Конец войны. Самые драматичные 120 часов в истории

Глава 4. Нацисты спасаются бегством

Гитлер собирался, когда подойдет его время, уйти из жизни, чтобы не попасть живым в руки советских солдат. Министр пропаганды Йозеф Геббельс и его жена собирались поступить так же. Смерть ожидала и их детей. Еще один вождь, остававшийся в бункере, Мартин Борман, не собирался умирать и планировал сбежать при первой же возможности. Остальное нацистское руководство уже разбежалось по всей стране. Как и Гиммлер, они все еще надеялись, что им удастся пережить несчастье, которое они навлекли на свои головы.

Гросс-адмирал Карл Дёниц провел почти весь день в пути, направляясь в свою ставку в городе Плён, недалеко от Киля. Он возвращался с совещания с вермахтом, того самого, на котором присутствовал и Гиммлер. Отправившись в путь на рассвете, он проехал 240 километров на запад по дорогам, забитым беженцами, которых постоянно бомбили и обстреливали самолеты союзников. Гросс-адмирал с болью в сердце наблюдал, как при появлении самолетов фермеры бросали свои плуги и бежали в укрытие. Он понимал, что война проиграна и продлится максимум несколько дней.

Поэтому свою основную задачу Дёниц видел в том, чтобы помочь как можно большему числу немцев покинуть восточную часть Германии и бежать на запад, пока не пришла Красная армия. Германские ВМС делали для этого все от них зависящее, но Дёниц ясно осознавал, что немногим оставшимся судам не хватает топлива. К тому же они слишком уязвимы для атак. Надо было продолжать сражаться и держать открытым коридор до тех пор, пока все беженцы не уйдут на запад по суше и морским путем. А там они смогут сдаться англо-американским, а не советским войскам. Но он понимал, как это сложно осуществить в царящем в стране хаосе с армией, которая разваливалась прямо на глазах.

Ко времени приезда в Плён Дёниц был уже в полном отчаянии. Он сразу же позвонил зятю, Гюнтеру Хесслеру, асу-подводнику. В свое время тот за один выход в море потопил четырнадцать судов союзников. Уединившись с Хесслером, Дёниц поведал ему под большим секретом о важном решении, которое принял. Так как война проиграна и нет надежды договориться о мире, Дёниц решил, что германский флот капитулирует сразу же, как только дальнейшее сопротивление станет невозможным. Сам же он намерен встретить смерть в бою. Он хотел, чтобы Хесслер знал об этом заранее, так как ему придется позаботиться о жене и дочери Дёница после его смерти.

Хесслер был потрясен. Конечно, погибнуть в бою было в лучших традициях немецких военных, но он считал, что это очень глупо. Он пытался отговорить Дёница, напоминая ему, что в наступающее трудное время он будет очень нужен Германии. Деятель масштаба Дёница будет больше полезен родине живым, а не мертвым, настаивал Хесслер.

Но Дёниц и слышать ничего не хотел. Обдумав создавшееся положение по дороге с совещания с вермахтом, он решил предпочесть смерть бесчестию. Дёниц считал, что лучше принять смерть в бою, чем жить с позором после сдачи его любимого флота противнику. Гросс-адмирал знал, что в любом случае он уйдет вслед за двумя своими сыновьями, в море отдавшими жизнь за родину. Ставка Дёница была размещена в Плёне, так как это было одно из немногих мест в Германии, которому пока не угрожали британские или советские войска. Город также находился недалеко от побережья Балтийского моря, откуда можно было на пароме добраться до нейтральной Швеции. Поэтому в Плёне было много высокопоставленных нацистов, которые со всех сторон съезжались туда, спасаясь от наступающих войск. Они напоминали пассажиров тонущего корабля, сбившихся в кучу на самом высоком месте над водой, потому что им больше некуда деваться.

Министр вооружений и военной промышленности Альберт Шпеер находился в Плёне с 25 апреля. Он расположился в лесу недалеко от озера Эйтин, устроившись в двух поставленных между деревьев бытовках. Его охраняли солдаты танкового полка, которые несли круглосуточный караул, в то время как сам Шпеер затаился и наблюдал за происходящим.

