Конец войны. Самые драматичные 120 часов в истории
Но пока они не пришли, ему оставалось сидеть и ждать. Паунд проводил время, делая перевод из китайской философской Книги Мэнцзы. Он понимал, что его могут расстрелять за измену, но был уверен, что присущее американцам чувство справедливости восторжествует. Он всего-навсего воспользовался своим правом на свободу слова на радио, набросившись на евреев в день налета японцев на Перл-Харбор и утверждая, что они крутят президентом Рузвельтом как хотят. Ведь не расстреляют же его американцы за такую ерунду.
* * *В другой части Италии 488-я эскадрилья ВВС США только что прибыла в Римини, новое место дислокации на Адриатическом побережье. До середины апреля бомбардировщики базировались на аэродроме Алесан на Корсике, откуда они осуществляли вылеты для бомбардировки занятых немецкой армией районов Франции и Италии. Потеряв по мере эскалации боевых действий на континенте значительную часть самолетов и личного состава, бо́льшую часть 1944 года эскадрилья оставалась на Корсике. Летчиков не хватало, и количество необходимых для ротации боевых вылетов постоянно повышалось – с первоначальных 25 до 80 в конце. Летчикам казалось, что сколько бы вылетов они ни совершали, планку повышают именно тогда, когда до нее уже рукой подать. Постоянно присутствовала какая-то уловка, которая не давала им возможность отправиться домой.
Лейтенант Джозеф Хеллер прибыл в эскадрилью в мае 1944 года и был назначен оператором авиационного вооружения. До конца этого года Хеллер и его друг Френсис Йоханнон вылетали на бомбардировки, рискуя жизнями среди бела дня под зенитным огнем. У немцев уже давно закончились истребители, но у них появилась нехорошая привычка посылать самолет, который летел рядом с американскими самолетами и передавал зенитчикам по радио их высоту и скорость. Так что зенитные снаряды разрывались слишком уж близко от бомбардировщиков Б-25 488-й эскадрильи.
Зенитный огонь Хеллер привык принимать на свой счет. Он понимал, что немцы не целятся лично в него, но легче ему от этого не было, так как цель у них одна: «Они хотят меня убить, а я хочу попасть домой. Меня не утешает, что они стараются убить всех нас каждый раз, когда мы поднимаемся в воздух. Они хотят убить меня»[36].
Самым сложным стал для него тридцать седьмой вылет, опасный рейд на Авиньон на юге Франции. Из своего отсека он увидел, как летевший впереди них самолет был подбит зенитным огнем, вспыхнул и, потеряв крыло, понесся к земле. У экипажа не было никакой возможности выпрыгнуть с парашютом. Пилот бомбардировщика Хеллера был в полной панике, а самолет, казалось, самостоятельно, вошел в бесконечное крутое пике. Когда самолет выровнялся, Хеллер подполз, чтобы оказать помощь стрелку, чье бедро разворотил осколок зенитного снаряда. Сдерживая тошноту, он залил в открытую рану сульфаниламид и закрыл ее стерильной повязкой. Также он сделал стрелку укол обезболивающего, так как тот стал жаловаться на боль. Стрелок выжил, но Хеллер так и не смог забыть ужас, пережитый во время этого вылета. После он стал бояться летать на самолете.
Однако все это было уже в прошлом. Чудесным и невероятным образом Хеллер в декабре 1944 года завершил свою службу. Он выполнил требуемую норму в 60 боевых вылетов до того, как она была повышена до 70, и заслужил право без задержек вернуться в Соединенные Штаты. Оставшиеся до отлета дни Хеллер провел в палатке с двумя новичками, один из которых привез с собой пишущую машинку. На ней Хеллер, пока ожидал отправки в США, развивал свои писательские навыки. Он стал подумывать о том, чтобы после окончания войны стать писателем.
Хеллеру предоставили возможность выбрать, как он будет возвращаться в Америку – по воздуху или по морю. Он, не задумываясь, выбрал морской вариант и предпочел отплыть из Неаполя. Был риск, что его судно торпедируют, но воздушный путь был точно не для него. Вернувшись в Штаты, Хеллер попросил, чтобы его вывели из летного состава, хотя при этом он здорово терял в зарплате. И пока его товарищи из 488-й эскадрильи оставались на Корсике, Хеллер встретил окончание войны в качестве офицера по связям с общественностью в Техасе. Когда Итальянская кампания закончилась, он был в Сан-Анджело, и дал себе клятву, что до конца жизни он не будет летать на самолетах.
