Конец войны. Самые драматичные 120 часов в истории

Фанатичного убийцу, который когда-то был секретарем фашистской партии, привезли на площадь в кузове грузовика примерно в пол-одиннадцатого утра. Тела Муссолини и других казненных уже провисели на площади несколько часов. Я попал на площадь до появления грузовика. Когда он медленно ехал по площади, толпа раздвинулась и смолкла. Окруженный вооруженными конвоирами, Стараче стоял в середине кузова с поднятыми вверх руками. Он гибкий, с квадратным подбородком, угрюмый, одет в черную рубашку.

На мгновение грузовик остановился у изуродованного тела его бывшего руководителя. Стараче взглянул и начал оседать вперед. Возможно, ему стало дурно. Конвоиры подхватили его и поставили на место. Грузовик проехал еще несколько метров и остановился. Стараче вытащили из кузова и поставили к белой стене в тыльной части заправки. Рядом с ним стояли корзины весенних цветов – розовых, желтых, пурпурных и синих, – которые принесли в память о пятнадцати антифашистах, казненных на этой самой площади полгода назад.

Команда партизан расстреляла Стараче в спину, а один партизан, который устроился на балке метрах шести над землей, обернулся к толпе и сделал широкой жест, означающий конец. Так делает экспансивный арбитр, который вызывает игрока на основную базу.

Не было ни рева, ни воплей, от которых кровь стынет в жилах. Просто была тишина, а затем раздался вздох – низкий стонущий звук, знаменующий освобождение от чего-то темного и зловонного. Люди на площади, вероятно, поняли, что наступивший момент означает конец и в то же время начало. Через две минуты Стараче был уже подвешен рядом с Муссолини и другими. «Посмотрите сейчас на них, – повторял старик, стоявший рядом со мной, – просто посмотрите сейчас на них»[25].

После того, как он бросил тело Муссолини на площади, Аудизио поехал в штаб партизан в Палаццо ди Брера, чтобы отчитаться и объявить о смерти диктатора по радио. В первых бюллетенях просто говорилось о том, что Муссолини был казнен, но в последующих сообщениях уже было яркое описание событий на площади – как они с любовницей висели рядом, а толпа осыпала их оскорблениями. Когда новости дошли до Уинстона Черчилля, он пришел в ужас. С одной стороны, он был рад, что с Муссолини покончено, но с другой – его потрясли издевательства, которым подверглась Клара. Когда Адольфу Гитлеру передали листок с новостями о Муссолини, он ничего не сказал. При этом предложение о том, что тело Муссолини было подвешено за ноги, было несколько раз подчеркнуто карандашом. Скорее всего, это сделал Гитлер. Он уже объявил, что не собирается сдаваться в плен русским, которые посадят его в клетку на потеху толпе. Не собирался он разделить участь Муссолини и после смерти.

Ракеле Муссолини все еще находилась в Черноббио, когда услышала об участи мужа по радио в доме укрывшего их чернорубашечника:

«Справедливость восторжествовала!» – заявил диктор. Я подумала, что теперь Бенито недосягаем для человеческой неблагодарности и грязи. Он отдал Италии все, даже свою жизнь.

Людей, которые умерли рядом с ним, я знала много лет. Это были его товарищи, они прошли с ним через победы и невзгоды. Кто-то был лучше других, кто-то нравился мне больше, кто-то меньше. Но все они, несмотря на риск, оставались непоколебимыми и верными до конца.

Такой же верной оказалась женщина, которую в самый последний момент подвесили рядом с Бенито, чтобы раздуть скандал вокруг его имени, за который ей пришлось заплатить своей жизнью[26].

Для Ракеле самым ужасным было ощущение, что ее предали. Свой смертный час ее муж встретил с другой женщиной. Она не могла поверить, не могла свыкнуться с мыслью, что Муссолини решил провести последние мгновения своей жизни не с матерью своих детей. Ракеле все еще хранила его последнее письмо, где тот клялся, что единственная женщина, которую он по-настоящему любил, это она.

