза, но внимательно прислушивался к каждому слову Светы. По крайней мере, ей хотелось в это верить. Она вскинула голову, посмотрела на затянутое тучами ночное небо и тем же ровным тоном продолжила:
— Но тебе ещё не шестьдесят.
Богдан слегка вздрогнул. Света заметила это краем глаза и усмехнулась. Хорошо, что до него всё так быстро доходит. Она не любила подолгу разъяснять и без того понятные вещи.
— Ты уже нарушил свой «долг», рассказав всё мне, и мнение у тебя собственное есть. Если люди на протяжении многих лет убеждены в чём-то — это ещё не значит, что они правы. Представь, что нет никакого меча Луны, как и обелисков в целом. Что-то всё ещё мешает тебе нормально общаться с обычными людьми?
Богдан задумался, почему не догадался до этого раньше. Наверное, был несмышлёным ребёнком и не мог принимать решения самостоятельно. Антона тоже можно было понять, даже позавидовать: он не стал терпеть такого отношения со стороны близких и исчез, как только появилась возможность. Он не подвергался чьему-то влиянию, только всё детство наблюдал, как родные люди ни во что его не ставят. Даже когда наотрез отказался уехать вместе с матерью — уже тогда придерживался собственных интересов, хоть и был ещё восьмилетним ребёнком. И наверняка тысячу раз пожалел, ведь остался с бабушкой ради Богдана, когда сам Богдан стоял на стороне бабушки.
Но, может, ещё есть возможность наладить контакт?
— Хочешь извиниться перед ним за бабушку?
— Пусть сама извиняется. Мне-то что? — неожиданно лениво бросил Богдан. Он откинулся на спину, подперев голову сцепленными на затылке руками, и изобразил на лице глубочайшее умиротворение.
Света прыснула. Не таким уж Богдан был непредсказуемым.
***
Прошёл день после того, как Марк во второй раз упустил воришку какой-то там книжки из городской библиотеки и отхватил от школьницы хороший пинок. Погода словно вторила его душевному состоянию: закатное небо полностью заволокли тучи, ни единого просвета. Пока младший напарник с равнодушным видом шёл рядом, попивая горячий кофе и, не торопясь, листал что-то в телефоне, Марк агрессивно грыз соломинку с пустым стаканом в руке, сунув вторую в карман брюк.
— Ни черта не понимаю! — рявкнул он, закидывая смятый стаканчик в ближайшее мусорное ведро. Сунув и вторую руку в карман, он шумно выдохнул. — Мы должны были только вернуть книжку, волчицей занимается другой отдел. Что мы теперь должны сказать боссу?!
— У меня спрашиваешь? Я думал, ты и сам прекрасно это знаешь.
— Ах ты...
Марк вскипел от злости, стиснув челюсти, резко остановился и схватил его за грудки, едва не оторвав от земли. Напарник лишь равнодушно глянул на него и сделал ещё один глоток ароматного кофе. Марк фыркнул и, с толчком отпустив новичка, продолжил путь. Мало того, что Розенкрейц из-за них теряют контроль над ситуацией, на его голову ещё и свалился этот неуч. При всём уважении к Иллариону, с каких пор он вообще обязан обучать новичков?!
— Что это были за стебли? — скучающе спросил новичок. — На иллюзии не похоже.
— Это точно не лиса, иначе нас бы не схватили. — Марк нахмурился ещё сильнее, невольно глянув на свою тень, и продолжил монолог. — Ещё и розы с шипами. Они же на эмблеме Розенкрейц! Но мы не можем управлять тенями, тогда какого чёрта это было? Босс наверняка знает. Надо сформулировать доклад так, чтобы не выставить самих себя некомпетентными идиотами.
— В этом заключается твоя работа?
— Ты!..
— Я?