Глава 6. Гиммлер смотрит на звезды
А в это время в Германии в плохо освещенном полицейском бараке в Любеке Генриху Гиммлеру должны были читать его гороскоп. На встречу с бригаденфюрером Шелленбергом и астрологом Вильгельмом Вульфом он явился вскоре после полуночи.
Когда рейхсфюрер вбежал в комнату, они вскочили. Стало понятно, что он был подшофе, так как в помещении сразу запахло спиртным. Он предложил им сесть и сам уселся во главе стола.
Возможно, Гиммлер и был удивлен, когда увидел, что Шелленберг привез с собой астролога, но ничем не выдал своего удивления. Встреча началась с доклада Шелленберга о том, что графу Бернадоту не удалось договориться о капитуляции с западными союзниками. Ранее этим вечером Шелленберг всерьез опасался, что его непременно расстреляют. Но, как заметил Вульф, затем он почувствовал себя увереннее и начал излагать причины, по которым союзники отказались от переговоров. Гиммлер внимательно слушал каждое слово, жуя сигару, которую он то клал на стол, то опять брал дрожащей рукой.
Гиммлер сильно вспотел, его трясло от едва сдерживаемых эмоций, он пытался справиться со слезами. Рейхсфюрера потрясло сообщение агентства Рейтер о его попытке выйти на союзников. Гиммлер понимал, что его может ожидать, если Гитлер еще жив и ему сообщат об измене Гиммлера. Он осознавал, что в лучшем случае его арестуют, а вообще – могут расстрелять на месте. Как только Шелленберг закончил доклад, Гиммлер повернулся к Вульфу и спросил его, какое будущее ему сулят звезды.
Вульф привез с собой астрологические карты, а также звездный хронометр. Разложив карты на столе, он начал пророчествовать о том, что у Гиммлера есть еще шанс на спасение. Он должен прямо сейчас отправить Шелленберга в Швецию, чтобы провести новый раунд переговоров с графом Бернадотом и министром иностранных дел Швеции. Так получилось, что Вульф знал, что Шелленберг очень хотел как можно скорее попасть в Швецию, возвращаться откуда не собирался. Когда Шелленберг окажется в безопасности на нейтральной территории, он сделает все, чтобы Гиммлер смог отправиться вслед за ним в Стокгольм до того, как кто-нибудь в Германии сообразит, что он скрылся. Это предложение было более привлекательным, чем идея одного из подчиненных рейхсфюрера. Тот предлагал, чтобы Гиммлер под видом сельскохозяйственного рабочего скрывался в поместье в Ольденбурге.
Но на рейхсфюрера СС это не произвело должного впечатления. «И это все?» – спросил он после того, как Вульф закончил свои предсказания. Гиммлер надеялся, что звезды ему помогут, но из гороскопа следовало, что все потеряно и настало время бежать.
Небеса не сулили ему ничего хорошего. Если верить звездам, Гиммлер был обречен. Похоже, он совсем потерял голову, когда закричал на Вульфа: «Что со мной будет? Все пропало, теперь мне не спастись. Я должен покончить с собой! Наложить на себя руки! Что еще мне остается?»
Вульф не ответил. После отсидки в нацистской тюрьме в лапах гестапо он не особо сочувствовал Гиммлеру, особенно теперь, когда все было против главы СС.
«Скажите же что-нибудь, – умолял Гиммлер. – Ну хоть что-нибудь. Что же мне делать?»
«Бежать из страны, – посоветовал ему Вульф, пожав плечами. – Надеюсь, у вас готовы для этого документы?»
Документы у Гиммлера были, но для него это было слабым утешением, что быстро понял Вульф: «Скажите, что мне делать, ну пожалуйста!» – повторял Гиммлер, который стоял передо мной как испуганный школьник, которого ожидает наказание розгами. Он то грыз ногти, то дрожащими руками подносил к губам сигару. «Что мне делать, что же мне делать?» – вновь и вновь повторял он. А затем, отвечая на свой же вопрос, заявил: «Я должен уйти из жизни, ничего не поделаешь»[37].
Глядя на этого ужасного маленького человека, Вульф понимал, что рейхсфюрер СС действительно не знает, что ему делать. У него было достаточно времени, чтобы подготовить побег, но он находился в каком-то ступоре. Он не делал ничего, чтобы спастись в ситуации, в которой любой трезво мыслящий человек уже давно бы скрылся.