Шпеер одним из последних нацистских лидеров успел покинуть Берлин до того, как Красная армия замкнула кольцо окружения вокруг города. Вечером 23 апреля у него состоялась долгая встреча с Гитлером, ставшая, по сути, неловким прощанием с погруженным в свои мысли фюрером. Тот обращался со своим когда-то любимым архитектором с равнодушием, которое граничило с пренебрежением. После этого Шпеера пригласили в комнату Евы Браун, чтобы он мог проститься и с ней. Старые друзья, они просидели далеко за полночь, разговаривая искренне, как люди, которые точно знали, что никогда больше не встретятся:

Мы могли говорить откровенно, так как Гитлер вышел. В бункере она была единственным человеком, который на пороге смерти демонстрировал восхитительное присутствие духа. В то время как другие вели себя неестественно – экзальтированно и героически, как Геббельс, настроившись спасать свою шкуру, как Борман, опустошенно, как Гитлер, или в полной прострации, как фрау Геббельс – Ева Браун прямо-таки излучала радостное спокойствие. «Может, выпьем шампанского на прощание? С конфетами. Я уверена, что вы давно не ели»[16].

Шпеера тронула забота Евы Браун. Он считал, что в бункере она одна была способна на сострадание. Она сокрушалась по поводу множества смертей, не понимая, зачем люди должны продолжать бессмысленно умирать. Когда пришло время уезжать, ему было жалко с ней расставаться.

Перед отъездом он зашел на пару минут в рейхсканцелярию полюбоваться напоследок на то, что осталось от здания, которое он когда-то проектировал. Электричества не было, так что в темноте было трудно что-то рассмотреть. Шпеер постоял в Зале славы, пытаясь представить себе архитектурное великолепие вверху. Он мысленно видел руины вокруг, такие же, как и в большинстве городов Германии. Шпеера беспокоило, что от страны мало что останется, если Гитлер в своем безумии прикажет перед концом войны разрушить оставшуюся инфраструктуру, чтобы она не досталась врагу.

За несколько дней до этого Шпеер втайне от Гитлера записал в Гамбурге обращение по радио. В нем он призывал немецкий народ не подчиняться приказам Гитлера, в которых тот будет требовать тотального уничтожения перед капитуляцией. Шпеер считал, что Германия и так уже достаточно разрушена. Дальнейшие разрушения лишь усилят страдания немецкого народа, не принеся при этом никакой пользы. Он решил, что нужно будет объявлять недействительными распоряжения Гитлера, если он прикажет и далее превращать страну в руины, как последний акт неповиновения, перед тем как уйти из жизни:

Я хотел призвать к сопротивлению, запретить разрушение заводов, мостов, каналов, железных дорог и других путей сообщения, и потребовать, чтобы солдаты вермахта и фольксштурм предотвратили разрушения «всеми имеющимися средствами, включая, при необходимости, применение оружия». В своей речи я также призывал освобождать политических заключенных, включая евреев, и передавать их оккупационным властям. А еще я требовал, чтобы военнопленным и иностранным рабочим не мешали возвращаться домой. В своем воззвании я запрещал деятельность «Вервольфа» и обращался к населению городов и деревень с призывом сдаваться без боя[17].

Речь была записана на радиостанции Гамбурга в условиях строжайшей секретности. Запись речи на граммофонную пластинку сделали два радиоинженера. Шпеера сильно обеспокоило бесстрастное выражение их лиц, когда они слушали ее изменническое содержание. Речь пока не передали в эфир. Ее трансляция планировалась в самый последний момент. Главное для Шпеера было решить, когда этот момент наступит.

Гауляйтер Гамбурга, местный нацистский вождь и друг Шпеера, предлагал передать речь немедленно. Но после своей последней встречи с Гитлером Шпееру было очень трудно дать свое согласие, так как внутренне Шпеер все еще находился под сильным влиянием фюрера. Поэтому он решил, что для Германии уже нельзя ничего сделать и нет смысла вмешиваться в трагедию, происходящую в стране. Вместо того чтобы обратиться к нации, Шпеер отправился в Плён, где и находился, ожидая в своем трейлере сообщение о смерти Гитлера, которое, скорее всего, будет передано в ближайшие день-два.

О передвижениях Йоахима фон Риббентропа точной информации нет, однако известно, что он тоже был где-то на пути из Берлина в Плён. Как и Шпеер, он покинул Берлин 24 апреля, прямо перед приходом советских солдат. Но, в отличие от Шпеера, Риббентроп уезжал из Берлина неохотно. Он бы предпочел остаться в бункере и разделить участь Гитлера. Но Гитлер не разрешил ему это сделать. Ему больше не нужен был министр иностранных дел, чьи советы уже много лет обычно приводили к плачевным результатам.

Другим нацистам Риббентроп тоже не был нужен. Все важные члены нацистской партии уже давно отвернулись от него. У тупого, напыщенного, невозможно властного министра иностранных дел Германии почти не было друзей. Так что по пути в Плён ему просто не к кому было обратиться за помощью. Он очень боялся, что там ему дадут от ворот поворот и в какой-то момент попытался вернуться в Берлин. Риббентроп потребовал, чтобы его доставили в столицу на самолете. Требование министра проигнорировали, а самого его бросили на произвол судьбы. Это его, когда-то центральную фигуру в делах государства!