Марк был в шаге от того, чтобы наглядно продемонстрировать этому малолетке всю свою физическую мощь, но вдруг из-за их спин послышался короткий детский вскрик, а в затылок Марка врезался небольшой баскетбольный мяч. Трое мальчишек отчётливо слышали, каким тоном парень прежде общался со своим напарником, и испуганно замерли, ожидая, что теперь и им прилетит за неосторожность. Но тот, потирая затылок, свободной рукой подхватил мяч и лёгким броском вернул его одному из ребят. Парни развернулись и продолжили идти дальше, пока дети недоумённо переглядывались.
— Сколько там ещё? — хмуро спросил Марк, не глядя на напарника. Тот вновь опустил взгляд на телефон и спокойно ответил.
— Ещё два места.
Поначалу адепты не обратили внимания, как напротив них припарковался чёрный внедорожник. Водитель опустил дверное стекло и наполовину высунулся наружу, приветливо размахивая рукой. Это был их коллега. Парни притормозили и приблизились, а напарник за рулём уже весело кричал:
— Эй, вот так встреча! Ещё не закончили?
— Как раз собирались, — на ходу бросил Марк и, нагнувшись, с интересом вгляделся в сидящего на переднем пассажирском кресле адепта. Тот тоже оказался знакомым и помахал коллегам.
— Сколько у вас дел ещё? Вас подвезти?
— Было бы славно.
Хоть что-то хорошее за день. Парни тут же уселись в машину. Хлопнули двери, и внедорожник не спеша скрылся за поворотом.
Глава 15. Ящик Пандоры
Стоял летний зной, солнце пекло не на шутку, но в тени деревьев всё ещё можно было ощутить приятную прохладу. Ветви колыхались с умиротворяющим шелестом, по ясному голубому небу изредка пролетали лёгкие белоснежные облачка. Время близилось к обеду.
Молодые сержанты в доспехах расходились после утренней тренировки, кто-то ещё отдыхал под густой дубовой листвой и уплетала яблоки, сваленные в соломенную корзину ярко-красной горкой.
— Эй, новичок!
Крикнул кто-то с той стороны. От затылка парня со связкой стрел в руках, стукнувшись, отскочил наполовину съеденный плод. Голова его лишь слегка дёрнулась от удара, он продолжал вытаскивать стрелы из круглой мишени, раскладывая их по колчанам. Отсутствие реакции только сильнее раззадорило толпу, и парни принялись кидаться огрызками с новой силой. Никто больше не попал точно в цель: недоеденные яблоки падали к его ногам, но смех не утихал.
Илларион давно привык к такому. Ещё с первого дня в замке ему было всё равно. Он не понимал, почему сержантам так нравится насмехаться над слабыми. Да и не хотел понимать. И без того очевидно, что люди любят делать глупые, бессмысленные вещи. Разве есть иная причина?
Замок короля построили на одном из трёх холмов. Подобно скалам тёмные шпили неприступной крепости величественно возвышались над кронами густого леса. За ним доживали свои годы два почти полностью разрушенных во время бедствия руины: пристанища всеми забытых и уже давно павших прежних королей. Из трёх уцелел лишь один, и именно в нём обустроился нынешний правитель. Вот уже несколько столетий чёрные кресты на пиках башен поглощали солнечный свет и холодный блеск двух лун. А на неистовом ветру под самым небом развевались красные знамёна с эмблемой королевской семьи.
Все, кто попадал в замок — поступали на службу в королевский орден и становились сыновьями короля Муспельхейма. Каждый здесь превозмогал себя, без конца совершенствовался, чтобы заслужить титул почётного рыцаря и стать членом элитного отряда короля. В награду за бесконечное благородие и выдающиеся достижения, рыцари удостаивались великой чести. Вознаграждались самым ценным, что только существовало в королевстве.
Король делился с ними частичкой собственной безграничной силы. А рыцарь навсегда становился личной опорой и защитником Его!
Модеста Розенкрейца.