«У Гиммлера действительно не было никакого плана. Он погрузился в отчаяние. Создалась критическая ситуация, из которой не было выхода, и астролог, которого преследовали нацисты, бросавшие его в тюрьмы и темные казематы, должен был дать совет своему мучителю»[38].
Обсуждения продолжались еще час, и все это время Гиммлер изучал астрологические карты, а Вульф объяснял ему взаимное положение Юпитера и Сатурна. Гиммлер любой ценой хотел узнать, какую судьбу звезды предсказывают его детям и любовнице, Гедвиге Поттхаст. Перед Вульфом было жалкое зрелище: второстепенный бюрократ, который возвысился вовсе не благодаря каким-то заслугам. Когда дела шли хорошо, он с удовольствием преследовал евреев и политических врагов, а когда наступили перемены к худшему, стал трястись за свою шкуру.
Наконец было решено, что Шелленберг отправится не в Стокгольм, как он первоначально собирался, а в Данию. Там он должен договориться о капитуляции немецких войск в Норвегии и Дании. Он, не теряя времени, вернулся в гостиницу и стал укладывать вещи. Сам Гиммлер никак не мог решить, что же ему делать. У него возникла мысль вылететь в Чехословакию, которую еще контролировали немецкие войска, но Вульф охладил его пыл. Астролог заявил, что положение небесных светил в отношении Чехословакии неблагоприятное. Больше ничего придумать Гиммлер не мог.
Все было связано с Гитлером. Когда фюрер уйдет из жизни, а это не вызывало никаких сомнений, Гиммлер сможет занять освободившееся место. Он заменит Гитлера и станет новым вождем Германии, человеком, с которым союзникам придется иметь дело, если они хотят мира. Если он будет точно знать, что Гитлер мертв, у него будет более сильная позиция на переговорах. Но все в Любеке знали, что Гитлер не умер. Он был жив, все еще возглавлял страну, а время для переговоров быстро истекало.
* * *Гитлер действительно был все еще жив, и не просто жив – он только что женился. Было раннее утро, русские позиции находились совсем близко, когда он наконец оформил брак с Евой Браун в комнате для совещаний бункера.
Они сочетались гражданским браком, а свидетелями были Геббельс и Борман. Церемонию провел член городского магистрата Вальтер Вагнер, чья часть фольксштурма сражалась недалеко от рейхсканцелярии. Его в темноте разыскали и привезли на бронетранспортере в бункер. Вагнера представили Гитлеру и приказали провести ускоренную церемонию бракосочетания без официального объявления о предстоящем брачном союзе.
До этого момента Вагнер, как и большинство жителей Германии, не знал, что у фюрера есть подруга. Он был просто поражен и не верил своим глазам. Чиновник спросил Гитлера и стоявшую рядом с ним женщину, имеется ли у них арийское происхождение и нет ли у них наследственных заболеваний. Убедившись, что все в порядке, он, ссылаясь на особые обстоятельства, допустимые по законам военного времени, быстро зарегистрировал их брак.
Ева Браун была так взволнована, что в свидетельстве о браке начала выводить свою девичью фамилию, затем перечеркнула Б и написала Ева Гитлер, урожденная Браун. Затем она и ее новоиспеченный супруг устроили в личных покоях импровизированный прием, вспоминая старые времена с генералами Кребсом и Бургдорфом и другими гостями. Гитлер был с ними недолго. Ему нужно было быть в приемной перед кабинетом Геббельса. Там молодая секретарь Гитлера, Траудль Юнге, расшифровывала стенографическую запись его политического завещания.
Гитлер ранее надиктовал ей это завещание, длинную бессвязную обличительную речь, в которой было все: евреи, Германия и его место в истории. Все это Юнге уже не раз слышала. Когда она начала его записывать, Юнге ожидала, что может быть будет сказано что-то новое, может быть, фюрер объяснит, почему все так произошло. А может быть, даже признает свою вину. Хоть чего-то, что объяснит те беды, которые он навлек на Германию за последние шесть лет. Фюрер стоял напротив нее, положив руки на стол. Он автоматически диктовал под гул бетонных стен, содрогающихся от разрывов снарядов и бомб:
Это неверно, что я или кто-то другой в Германии желал войны в 1939 году. Ее желали и развязали исключительно международные государственные деятели как еврейского происхождения, так и работавшие на еврейские интересы… После шестилетней войны, которая, несмотря на все неудачи, войдет в историю как самое славное и героическое проявление борьбы нации за свое существование, я не могу бросить город, который является столицей этого государства.