Но время для размышлений закончилось. Слишком много событий происходило за стенами дома, где она находилась:

Новости об убийствах мена раздавили. Я почти не обращала внимания на стрельбу, раздававшуюся рядом с домом. Гражданская война была в полном разгаре. Мои дети не отходили от меня ни на шаг, и их плач лишь усиливал мою скорбь. Я изо всех сил старалась сдерживать слезы. Время тянулось медленно, и внезапно я поняла, что наше присутствие в доме может грозить нашим хозяевам серьезными неприятностями. Я поговорила с детьми, и мы решили разом покончить с нашим неопределенным положением. Поэтому мы отправили человека, чтобы тот сообщил Комитету по освобождению в Комо, где мы находимся[27].

Очень скоро явились трое партизан и начали обыск в доме. Полицейский обшарил чемоданы Ракеле, а молодой партизан нашел миниатюру в дорогой рамке, на которой был изображен ее покойный сын Бруно. «Это принадлежит народу», – заявил он и потихоньку ее прикарманил. Ракеле пожаловалась полицейскому, который заставил партизана вернуть портрет.

В тот же день, по ее просьбе, Ракеле с детьми доставили в полицейский участок в Комо. Она умоляла епископа Комо взять под свою опеку Романо и Анну Марию, но тот решил, что для него будет лучше ей отказать. Тогда она попросила, чтобы детей содержали под стражей в полиции, где они будут в большей безопасности, чем на улицах. Трудно представить, что может с ними случиться, если они останутся на улице, где людей убивают пачками.

В полицейском участке их разделили: детей куда-то увели, а Ракеле поместили в женское отделение тюрьмы. По прибытии она должна была расписаться в журнале, но начальник тюрьмы заявил, что это не нужно. Он неразборчиво написал ее имя, чтобы сохранить в тайне, кто она такая. Ее поместили в небольшую камеру вместе с другими вновь прибывшими. Женщины были очень обеспокоены тем, что оказались в тюрьме. Поэтому только одна из них узнала Ракеле, которая сразу же попросила ее хранить молчание.

Днем и вечером узники обоих полов продолжали прибывать после облав на фашистов в Комо. Ракеле вскоре обнаружила, что расправа вершилась быстро:

Нам было слышно, что творилось снаружи. Кто-то во дворе читал по списку фамилии, а затем слышалась пулеметная очередь. После этого раздавался скрип тележки. Это повторялось бесчисленное количество раз, продолжаясь даже ночью. Происходящее наводило на нас ужас. Молодая женщина, которая меня узнала, очень переживала за своего мужа. Он тоже находился во дворе, и каждый раз, когда называли фамилии, эта женщина приникала к оконной решетке и кричала. Еще одна женщина заявляла, что она коммунистка. Ее посадили за убийство ребенка, и она требовала, чтобы ее выпустили[28].

Ракеле, единственная из всех женщин, умудрялась сохранять относительное спокойствие. Ее пока не узнали, и сокамерницы удивленно спрашивали, почему она не плачет. «Что, разве у тебя никого нет?» – допытывались они. А у нее, оставшейся без мужа, не было больше слез. И еще Ракеле перестала бояться смерти. Она понимала, что рано или поздно наступит и ее очередь, но Ракеле Муссолини уже не беспокоила ее судьба. Главное, чтобы ничего не случилось с ее детьми.

На юге Италии во дворце XVIII века, из которого открывался вид на Неаполитанский залив, штаб германской армии в Италии собирался капитулировать. У немцев все еще было полмиллиона человек под ружьем. Но теперь большая часть Италии была захвачена союзниками, а пути отхода на север перекрыли партизаны. Так что им не оставалось ничего другого, как поднять белый флаг. Накануне в Казерту прибыла делегация, чтобы обсудить условия капитуляции.

Членами делегации были два офицера среднего звена: подполковник Виктор фон Швайниц, представлявший вермахт, и майор СС Ойген Веннер. Также с ними был переводчик. Когда они прибыли, то с ужасом поняли, что обсуждать просто нечего. Союзники настаивали на безоговорочной капитуляции, памятуя об ошибках, допущенных в ноябре 1918 года. Тогда немецкой армии позволили вернуться домой с оружием, как будто и не было поражения. Немцам дали на подпись документ о капитуляции на двух страницах с приложением на 18 страницах, в котором была дополнительная информация. Делегация провела за изучением документов почти всю ночь.