Только обладая недюжинным потенциалом и безмерным желанием защищать короля ценой своей жизни, можно было попасть в замок. Простой люд называл его обитателей пепельными. За особую силу: каждый стражник управлял огнём, что пожирал всё живое, обращая в пепел. Лишь пламя рыцарей — сильнейших на свете пепельных — обретало благородный чёрный цвет.
Такой же, как обвитый шипастой розой крест на эмблеме великого рода Розенкрейц.
Только особенные способны стать рыцарями. Но Илларион не был особенным. Даже сейчас он должен был убираться на пустеющей тренировочной площадке. Уборкой только те, кто хуже всех показал себя на тренировках.
Вот уже пятнадцать лет подряд уборкой ежедневно занимался один только Илларион. За пятнадцать лет он так и не заслужил ничего, кроме звания «вечного новичка», в усмешку дарованного другими сержантами.
Он привык. Уборкой должны заниматься худшие. Он был худшим. Значит, всё делал правильно.
Поначалу он словно не жил вовсе. У него не было прошлого. Только настоящее и, возможно, будущее. Не имел способности управлять огнём, а значит, и потенциала. Он просто существовал. И всё ещё не понимал, чем заслужил право носить почётную фамилию Розенкрейц.
Его первые воспоминания — бескрайние бесцветные поля Иару. Место, куда попадают только души грешников. Куда не ступала и не может ступить нога живого существа.
Поля росли в мире живых и плотным кольцом окружали материк Муспельхейм, где жили обелиски — наполовину люди, наполовину — звери. Вот уже тысячелетия, начиная со времён, когда материк Ванахеймом, обелиски были отрезаны от цивилизации полями Иару.
Обитаемая часть материка пестрела густыми зелёными лесами, на чистейших лазурных озёрах купались в тёплых солнечных лучах нежные кувшинки. Широчайшие посевы ежегодно приносили богатые урожаи, а за ними простирались изумрудные холмы, усеянные благоухающими полевыми цветами и тысячами видов лечебных трав.
Но поля Иару — территория мёртвых. С момента зарождения человечества они были пристанищем грешных душ, что не имели права рассеяться и отправиться в блаженное небытие.
Многие и многие годы души каждого почившего обелиска отправлялись на поля Иару. Так, лишаясь возможности покинуть мир живых даже после смерти, потомки расплачивались за грехи своих предков, совершённых тысячелетия назад. Но четыреста лет назад, когда поля Иару заполнились душами до предела и разрослись так, что грозились покрыть собою весь материк, не оставив ни кусочка жителям Ванахейма.
Но снизошёл к ним спаситель и принёс в жертву небесам наследников лжебогов — тиранов, что правили этой землёй тысячи лет. Грехи народа обелисков были прощены, а поля Иару отступили. Отныне вечным скитанием обременялись лишь души тех, кого спаситель лично обвинял во грехе. Спаситель сжигал их тела чёрным огнём, обращая их пепел. Не смели жители совершать более дурных поступков и благоговели перед новым правителем.
Прежний Ванахейм пал вместе со своими грешниками-правителями. А возведённое на их костях королевство стало гордо зваться Муспельхейм.
Спасителем был Модест Розенкрейц. Великий пепельный обелиск, что в одиночку заставил сами Небеса простить все грехи смертному народу. В тот же год через поля Иару к океану был проложен мост, позволивший вести торговлю с другими цивилизациями. Муспельхейм стал раем в Первом Измерении.
Но не все жители благоговели спасителю. За последние годы протестантов становилось всё больше. Всё дальше распространялся культ прежних божеств, всё больше глупцов презирали пепельных.
Илларион их совершенно не понимал. Ведь их спасли от неминуемой гибели, простили им все грехи, дали возможность торговать с другими странами. Чего ещё им не хватало? Он лично провёл среди бесцветных цветов Иару несчётное количество времени и прекрасно знал, как несладка жизнь на землях грешников. Какой прок становиться одним из них?