И пока Риббентроп направлялся на север, он просто не представлял, что ему дальше делать. Гитлер поручил ему вступить в контакт с англичанами и предложить союз против большевиков, но его шансы на успех были минимальными. Вполне вероятно, что Гитлер предложил это просто для того, чтобы от него избавиться.

Риббентроп планировал присоединиться к Дёницу в Плёне и ожидать там, когда появится возможность связаться с англичанами. Если этот план сорвется, после окончания военных действий он собирался уйти в подполье в Гамбурге. Там он сможет несколько месяцев скрываться на арендованной квартире, пока дым сражений не рассеется, и тогда он вновь явит себя миру. Англичане говорили о намерении повесить нацистских лидеров после войны, но Риббентроп не верил в их серьезность. Петля не для таких людей, как он. Вешают преступников и убийц, а не лидеров нации. Риббентроп был убежден, что никогда не сделал ничего плохого. Он всего лишь исполнял приказы, которые ему отдавал Адольф Гитлер.

Германа Геринга только что привезли в Австрию и в качестве пленника поместили в принадлежащий его семье замок в Маутерндорфе. Его стерегли эсэсовцы, которые получили приказ расстрелять его сразу, как только Берлин будет сдан русским.

В отличие от других нацистских вождей, Геринг направился на юг – вначале в сторону Берхтесгадена, резиденции Гитлера в горах Баварии. Он надеялся, что Гитлер к нему присоединится, но фюрер решил умереть в Берлине. Тогда растерявшийся Геринг задался вопросом, не означает ли это, что он станет преемником Гитлера в соответствии с указом от 1941 года. По этому указу к Герингу переходит власть, если свобода действий Гитлера будет ограничена или если он каким-либо образом утратит дееспособность.

Не понимая до конца свое положение, Геринг направил 23 апреля телеграмму Гитлеру, чтобы как-то его прояснить:

Мой фюрер! После того как Вы приняли решение остаться в крепости Берлин, согласны ли Вы с тем, чтобы я принял на себя руководство рейхом, как предусмотрено указом от 29 июня 1941 года, со всеми полномочиями как внутри страны, так и за ее пределами.

Если я не получу ответ до 10 часов вечера, я буду считать, что Вы не располагаете свободой действий, и буду действовать по своему усмотрению[18].

На беду Геринга его телеграмма была перехвачена в бункере Мартином Борманом, злейшим врагом рейхсмаршала в нацистском руководстве. Борман смог быстро убедить Гитлера в том, что Геринг намеревается его свергнуть и захватить власть. Он настаивал, чтобы Гитлер отдал приказ о немедленном расстреле Геринга. Но Гитлер не стал его слушать и отправил Герингу телеграмму, в которой указал, что он, Гитлер, по-прежнему все контролирует:

Указ от 29 июня 1941 года аннулирован моим специальным распоряжением. Я сохраняю полную свободу действий. Запрещаю какие-либо указанные Вами действия[19].

Вслед за телеграммой Гитлера была направлена другая телеграмма, которую составил Борман, сам желавший стать наследником Гитлера, если с ним что-то случится:

Герман Геринг. Ваши действия являют собой акт государственной измены фюреру и национал-социализму. Наказание за это преступление смерть. Но, учитывая Ваши прежние заслуги перед партией, фюрер не будет применять к Вам высшую меру, если Вы уйдете в отставку со всех постов. Прошу ответить, да или нет[20].

Ответить Геринг не успел, так как появились эсэсовцы и арестовали его. Более сотни солдат окружили его дом в Берхтесгадене, под угрозой оружия заперли его в комнате и запретили видеться с женой и дочерью. Эсэсовцы почти наверняка получили приказ Бормана расстрелять Геринга на месте, но исполнять его не торопились. Они ограничились тем, что держали его под строгим арестом, как впоследствии с возмущением вспоминала жена Геринга:

Дом наводнили вооруженные эсэсовцы, и мне пришлось уйти в свою комнату. Я сидела там в каком-то ступоре, мои мысли путались. Уже второй раз за день меня не покидало чувство, что все это происходит во сне, что реальный мир остался где-то в прошлом. Прошло минут двадцать. Не в силах больше терпеть, я попыталась пройти к супругу, но у двери его кабинета стоял охранник, который меня к нему не пустил. Примерно через час Герман вышел, чтобы поужинать с нами под пристальными взглядами эсэсовцев. Думаю, понятно, что никому из нас кусок в горло не лез. Но хотя бы мы были вместе. Со своего места за столом я видела на стене фотографию Адольфа Гитлера. Внезапно мне захотелось сорвать ее и выбросить![21]