Стало понятно, что их ожидает множество проблем. И главная из них – отсутствие соответствующих полномочий. Представитель вермахта и эсэсовец получили от своих командиров указание не соглашаться на интернирование немецкой армии после ее капитуляции. Им было приказано договариваться о возвращении армии домой. Союзники были настроены решительно: после того как немецкая армия сложит оружие, она не возвратится в Германию. Военнослужащие будут помещены за колючую проволоку и будут находиться там до тех пор, пока союзники не будут готовы их освободить.

Веннер и фон Швайниц не могли договориться, какой им дать ответ. Сидя в штабном пункте на территории дворца Бурбонов в Казерте, они обсуждали эту проблему до глубокой ночи 29 апреля. Веннер был за капитуляцию, а фон Швайница беспокоило, что вермахт в одностороннем порядке может отказаться от исполнения договора, если он, нарушив указание военных, согласится на интернирование. Ситуация, казалось, зашла в тупик, пока переводчик Геро Геверниц не напомнил им, что, пока они тут разглагольствуют, немецкие солдаты продолжают гибнуть и их число неуклонно растет. В результате Швайниц пошел на попятную и с неохотой согласился принять условия капитуляции. Но для начала он должен передать их в Больцано своему начальнику, генералу Генриху фон Фитингофу.

Быстро составили телеграмму в штаб немецкой армии. Был уже пятый час ночи, когда Геверниц передал ее представителю американской стороны на переговорах, генералу Лайману Лемницеру:

Я ехал на рассвете с проектом телеграммы в кармане в штаб генерала Лемницера, располагавшийся в громадном здании королевского дворца, мимо каскада фонтанов королевского парка, в которых отражалась гаснущая луна.

Он все еще работал за столом. Когда я показал ему проект сообщения, он воодушевился и приказал его немедленно зашифровать. Так как Уолли, наш радио-оператор из ОСС, еще не прибыл в штаб Вольфа в Больцано, сообщение было направлено в наш офис в Берне (Швейцария). Мы попросили доставить его оттуда курьером в штаб Фитингофа в Больцано. Не стоило и надеяться, что при таком непростом способе доставки ответ мы получим раньше чем через 2–3 дня[29].

Но для союзников это было слишком долго. Они допускали, что потребуется 72 часа, чтобы приказ был передан во все немецкие подразделения на фронте. Поэтому они хотели, чтобы соглашение было подписано в тот же день, что позволит остановить кровопролитие. По расчетам союзников, Веннер и фон Швайниц должны выехать из Казерты с договором самое позднее в три часа дня, чтобы до темноты благополучно оказаться у своих. Больше терять время было нельзя.

Смирившись с неизбежным, двое немцев дали согласие на капитуляцию. Она была подписана в два часа дня в бальном зале королевского дворца. Когда они прибыли на церемонию, зал уже был полон: одиннадцать британских и американских генералов и адмиралов, русский генерал с переводчиком, несколько офицеров и куча газетчиков и радиожурналистов, которые ради такого случая прилетели из Рима. Германская делегация была огорошена, увидев кинокамеры, батарею прожекторов и микрофоны. Они хотели подписать капитуляцию в узком кругу. Немцы опасались, что если их личности станут известны, их могут после возвращения убить свои же как предателей.

Но они не могли ничего поделать. Швайниц еще раз заявил, что он превышает свои полномочия, соглашаясь на интернирование военнослужащих вермахта. Тем не менее его попросили подписать документ. Веннер тоже его подписал, сидя в спортивной куртке в конце длинного стола. Церемония завершилась в 14:17. Около трех часов дня немцы были уже в воздухе. Они вылетели на самолете союзников с аэродрома в Марчанизе, направляясь в Анси, город в департаменте Верхняя Савойя. Оттуда они в штатской одежде должны были отправиться в Швейцарию, а затем, ночью, в Больцано. Пока капитуляция держалась в тайне. Сообщение о ней не должно было передаваться до 14:00 2 мая, когда капитуляция вступала в силу. Оставалось дождаться реакции на соглашение генерала Фитингофа, когда он встретится с двумя своими представителями и узнает о суровых условиях капитуляции.