Илларион не знал, сколько прошло времени с тех пор, как он появился на свет. Может, год, может, сотня, а может, несколько тысяч лет. Он помнил лишь, что бесцельно скитался бесконечно долго. Вокруг одинаковые серые цветы высотой с половину человеческого роста, одна и та же неизменно ровная линия горизонта без намёка на самый низенький холм или ямку. Лишь небо иногда меняло цвет: днём бледно-розовое, ночью — тёмно-серое. Ни солнца, ни даже звёзд. Только две белые луны — поменьше и побольше — были его верными спутниками.
Да и верными ли? Десятки, сотни, тысячи лет… Они лишь равнодушно глядели на него и в тайне усмехались тому, как жалко выглядит одинокий странник среди бескрайней безжизненной серости.
Илларион не знал, кто он. Не знал, где находится. Не знал, есть ли ещё живые в этом мире. Не знал, жив ли он сам. Не знал, сколько ещё времени пройдёт, прежде чем он, наконец, исчезнет и прекратит это бесцельное скитание.
То утро было таким же, как тысячу раз до этого. Путь Иллариону преградила незнакомая девушка. Лицо её скрывалось в тени капюшона чёрного плаща, а на голове скорбной короной вился чёрный терновый венец. Её длинные чёрные волосы блестели в тусклом свете бледно-розового неба.
Вся она словно была тенью — иллюзией, что породило от безумия помутнённое сознание.
Ещё долго равнодушные оранжевые глаза пристально вглядывались в лицо Иллариона сквозь полупрозрачную вуаль.
«Твои скитания окончены, — сказала девушка, тихо хмыкнув в ответ собственным мыслям. — Пора возвращаться в мир живых, Илларион».
Илларион. Так его звали. Оказывается, в этом мире есть другие живые.
Девушка представилась принцессой Марианной Розенкрейц — единственной дочерью Модеста среди тысяч сыновей.
У Иллариона не было ни прошлого, ни сил, ни даже имени. Но однажды король приказал принцессе привести его в замок и сделать сержантом. Вот уже пятнадцать лет назад спаситель наградил безымянного, лишённого всяких способностей скитальца именем и званием стража. Модест Розенкрейц был поистине добросердечен.
Он стал стражем, а значит, сыном короля. Илларион обрёл и семью. Он не знал, что такое «семья», но искренне верил, что это нечто прекрасное. Всё, что даровал народу спаситель, должно зваться прекрасным.
За пятнадцать лет Илларион так ни с кем и не сблизился. Его сторонились, придумывали всё новые прозвища, открыто насмехались. В узких коридорах казарм задевали плечом, подножками сбивали с ног на тренировках, «правом короля» велели делать грязную работу вместо них. Неустанно удивлялись, как новичок без способностей вообще оказался в замке.
Иллариона не волновало подобное. Он был благодарен Отцу за то, что тот прервал его бесконечные скитания и принял в свою семью. Эти глупые сержанты понятия не имели, как на самом деле должны быть благодарны Модесту Розенкрейцу.
Но с неблагодарными оборотнями им всё же было не сравниться. Король взял оборотней под свою защиту, но они всё равно противятся его власти и мечтают свергнуть, вернув из небытия своих павших, бросивших их умирать богов.
Оборотни поистине глупы и бесполезны. Ни один оборотень не умеет управлять пепельным огнём, никто из них не достоин даже ступить за порог замка. Никчёмные, ни на что не способные грешники…
Но благородный Модест Розенкрейц защищал даже грешников. А после смерти собственными руками дарил им возможность ответить за все свои злодеяния.
Высшее благо для грешника.
Чтобы поддерживать свою силу, Модест забирает силы грешных оборотней. Каждые пятьдесят лет заключённых главной и единственной тюрьмы Муспельхейма — Тартара, выпускают в лес вокруг замка, а сержанты отправляются на охоту. Те, кто поймает живьём больше всего добычи, повышаются до эсквайров, и спустя несколько лет верной службы становятся рыцарями.