Я хотел бы разделить свою судьбу с судьбой миллионов немцев, которые остались в городе. Кроме того, я не хотел бы попасть в руки врага, которым нужен новый, поставленный евреями спектакль, чтобы отвлечь внимание неистовствующих масс.
Поэтому я решил остаться в Берлине и здесь по собственной воле принять смерть в тот момент, когда я пойму, что не смогу более исполнять обязанности фюрера и рейхсканцлера. Я умираю с радостью, зная о несравненных достижениях наших рабочих и крестьян, а также о беспримерном вкладе нашей молодежи, носящей мое имя[39].
И так далее. Все это Траудль Юнге слышала уже тысячу раз от него, а миллионы немцев – по радио. Странно, но она чувствовала себя обманутой, когда вновь это стенографировала: «Такие вот дела. Мы все обречены, – думала я, – вся страна обречена, а в тексте, который он мне диктовал, не было ни единого слова сочувствия или раскаяния, только ужасная, ужасная злоба. Помню, я подумала: „Боже! Он так ничего и не понял. Опять все то же самое“»[40].
Юнге удивилась только тогда, когда Гитлер назвал членов правительства, которое после смерти примет у него бразды правления. Она недоуменно посмотрела на Гитлера, когда тот объявил, что после исключения из партии Гиммлера новым вождем Германии будет адмирал Дёниц. Вождем чего, подумала Юнге, страны, которая лежит в руинах, а враг уже идет по улицам ее столицы?
Но Гитлеру было уже все равно. Продиктовав политическое завещание, он перешел к завещанию личному. В нем он оставлял все свое имущество нацистской партии, если она еще будет существовать, или же германскому государству. Затем он пошел в комнату для совещаний, чтобы связать себя узами брака. Перед этим он попросил Юнге напечатать и сразу же принести ему оба документа в трех экземплярах.
Она в приемной сразу же начала печатать со своих записей, а Гитлер в личных покоях праздновал свадьбу. Юнге работала до самого утра, удивляясь, как при таком темпе она допускала так мало ошибок. Время от времени появлялся Гитлер, чтобы посмотреть, как у нее идут дела. Он становился рядом со своим секретарем и мрачно смотрел на ее записи, а потом возвращался к гостям. Геббельс тоже к ней заглянул. Он был сильно возбужден, о чем Юнге впоследствии вспоминала:
Внезапно в приемную вбежал Геббельс. Его возбужденное лицо было белым как мел, а по щекам текли слезы. Он говорит со мной, так как рядом нет никого, кому он мог бы излить душу. Его обычно ясный голос дрожит от слез: «Фюрер хочет, чтобы я покинул Берлин. Фрау Юнге! Я должен занять важный пост в новом правительстве. Но я не могу уехать из Берлина, не могу оставить фюрера. Я гауляйтер Берлина, и мое место здесь. Если фюрер умрет, мне больше незачем жить»[41].
Геббельс продиктовал Юнге свое завещание, как приложение к завещанию фюрера:
Впервые в жизни я должен решительно не подчиниться приказу фюрера. Моя жена и дети присоединяются к моему решению. Человеколюбие и верность не позволяют нам покинуть фюрера в час, когда мы ему очень нужны. Но если это будет сделано, всю оставшуюся жизнь я буду чувствовать себя подлым предателем…
Вместе с женой и от имени моих детей, которые еще слишком малы, чтобы говорить за себя, и которые, если бы были старше, безоговорочно согласились бы со мной, я выражаю непоколебимую решимость не покидать столицу рейха, даже если она падет, а рядом с фюрером уйти из жизни, которая для меня лично потеряет свою ценность, если я не могу посвятить ее службе фюреру[42].
Гитлер, Геббельс и Мартин Борман стояли вокруг Юнге, которая заканчивала свою работу. Она мучилась с последней страницей завещания Гитлера, и они заставляли ее нервничать. Когда была завершена перепечатка завещания, его практически выхватили из пишущей машинки и отнесли в комнату для совещаний. Там его немедленно подписали и заверили. Три экземпляра передали трем разным курьерам, которые должны были вывезти их из Берлина. Один экземпляр следовало доставить в штаб нацистской партии в Мюнхене, другой – новому командующему вермахтом, фельдмаршалу Фердинанду Шернеру, а третий – адмиралу Дёницу, который должен будет прийти на смену Гитлеру после его смерти.