Хотя Неаполь находился в руках союзников с октября 1943 года, жизнь в городе трудно было назвать нормальной. До их прихода город подвергался сильным бомбардировкам. Непосредственно перед высадкой союзных войск верфи и заводы неоднократно бомбили. Еды не хватало, а черный рынок процветал. Была широко распространена проституция, причем не только среди местных женщин, но и среди жительниц всей Южной Италии. Те отовсюду стремились в Неаполь, чтобы продавать свои тела солдатам союзников. Они предпочитали чернокожих солдат американской армии, которые относились к ним лучше всех и при этом хорошо платили.

В портовом городе Поццуоли, расположенном на другом берегу залива в нескольких километрах от Неаполя, Ромильда Виллани уже несколько лет воспитывала двух незаконнорожденных детей без какой-либо помощи со стороны их отца. Красивая женщина, в семнадцать лет она победила в конкурсе «Девушка как две капли похожая на Гарбо». Призом была поездка в Голливуд и кинопроба в кинокомпании «Метро-Голдвин-Майер». Ее отец был против, поэтому Ромильда поехала в Рим, где ее быстро соблазнил мужчина, который выдавал себя за кинопродюсера. В результате на свет появилась вначале София, а за ней Мария.

Теперь они возвратились в Поццуоли, где жили в грязи на виа Сольфатара. Улицу так назвали из-за испарений серы из близлежащего вулкана. Их дом пострадал в результате бомбардировки: стекла вылетели, стены потрескались, а крыша просела. Они кое-как привели его в порядок и продолжали в нем жить. Семья проводила целые дни в поисках еды. Ромильда открыла квартиру на верхнем этаже и сдавала ее американским военнослужащим. Она пыталась создать для них атмосферу итальянского дома, в которой они могли бы днем отдохнуть, попеть под пианино и хоть ненадолго забыть о войне. Американцы приносили продукты, мечтали о Ромильде и улыбались Софии. Десятилетняя девочка была некрасивой и тощей. Казалось, что ни разу в жизни она не поела досыта.

Когда Италия вступила в войну, Софии было пять лет. Вскоре в Поццуоли появились немецкие солдаты, о которых она позже вспоминала:

Тогда они были нашими союзниками и друзьями. Помню, как я с удовольствием смотрела на молодых и симпатичных солдат в красивой форме, которые играют в военные игры на задних дворах наших домов. Не думаю, что до того, как появились немецкие солдаты, я когда-нибудь видела белокурых и голубоглазых мужчин. Было здорово стоять перед нашим домом и смотреть, как мимо маршируют войска, а самое большое впечатление производили длинные колонны танков, которые с грохотом ехали по улице[30].

Но идиллия продолжался недолго. Война постепенно приближалась к границам Италии, и немцы принялись за своих союзников, вымещая зло вначале на евреях Италии, а затем и на остальном населении страны:

Все происходило у меня на глазах, и я по-настоящему стала понимать весь ужас войны. Бездушные бомбы, падающие с неба, раненые, лежащие на улицах, нехватка еды и воды – все это было ужасным, но не таким ужасным, как человеческое существо в военной форме. Оно творит ужасные злодеяния в отношении другого, но только беззащитного человеческого существа. Я могла наблюдать с балкона эти бесконечные зверства и наконец осознала всю жестокость войны. Я видела, как внизу на улицах хватают мужчин, избивают их, бросают в немецкие армейские грузовики и куда-то увозят. Людей без суда и следствия расстреливают на улицах. Перед моими глазами, глазами ребенка, одно ужасное зрелище сменялось другим[31].

София и сама пострадала в результате авианалета, повредившего ее дом. Когда она бежала в убежище, шрапнель рассекла ей подбородок. Рядовой Чарльз Дайал заметил у нее шрам. Как-то они сидели с Ромильдой, пытаясь общаться, причем ни один из них не знал языка другого. Рядовой пригласил ее с Софией в свой лагерь, который находился в десяти километрах от города. Он хотел собрать для них немного еды и показать подбородок Софии военным врачам. В назначенное время мать и дочь появились у ворот лагеря, где их арестовали, приняв за попрошаек. Дайал как раз готовился заступить в караул, когда:

Парень из роты С зашел в палатку и сказал, что только что они посадили под замок какую-то блондинку с ребенком. Она заявила, что я пригласил ее в гости, и вот она пришла. Я сходил, освободил ее из заточения и привел в расположение своей части. Ромильда прошла пешком весь путь из города с маленькой девочкой. Та была милым ребенком. Мать нарядила ее в синее пальтишко, а на руках у нее были маленькие коричневые лайковые перчатки, которые было непросто тогда раздобыть. Ей было примерно девять лет, и была она тихой, серьезной с глубокими темными глазами. К сожалению, она не унаследовала красоту матери. Наверняка ее до смерти пугали мы, грязные, вонючие вояки. Я отвел их к врачам, чтобы те посмотрели, что можно сделать с подбородком малышки[32].