Пойманную добычу преподносят королю, а Модест впитывает силы пойманных и отпускает их на волю, лишая сил и превращая в обычных людей. Без сил они проживают не дольше года, в мучениях умирают и отправляются на поля Иару. Но прежде возвращаются домой, к близким, чтобы извиниться за совершённые злодеяния хотя бы перед ними. Остальных же непойманных возвращают в Тартар доживать свои бессмысленные жизни.
Ночь эта зовётся Дикой Охотой. В эту ночь две луны окрашиваются в кроваво-красный, знаменуя новое великое искупление.
Как раз этой ночью будет ещё одна Дикая Охота. Илларион надеялся получить шанс на благословение Отца. Вот только будет ли для победы достаточно обычного оружия?
Ведь он всё ещё не мог управлять огнём.
Большинство сержантов и тоже используют лишь луки, копья и мечи: атаковать оборотней огнём, не сжигая, крайне трудно. Но способные пепельные могут придавать пламени форму и использовать оружие, сотканное из огненных вихрей. Такие техники — высшее мастерство. Только овладев им, сержант сможет стать эсквайром.
А может, удастся выйти победителем, используя лишь обычное оружие? У Иллариона было очень и очень мало шансов, но он обязан постараться, чтобы когда-нибудь, хоть через тысячу лет, стать рыцарем. Чтобы отплатить Отцу за спасение от нескончаемых скитаний в одиночестве.
Как только солнце скрылось за горизонтом, а две багровые луны залили округу кровавым туманом, всех сержантов собрали перед огромными чугунными воротами. Решётки до самого верха опутывали стебли роз, острые шипы не пропустят даже маленького зайца.
За каждого пойманного оборотня начислялись баллы. Чем сильнее оборотень, тем выше балл.
Медные слабы, с ними можно справиться и с луком. Нужно лишь знать, куда стрелять. За них дают два балла. Серебряные куда сильнее, без слабого огненного оружия не одолеть. Такая добыча принесёт пять очков.
Самые сильные — золотые: один такой обелиск может сравниться с десятью медными, такого вряд ли одолеет даже эсквайр. Но если сумеешь поймать золотого, моментально станешь рыцарем. Побеждают пять сержантов, набравших больше всего баллов. Но те, кто сумеет поймать золотого, не входят в их число — такие случаи поистине исключительные.
Иллариону вряд ли удастся поймать хотя бы одного серебряного — он не мог управлять огнём вообще, что уж говорить об огненном оружии. А вот простым пользовался в совершенстве. Учитывая, как плохо он показывал себя на тренировках, нетрудно представить, насколько огромна разница между теми, кто владеет огненным оружием, и теми, кто на это не способен. Шансы стать эсквайром были одинаково высоки у всех, кроме Иллариона.
С медными можно легко справиться одним только мечом или луком. Если он поймает хотя бы пять таких, сможет сравнять счёт с теми, кто поймает двух серебряных. Этой ночью он должен превзойти самого себя!
Илларион был поистине серьёзно настроен. Когда над двором прогрохотал вой труб, оглашающих начало священного празднества, сотни сержантов разразились боевым кличем и сорвались с места, неудержимым потоком разливаясь из открытых ворот.
Илларион не отставал. Его длинные серые волосы развевались на ветру, бьющем в лицо от скорости его бега, а чёлка вмиг растрепалась. Частые шаги шуршали травой и ветками, кусты с шумом смыкались за летящей на всех порах фигурой в железных доспехах.
Латы Розенкрейц совершенствовались вот уже четыре века. Великие мастера вкладывали душу, выколачивая и шлифуя до блеска стальные пластины так, что звон металла не был слышен даже при таком беге. А небольшой вес, достигаемый секретными техниками кузнецов, позволял без труда сохранять ловкость. Всеми этими свойствами наделялись и доспехи обычных сержантов. Илларион и представить не мог, как удобны латы рыцарей: те почти никогда не снимают величественные шлемы, и ни один из них не жаловался на духоту.