Подписав завещание, Гитлер отправился спать. Уже близился рассвет, предвещая еще один ужасный день для защитников Берлина. Юнге смотрела, как Гитлер отправляется к себе, и думала, что его жизнь, по сути, завершилась. Он будет готов умереть, когда узнает, что хоть один экземпляр его завещания удалось переправить через линию фронта.
Геббельс вместе с женой тоже были готовы умереть, забрав с собой шестерых маленьких детей. Родители планировали их отравить, так как у всех в бункере были капсулы с ядом. Юнге видела, как яд проверяли на Блонди, овчарке Гитлера. Гитлер с врачом склонились над собакой, которая умерла мгновенно. Явственно ощущался запах горького миндаля. Лицо Гитлера, когда он выпрямился и, не говоря ни слова, удалился к себе, напоминало посмертную маску.
Юнге очень сильно беспокоилась о детях Геббельса. Это были милые и хорошо воспитанные дети, совершенно ничего не знающие о зле, которое олицетворял их отец. Они весело играли в своей комнате и даже не представляли, что с ними произойдет. Мать сказала, что им просто сделают прививку. Магда Геббельс просто не могла собраться с силами, чтобы сказать им что-то еще. И никто не мог.
* * *А на поверхности первые лучи солнца уже осветили развалины домов в Берлине. Начиналась битва за Рейхстаг, огромное здание парламента, которое возвышалось в центре города. Разрушенный купол Рейхстага давно уже использовался как точка прицеливания в ходе наступления советских войск. Для солдат, продвигавшихся среди руин, он служил хорошим ориентиром. В борьбе воюющих сторон за контроль над городом Рейхстаг приобрел символическое значение. Ни одна из них не была готова уступить хотя бы пядь земли другой. И защитники города, и наступающие советские войска понимали, что когда красный флаг будет водружен над Рейхстагом, это будет означать потерю Берлина навсегда. А еще это будет значить, что война была затеяна напрасно.
Рейхстаг стоял на берегу реки Шпрее. Советские войска перешли реку ночью, прорвавшись по мосту Мольтке, в полукилометре к западу от Рейхстага. Схватка была долгой и кровавой, с большими потерями с обеих сторон. И все же ранним утром красноармейцы смогли захватить плацдарм на немецкой стороне реки. Когда стало светлеть, они занимали одну сторону улицы, ведущей к площади перед Рейхстагом. Немцы обороняли другую сторону. Продолжавшаяся схватка была безжалостной, никто не давал пощады и не ожидал ее, когда противники схватывались в рукопашной за каждое здание.
Немцы оборонялись отчаянно. Было много эсэсовцев, суровых фанатиков, которые прошли выучку в гитлерюгенде. Вся их недолгая жизнь прошла под знаменами нацизма. Им ничего не стоило ворваться в здание, в котором выбросили белый флаг, и перебить всех его жителей. Эсэсовцы вешали на фонарях трусов, а дезертиров расстреливали на месте. Они сражались с присущей молодости храбростью, когда не боятся смерти и считают своим долгом умереть за фюрера и родину. Защитники Берлина воевали, чтобы сдержать русских до подхода армии Венка, а затем и американцев. Нужно было просто продержаться до момента, когда с запада придет помощь.
Наступление Красной армии было не менее решительным. Русские генералы в открытую соревновались друг с другом, кто первым возьмет Рейхстаг. Командиру части, которая захватит здание и водрузит над городом Красное знамя, будет присвоено звание Героя Советского Союза.
Всего за несколько дней было столько убитых, что части приходилось пополнять военнопленными, освобожденными из немецких концлагерей. Вместо отправки домой их направляли прямо в бой с оружием в руках. Они получали возможность искупить свою вину за то, что сдались в плен. Некоторых привлекала возможность отомстить немцам за все, что пришлось пережить в лагерях. Их ряды укрепляли бескомпромиссными членами комсомола и партии, организаций, которые у большевиков были построены на железной дисциплине. Это были беспощадные молодые люди, которые не терпели никакого сопротивления и были готовы продолжать борьбу с врагом до конца.