Американцы хорошо относились к Ромильде и ее дочерям. Такими же добряками оказались и шотландцы, странные мужчины в юбках. Те постоянно отбивались от попыток уличных мальчишек посмотреть, что там у них под юбками. Ни малейшего доверия им не внушали марокканцы, которых заманили на войну посулами, что в перерывах между боями им будут принадлежать все женщины. Они были охочими до любых женщин.

На первом этаже в доме Ромильды было расквартировано несколько солдат-марокканцев. Ими командовал французский офицер, который ничего не делал, чтобы хоть как-то их контролировать или пресекать их пьянки. Так что марокканцы вызывали у Софии сильное беспокойство:

Чтобы попасть в квартиру на верхнем этаже, где мы жили, нам приходилось проходить мимо марокканцев, что вызывало у нас постоянный страх. Они пытались с нами разговаривать на языке, который мы не понимали. Они дразнили нас, делая вид, что хотят пуститься за нами вдогонку. При этом они никогда к нам по-настоящему не приставали. Были, однако, случаи, когда они, напившись, стучали среди ночи в нашу дверь, чтобы нас попугать[33].

Вскоре марокканцы уйдут: Муссолини мертв, война почти закончилась, и им больше незачем оставаться в Италии. Дружелюбные весельчаки американцы со своим шоколадом тоже уйдут. И что бы ни ожидало в будущем Софию, которая позже станет Софией Лорен, и ее младшую сестру, которая выйдет замуж за сына Муссолини, Романо, они знали, что это будущее вряд ли будет для них таким же тревожным, как недавнее прошлое.

Гарольд Макмиллан узнал о смерти Муссолини в Ассизи, где посещал монастырь на горе Субазио, в котором жил Франциск Ассизский. Он был политическим советником фельдмаршала Александера, верховного главнокомандующего войсками союзников на Средиземноморском театре военных действий. Макмиллан многое сделал для подготовки капитуляции германских войск в Италии, но решил не присутствовать на ее подписании в Казерте. Он не хотел возбуждать подозрение русских, которые с большим недоверием относились ко всяким политическим советникам. Вместо этого Макмиллан решил провести этот день в Ассизи и утром посетить монастырь, а день посвятить осмотру великолепных храмов города.

Дел у него было невпроворот. 23 апреля он был в Болонье, приехав туда через несколько часов после освобождения города. Там ему показали тела первых лиц города, расстрелянных фашистами перед оставлением Болоньи. В отместку был казнен лидер фашистов, который не успел сбежать и был захвачен, а затем расстрелян партизанами у той же стены. Макмиллану показали кровь на земле, а также мозги, забрызгавшие кирпичи.

Из Болоньи его под огнем снайперов повезли на джипе в Модену. Когда Макмиллан прибыл, в городе шло сражение за его освобождение. Немецкие войска и итальянские фашисты отстреливались из окон зданий на главной улице, а партизаны освобождали дом за домом. Они оказались первыми представителями союзников, появившимися в городе, поэтому местные сразу же призвали Макмиллана и его британских и американских спутников под свои знамена:

Наше появление в ратуше вызвало оживление. Было много радостных криков и крепких объятий. Командир партизан расцеловал меня в обе щеки, когда узнал, что я знаменитый Гарольдо Макмиллано, который, если верить Би-би-си, является правителем и отцом итальянского народа. На руку мне надели повязку и торжественно ввели в ратушу, чтобы официально зачислить в свои ряды[34].

Пусть и с повязкой партизана, но Макмиллан все-таки был гражданским лицом, поэтому его участие в боях ограничивалось соображениями чести:

Естественно, надо было делать вид, что ты как-то участвуешь в событиях. Следует признать, что были они яркими и захватывающими. Частенько партизаны расстреливали патроны без толку, а гранаты бросали просто для развлечения. А еще эти джентльмены с их странным арсеналом винтовок, гранат, «томми-ганов» и т. п. вызывали больше беспокойства у меня, чем у их противника[35].

Когда Макмиллан пытался вернуться в Болонью, его джип снова попал под огонь снайперов. Ему и его спутникам пришлось спешиться и бежать в укрытие, а затем партизаны захватили снайпера в соседнем доме. В конце концов они добрались до Болоньи, где девушкам, которые симпатизировали фашистам, насильно брили головы. Затем Макмиллан с сопровождающими направился в Рим. Там он несколько дней работал в своем кабинете, а затем незаметно для всех отправился в Ассизи. Сопровождал Макмиллана Роберт Сесил, раненый английский офицер, которого назначили его адъютантом.

Был уже вечер, когда он узнал, что Муссолини повесили: именно так новость вначале прозвучала по радио. А ночью они получили депешу от фельдмаршала Александера, сообщавшую, что немцы подписали акт о капитуляции на согласованных условиях. Затем Макмиллан и Сесил выключили радиоприемник и отправились на прогулку. Они все еще не верили, что война действительно подходит к концу. Ночь была чудесной. Долина Ассизи, которой они любовались на прогулке, купалась в лунном свете. Мысленно Макмиллан сравнивал Адольфа Гитлера с Франциском Ассизским, и это сравнение было явно не в пользу первого. А еще он тихо радовался, что оказался в таком красивом месте, когда продолжавшаяся несколько лет бойня подходила к концу.

Городок Сант-Амброджо стоит на горе, с которой открывается вид на Рапалло и Генуэзский залив. Живший в нем американский поэт Эзра Паунд размышлял о смерти Муссолини и наступлении американской армии, но, в отличие от Макмиллана, испытывал совсем другие чувства. Он был гражданином США и давним сторонником фашизма. Паунда приводила в ужас мысль о том, что ожидает его в будущем, когда придут союзники. Во время войны он не скрывал свои взгляды и подписывался под фашистскими манифестами и выступал по итальянскому радио в поддержку Муссолини. Были у него и антисемитские заявления. В 1943 году правительство США предъявило ему обвинение в государственной измене. Наказание за государственную измену – смертная казнь.

Паунд жил в Рапалло с 1925 года. Годы войны он провел в квартире на виа Марсала, в которой жил с женой-англичанкой Дороти. Дом, в котором находилась его квартира, стоял на побережье и мешал строительству немецких береговых укреплений. В 1943 году его выселили, и Паунд с женой поселился у любовницы, Ольги Радж, которая жила в соседнем Сант-Амброджо. Женщины были хорошо знакомы, но отношения между ними были непростыми. У Ольги была дочь от Паунда, которую отдали в приемную семью в Южном Тироле. У Дороти был сын от какого-то египтянина, которого она зачала, когда еще до войны ездила одна в Египет.

Паунд не знал, что делать, когда фашисты сбежали из Рапалло, и в город, опередив американцев, вошли партизаны. Как многие другие, он не жалел о своих фашистских симпатиях и был уверен, что в конце концов время докажет его правоту. При этом он знал, что по всей Италии идет охота на фашистов, которых беспощадно расстреливают. Также он понимал, что его разыскивают американцы, которые повсюду разослали его фотографию и описание. Он стоял перед дилеммой: спасаться бегством и скрываться, и если да, то где, или оставаться на месте и попытаться как-то выкрутиться.

Ему уже приходилось бежать – из Рима, за несколько часов до сдачи города союзникам в 1944 году. Пробираясь пешком на север, он спал под открытым небом и прошел в итоге более 700 километров. Чтобы добраться до приемных родителей дочери в Тироле, часть пути ему пришлось проделать на поезде. Оттуда несколько недель спустя он направился в Сант-Амброджо, где его уже ждали жена и любовница.

Когда американские войска вошли в Рапалло, он попытался сдаться. Явившись в их штаб, он предложил свои услуги, заявив, что «у него много информации об Италии, которая может пригодиться». Но в то время американцы были слишком заняты, чтобы обратить внимание на какого-то там Паунда. Тот не произвел на них никакого впечатления, и они отправили его восвояси, так что пока он был предоставлен самому себе. Паунд был уверен, что пока для него ничего не закончилось. Рано или поздно за ним явятся американцы или партизаны. Наверняка его имя значится в каком-нибудь списке.