На следующий день союзники бомбили Берхтесгаден. Бомбардировщики «ланкастер» Королевских ВВС, которых сопровождали истребители «мустанг» ВВС США, появились на рассвете. Их целью был дом Гитлера в Бергхофе. Они летели так низко, что старший сержант Каттинг, хвостовой стрелок «ланкастера», видел разрывы бомб, накрывавших Бергхоф, а старший лейтенант Костер наблюдал, как стоявшие рядом бараки СС были разрушены до основания. Дом Геринга также пострадал: в то время как его семья пряталась в подвале, обвалилась крыша, а лестница рухнула. Эмми Геринг молилась о том, чтобы бомбы попали прямо в дом и всех их убили, положив конец страданиям. Бог не услышал ее молитвы.

Разрушения были такими обширными, что оставаться после налета в Берхтесгадене было невозможно. Геринг убедил эсэсовцев перевезти их в Маутерндорф, находящийся в 80 километрах отсюда на территории Австрии. Он там владел замком, который достался ему в наследство от отчима-еврея. Бывшая летняя резиденция архиепископов Зальцбургских, замок стоял на горе над городом. Отчим основательно перестроил замок в средневековом стиле.

Путешествие было беспокойным. Один из эсэсовцев потихоньку посоветовал Эмми Геринг ехать в одной машине с мужем, чтобы его не расстреляли по дороге. Водитель взялся сохранить шкатулку с ее драгоценностями, но по дороге с ней скрылся. Другие также потихоньку сбежали, оставив семейство Герингов на произвол судьбы. Наконец они прибыли в замок, мрачное, холодное и внушающее страх сооружение, которое никогда не нравилось Эмми Геринг. Говорили, что из него ведут тайные ходы на рыночную площадь Маутерндорфа, но это не внушало оптимизма семье Геринг, так как из каждого угла за ними следили бдительные эсэсовцы.

Как и другие жители Германии, Геринги следили за дальнейшим развитием событий. У эсэсовцев был приказ в соответствующий момент расстрелять Геринга, но этот приказ мог быть отменен самим ходом событий в Берлине. У эсэсовцев не было единого плана действий. А еще не следовало забывать о люфтваффе, которое может привести в ярость сама мысль о том, что их бывшего командующего угробила банда негодяев. Но у люфтваффе было слишком мало времени для Геринга, а еще меньше для СС. Ходили разговоры, которые поддерживали сочувствующие рейхсмаршалу эсэсовцы, что если дела будут совсем плохи, люфтваффе нападет на замок, чтобы прийти на выручку Герингу и отбить его у тюремщиков. Но это был мост, который оно перейдет только в последний момент.

У Рудольфа Гесса, который находился в Южном Уэльсе, больше не было мостов, которые нужно было перейти. После сенсационного полета в Шотландию в 1941 году он с июня 1942 года содержался в Майндифф-Корт, отделении психиатрической больницы в Абергавенни. Обычно Гесс проводил все время в своей комнате, работая над мемуарами. Он трудился почти весь день, исписывая явной ахинеей страницу за страницей. Затем в полседьмого он делал перерыв и просил принести ему грелку. С ее помощью он унимал желудочные боли, от которых якобы страдал, но которые, скорее всего, были просто плодом его воображения.

У Гесса времени было в обрез. Он знал, что война практически завершена. Он понял это, когда американская армия перешла Рейн в районе Ремагена. Гесс был уверен, что американцы использовали специально обученных евреев, которые гипнотизировали немцев и мешали им оборонять мост через Рейн. Он торопился написать свои мемуары до того, как наступит конец. Это было для него очень важно:

Уже четыре года я нахожусь в заключении вместе с психами. Они меня пытали, а я не могу никому об этом рассказать. Я не имею возможности убедить посла Швейцарии в том, что это правда. И, конечно, не могу открыть психам глаза на их состояние…

За стенами моего сада ходят взад-вперед психи с заряженными винтовками! Психи окружили меня в моем доме! Когда я вышел на прогулку, психи шли передо мной и за мной, и все они были в форме британской армии[22].

Гесс продолжал свою писанину до ужина. Он с аппетитом ел, а потом продолжал писать до самой ночи. Сейчас, когда психи захватили власть в больнице, это было единственное подходящее для него занятие.

День второй. Воскресенье, 29 апреля 1945 года