Битва за Рейхстаг началась в полдевятого утра с артподготовки, чтобы ослабить оборону противника перед атакой. Артобстрел был интенсивным: в нем участвовала полевая артиллерия, реактивные установки, танки и САУ, которые наступающие смогли сосредоточить для огня по зданию парламента. Он продолжался полтора часа, после чего советские войска собирались начать атаку на ошеломленных защитников.
Однако, когда завязался бой, быстро стало ясно, что атаку нужно отложить, возможно, до завтрашнего дня. Дело было в том, что здания по пути к Рейхстагу были все еще заняты противником. Министерство внутренних дел, внушительный комплекс зданий у реки, защищали крупные силы немцев, которые упорно не желали сложить оружие. Красноармейцы, осторожно продвигаясь вперед, были вынуждены освобождать этаж за этажом, лестницу за лестницей. Темп движения замедлился, и стало ясно, что заняться Рейхстагом они смогут только вечером. Но для начала наступления это слишком поздно.
Генералы знали, что атака должна начаться утром следующего дня, поскольку это был последний день апреля. Они были полны решимости водрузить Красное знамя над Рейхстагом до наступления вечера 30 апреля. Выбор времени был важным фактором. Если они опоздают, Иосиф Сталин не сможет объявить о победе, когда будет принимать в Кремле парад в честь празднования 1 Мая.
В других районах Берлина творилось то же самое: русские солдаты наступают со всех сторон, а защитники города стараются сдержать наступление. Линии фронта просто нет. Участники схватки то наступают, то отступают. Естественной преградой были берлинские каналы, но наступающие продвигались вперед вдоль линий метро под ними, чтобы обрушиться на немцев с тыла. Защитники столицы отвечали тем же, и в результате стороны сражались глубоко под землей в кромешной тьме тоннелей метро.
Почти весь вчерашний день Гельмут Альтнер провел под землей. Осторожно двигаясь со своей группой бойцов, он шел вперед в темных тоннелях. В одном месте, когда они вышли на станцию метро, их обстреляли свои, солдаты гитлерюгенда и войск СС. Пока защитники станции поняли свою ошибку, было убито и ранено четыре человека. Затем две группы соединились и попытались пробиться сквозь позиции красноармейцев. Схватка была ожесточенной. Русские солдаты стреляли по ним из соседнего тоннеля. Обе стороны вели огонь из гранатометов и пулеметов, и пули летели во все стороны. Альтнер долго пробирался в кромешной тьме, иногда полз на четвереньках и совершенно потерял счет времени. Он боялся, что его могут ранить и он умрет, никем не замеченный в темноте.
Альтнер почувствовал огромное облегчение, когда наконец они выбрались из тоннеля и выстроились для переклички в кассовом зале станции метро. Он был сыт по горло войной под землей. Если ему суждено быть убитым, он бы предпочел, чтобы это произошло на поверхности, а не в тоннеле, где он будет валяться как дохлая крыса в канализации.
Ночью Альтнер с бойцами пробирались через нейтральную полосу к западу от Зоосада. Они осторожно шли среди развалин и в любой момент ожидали нападения. Один или два раза их обстреляли, но они все равно шли вперед, возвращаясь в Рулебен. По пути им попался потерявшийся ребенок. Он в темноте плакал и звал маму. Видели они и двух мужчин, которые срезали куски мяса с убитой лошади, все еще запряженной в тележку. А еще Альтнеру с товарищами попались убитые солдаты с обеих сторон: солдат гитлерюгенда с размозженной головой и русская женщина в коричневой форме с растрепанными волосами рядом со сгоревшим танком. Чаще всего на улицах им никто не попадался, баррикады были оставлены, а здания с обеих сторон пустовали. Их окружала зловещая тишина, в то время как звуки сражения доносились откуда-то издалека.
На рассвете, когда Красная армия готовилась к штурму Рейхстага, Альтнер вернулся в Рулебен. После почти двух суток без сна он хотел хоть немного поспать. Когда Альтнер искал, где можно было прилечь, он слышал самые разные слухи. Некоторые солдаты все еще верили, что армия Венка их вызволит. Другие рассказывали о новом чудо-оружии, которое может изменить ход войны в пользу Германии. Говорили о каком-то газе, или бомбе, или о чем-то еще. Оно обладает огромной разрушительной силой и может быть обрушено на Америку. Как-то Альтнер слышал еще более невероятную историю. Она была о фюрере в бункере: