Конец войны. Самые драматичные 120 часов в истории

Глава 7. Бельзен

В Бельзене англичане только что предали земле последние тела узников. 15 апреля, когда они освободили лагерь, то увидели десятки тысяч тел заключенных, большая часть из которых умерла от тифа или недоедания. Охранники отказывались их хоронить, опасаясь инфекции, а оставшиеся в живых заключенные были слишком слабы. Так что тела просто оставили лежать в штабелях на территории лагеря, где они постепенно разлагались.

Вид такого количества трупов привел англичан в шоковое состояние. Первых солдат, которые подошли к колючей проволоке, начало рвать от запаха смерти, а ведь они даже не вошли еще в лагерь. Выжившие выглядели так же ужасно, как и мертвые. Это были настоящие живые скелеты, дерущиеся за объедки или безучастно лежащие в собственных экскрементах. Англичане были закаленными бойцами, которые, пройдя с боями Европу, думали, что видели все. Но столкнувшись с тем, что их встретило в Бельзене, они рыдали как дети.

Бельзен не был лагерем смерти. В нем не было газовых камер или специальных помещений, предназначенных для казней. Это был концентрационный лагерь, но его отлаженная работа со временем нарушилась, так как заключенных было слишком много. Их свозили в Бельзен отовсюду, чтобы они не попали к наступающим с востока русским. Немцы никогда не кормили заключенных хорошо, но в Бельзене возникла серьезная проблема с продуктами, так как их доставка прервалась из-за наступления англичан. Поэтому лагерное начальство оставило заключенных умирать от голода, а само продолжало питаться вполне нормально.

Ричард Димблби первым сообщил миру о Бельзене. В репортаже для Би-би-си он рассказывал о живых скелетах и каннибализме, о трупах с вырезанными почками и печенью, о мужчинах и женщинах, которых эсэсовцы избивали дубинками до полусмерти, а затем живыми бросали в крематорий. Репортаж был сдержанным и спокойным, но руководство Би-би-си встретило его с явным недоверием. Оно не разрешило давать репортаж в эфир, пока информация не будет проверена в независимых источниках. Димблби в ярости позвонил в Лондон и поклялся, что если этот его репортаж не будет передан, он больше никогда в жизни не сделает ни одного репортажа. В Би-би-си неохотно согласились, но при этом настояли для собственного спокойствия, чтобы что-то не упоминалось.

Так что Димблби не рассказал и половину того, что видел. Он не рассказал о детях, которых заставляли стоять и смотреть, как убивают их родителей, о мужчине, разорванном собаками за то, что он позвал свою жену. Ничего не было сказано и о подозреваемых в каннибализме, которых заставляли сидеть и сжимать в губах глазные яблоки мертвецов, при этом руки они должны были держать над головой. Если они начинали шевелиться и меняли свое положение, их забивали до смерти. Он не рассказал о том, что в каждом бараке слой экскрементов достигал нескольких сантиметров, о детях, бросающих камни в трупы, о женщинах, у которых с момента прибытия в лагерь не было менструаций. Не говорил он и о женщинах, которых заставляли заниматься проституцией. Они должны были обслуживать четырнадцать немецких солдат в день пять дней в неделю в обмен на питание, которое позволяло хотя бы не умереть с голода. Не упоминал он о заключенных, которые молились, чтобы англичане пришли до того, как закончат строить газовую камеру, об охранниках, продолжавших убивать заключенных даже после того, как появились англичане. В репортаже не было ничего об инвалидах, кричавших от страха, когда к ним подходил кто-нибудь со шприцом в руке, о других заключенных, которых охватывала дикая паника, когда их на носилках несли к зданию с трубами на крыше, что для людей, переживших Освенцим, могло означать только одно. Ничего этого в репортаже Димблби не было. В нем было только то, что его слушатели могли выдержать за один раз.

Когда первый шок прошел, англичане просто не знали, с чего им начинать. Первым делом нужно было накормить заключенных и оказать медицинскую помощь больным, а затем предать земле мертвых. Военные не были готовы к такой сложной задаче, которую к тому же приходилось решать всего в нескольких километрах от линии фронта. Так что вначале они допускали ошибку: давали свой паек заключенным, желудки которых отвыкли от нормальной еды. В результате много узников погибло, хотя англичане желали им только добра и хотели спасти.

Майкл Бентин, офицер разведки Королевских ВВС, находился рядом, в Целле, куда на джипе приехал врач-англичанин и потребовал выдать ему армейские пайки и шоколад. «Никогда в жизни я не видел ничего подобного, – сказал он Бентину, – в это нельзя поверить, пока не увидишь собственными глазами. Ради бога, приезжайте и помогите им!»[45] Другие офицеры тоже пытались помочь. Лейтенант Роберт Ранси и майор из Шотландского гвардейского полка Вилли Уайтлоу привезли детям из лагеря целый джип конфет и шоколада из запасов своего батальона. Но британские армейские пайки часто оказывались слишком сытными для желудков, не привыкших к такой еде. Так что даже через несколько недель после прихода англичан узники продолжали умирать по несколько сот человек в день.

К тому же надо было захоронить все тела. Вначале это заставляли делать охранников лагеря, немцев и венгров, которым пришлось иметь дело с телами на такой стадии разложения, что при переноске у трупов иногда отваливались руки. Охранники жаловались, что могут заразиться сыпным тифом, но это не вызывало у англичан никакого сочувствия. Охранников из СС, которые просили, чтобы им разрешили хоть пару минут передохнуть, укладывали лицом вниз в яму для захоронения, где они тряслись от страха, боясь, что в любую минуту их убьют. Один охранник, поработав несколько часов на захоронении трупов, покончил с собой. Другие умоляли, чтобы их пристрелили. Процесс захоронения продвигался так медленно, что немного погодя англичанам пришлось взяться за дело самим. Без малейших колебаний они начали использовать бульдозеры, чтобы закончить работу до того, как тела окончательно разложатся.

Работа прервалась, когда на рассвете 20 апреля звено истребителей «Фокке-Вульф» атаковало лагерь и расстреляло из пулеметов несколько человек из вспомогательного персонала в поле, где стояло множество машин Красного Креста. Через четыре дня в основной лагерь были вызваны представители местных властей. Мэра Целле и других бургомистров заставили стоять на краю открытой могилы, в которой лежали тысячи истощенных тел. Все снималось с одного дубля, переходя с тел на лица бургомистров и давая панораму лагеря вокруг них, чтобы избежать обвинений в монтаже. Там же присутствовала и эсэсовская охрана. Все они с каменными лицами слушали речь на немецком языке, доносившуюся из громкоговорителя, установленного на джипе:

То, что вы увидите здесь, является окончательным и бесповоротным обвинением в адрес нацистской партии. Оно оправдывает любые меры, которые Организация Объединенных Наций примет для того, чтобы уничтожить эту партию. То, что вы увидите здесь, является таким позором для немецкого народа, что название его страны должно быть навсегда удалено из списка цивилизованных наций.

Вы являетесь представителями отцов и братьев молодых немцев и видите перед собой только отдельных сыновей и дочерей, которые несут лишь часть ответственности за это преступление. Только часть, которая при этом является слишком тяжелым бременем для человеческой души. Но кто же несет полное бремя ответственности? Это вы, позволившие вашему фюреру воплощать в жизнь его ужасные прихоти. Вы, кто оказались неспособными сделать хоть что-то, чтобы предотвратить его ужасные победы. Вы, кто слышал об этих лагерях или кто имел хотя бы малейшее представление о том, что в них творилось. Вы не восстали, чтобы очистить имя Германии, не опасаясь последствий для себя. Вы стоите здесь, и вам выносится приговор за все то, что вы увидите в этом лагере[46].

Но бургомистры не торопились принять вину на себя. Лесли Хардман, английский армейский раввин, смотрел с презрением на чиновников, мрачно слушавших обращение:

Они смотрели в яму на останки людей и видели результат жестокости, садизма и извращений, сотворенных от их имени. Они видели холмы земли, которые напоминали огромных овчарок, терпеливо ожидающих момента, чтобы загнать своих подопечных в их последний загон. Они видели хаки британского солдата, полосатую форму заключенного, белый воротничок падре. Но они ничего не знали, ничего не видели и ничего не слышали.

Они стояли бесстрастно и неподвижно, слушая слова офицера, а затем какая-то женщина начала плакать. Ее рыдания натолкнулись на их непроницаемую стену, упали в могилу и пропали.

В наши уши бились стоны мертвых. Но бургомистры ничего не видели, ничего не слышали и ничего не знали[47].

До войны Хаим Герцог был активистом организации «Хагана», которая защищала евреев в Палестине. Теперь он был офицером британской армии и испытывал такое же презрение, что Хардман. В ходе наступления англичан Герцог побывал в нескольких лагерях, включая Бельзен. Он никогда не видел ни капли стыда на лицах обычных немцев, которых заставляли смотреть на то, что натворили их соотечественники:

Когда жителей деревни привели, чтобы показать им кровавые преступления, совершенные их соотечественниками, ни я, ни все, кого я знал, не заметили никакого проявления ужаса или раскаяния при виде зверств, совершенных от их имени. Когда немцы говорили, тогда или сейчас, что они не знали о том, что происходило, а это утверждал почти каждый немец, это была жалкая ложь. Я был там. Я видел лица этих обычных граждан. Я видел, как близко к городам находились лагеря. Я ощущал запах гниющих трупов евреев, цыган и поляков. Поверьте, немцы не могли не знать об этом. Правда была всепроникающей и неопровержимой[48].

Шестнадцатилетнюю Эстер Брунштейн пригнали в Бельзен в январе. Освободившим ее англичанам она рассказала, как их гнали от станции Целле в лагерь:

Помню, как по пути я видела аккуратные домики с красными крышами. Казалось, что они из другого мира, из которого нас просто вычеркнули, и я была удивлена, что он все еще существует. Мы видели взрослых и детей, которые смотрели из занавешенных окон на нас, живых скелетов в полосатых лагерных робах. Мне было любопытно тогда, да и сейчас любопытно, о чем думали эти люди. Неужели они действительно не знали, как позже утверждали многие из них, что происходит в их фатерланде[49].

Военные корреспонденты задавали этот вопрос местным жителям. Некоторые немцы признавались, что до них доходили какие-то слухи, но они считали их результатом пропаганды союзников. И только один фермер признался, что слышал о дурной славе Бельзена, но решил не обращать внимания, вместо того, чтобы что-то выяснить:

Я мало что знал. Каждое утро я приезжал на тележке с овощами, в основном это была брюква и репа. У ворот один из охранников-эсэсовцев забирал у меня лошадь и тележку и уходил. Затем лошадь и тележку мне возвращали и я уезжал. Меня никогда не пускали внутрь, да я туда и не стремился. Я понимал, что происходит что-то ужасное, но никогда не проявлял интереса, чтобы самому туда не попасть[50].

На корреспондентов рассказ фермера не произвел особого впечатления. А вот в лице Вилли Уайтлоу он нашел неожиданного союзника. Они с Ранси приехали из Бад-Бевензена, где шотландские гвардейцы отдыхали перед будущим наступлением. Как и всех остальных, Бельзен привел их в шоковое состояние, и они никогда не смогли забыть, что там видели. И все же Уайтлоу был готов поверить местным жителям, когда те говорили, что не осознавали масштабы происходившего: «Видя сельскую местность вокруг, нельзя было даже представить, что творилось в лагере. Так что я готов поверить, что многие немцы в окрестных городах и деревнях плохо понимали, что там происходит»[51].

Рядовой Питер Устинов был с этим согласен. Он входил в состав киногруппы британской армии и смог посмотреть целиком материал, отснятый в Бельзене и других лагерях, включая ужасные сцены, которые нельзя было показать широкой публике. Он так же готов был поверить обычным немцам, которые просто не могли осознать, какие ужасы творились в их стране:

Конечно, до людей доходили слухи о существовании концентрационных лагерей. Многие сейчас думают, что немцы всегда о них знали, что не было ни одного жителя Германии, который бы о них не знал. Я уверен, что это не так. Они забывают, что в те дни новости распространялись гораздо медленнее, чем сейчас, и никогда официально не подтверждались. Телевидения не было. А так как выживших было слишком мало и так как с начала войны очень немногие, кто попал в лагеря, выходили из них, я думаю, что о них знали немногие. Мысль о том, что все всё знали, очень далека от действительности, и это прискорбно. Выходит, что между знанием о военных преступлениях и их совершением ставится знак равенства. Думаю, что это неправильно.

Наконец все трупы были захоронены. Среди них была Анна Франк из Амстердама, которая еще в октябре 1942 года записала в своем дневнике, что евреев увозят, а затем убивают газом. Последние тела сгребли бульдозерами в массовую могилу 28 апреля. Каждый день узники умирали сотнями, но их уже хотя бы не оставляли непогребенными. Их забирали и сразу же хоронили, а не оставляли прямо там, где они умерли. В Бельзене больше не было незахороненных трупов. Их убрали, и это ощутимо повлияло на настроение, царящее в лагере.

Дезинсекция тоже была почти закончена. Еще день, и все в лагере будут обработаны ДДТ, их одежда окурена, а их тела будут отмыты дочиста. Уже начали уничтожать кишевшие вшами бараки. Их обитателей перевели в помещения, которые подверглись санитарной обработке, а сами бараки были дотла сожжены огнеметами. Вдобавок ко всему какая-то светлая голова додумалась привезти в лагерь губную помаду. Прибывшая партия помады была достаточно большой. И каждая женщина в Бельзене, если захочет, могла накрасить губы. Многие так и делали. Они с удовольствием вспомнили, что когда-то были настоящими женщинами, и надеялись, что когда-нибудь снова станут такими. Губная помада оказалась отличным средством для поднятия морального духа, проведя для некоторых женщин лагеря черту между жизнью и смертью.

Но британский флаг все еще не реял над Бельзеном. Англичане были там уже две недели, но не хотели, чтобы их флаг развевался над таким злом. Они собирались поднять его только тогда, когда здоровье заключенных будет восстановлено и лагерь полностью очистится от скверны. А пока национальный флаг оставался под замком. Символу Великобритании было не место над ужасами лагеря Берген-Бельзен.

В то время как рядовые охранники помогали в расчистке Бельзена, англичане допрашивали коменданта лагеря. Йозеф Крамер был доставлен в кандалах в ближайший лагерь для военнопленных в Целле. Там потрясенные британские офицеры подолгу допрашивали его, пытаясь постичь, как можно было быть таким слепым, чтобы не замечать то, что творилось в Бельзене.

Одно не вызывало у них никаких сомнений: Крамер был тупым как бык. Из-за эпидемии тифа Бельзен под белым флагом был передан англичанам. Крамер получил приказ осуществлять надзор за передачей и действовал в соответствии с ним. Он оставался на своем посту, чтобы дождаться англичан вместо того, чтобы скрыться, пока у него была такая возможность. Ему и в голову не могло прийти, что англичанам может не понравиться то, что они увидят в лагере.

До войны Крамер был электриком, вечно в поисках работы. В СС его произвели в офицеры и предоставили хорошую работу в лагерной администрации. Крамер быстро продвигался по карьерной лестнице в системе лагерей. Он работал в Освенциме и других лагерях, а затем был назначен в Бельзен. Крамер был членом нацистской партии, но вступил в нее только потому, что это требовалось для работы. Политика его не интересовала, он не испытывал особой неприязни к евреям, хотя умертвил газом многих из них. Для него это была просто работа. Он делал то, что ему приказывали, и получал за это талоны на питание.

Англичан возмущало его безразличие к страданиям в лагере. В соответствии с условиями перемирия Крамер после передачи лагеря собирался вернуться на немецкую сторону. Вместо этого британцы заковали его в ножные кандалы и избили прикладами винтовок. Вначале его бросили в холодильник, где хранились продукты для офицерской столовой. Затем его отправили в лагерь для военнопленных в Целле. По пути в лагерь его забросали камнями солдаты вермахта, которых, как и англичан, привело в ярость то, что они увидели в Бельзене. Передача лагеря состоялась, но Крамеру не суждено было вернуться к своим. Вместо этого его ожидал суд за военные преступления.

Это же ожидало Ирму Грезе, его бывшую любовницу. Они встретились в Освенциме, где красавица-блондинка прославилась своей яркой внешностью и жестокостью. Ирма Грезе явно получала сексуальное удовлетворение от избиений, массовых расстрелов и процесса отбора узников для отправки в газовую камеру. Ее мать покончила жизнь самоубийством, когда Ирма была еще ребенком. Отец постоянно ее бил. Он не разрешил ей вступить в Союз немецких девушек, женский аналог гитлерюгенда. Когда Ирма пошла на службу в систему лагерей, отец снова избил ее. Он не выносил вида военной формы в своем доме.

Когда-то Ирма хотела стать медсестрой. В школе издевались над ее неразвитостью, поэтому она решила посвятить свою жизнь нацизму. Некоторые еврейки, заключенные в Бельзен, были в предыдущей жизни врачами. Тогда благодаря своей профессии они жили припеваючи, а арийская девушка Ирма даже не смогла стать медсестрой. Но она показала им, кто в Бельзене хозяин. У нее было право казнить их и миловать, и она с удовольствием этим пользовалась.

То же самое творили Юана Борман и Элизабет Фолькенрат, парикмахер в предыдущей жизни и чудовище в Бельзене. Так же поступали и другие охранницы, бывшие когда-то секретарями и машинистками, а затем превратившиеся в настоящих садистов в форме. В Целле говорили, что после войны их тоже будут судить. Их не отпустят на свободу, а призовут к ответственности за все, что они натворили. Также ходили слухи, что некоторых из них ожидает смертная казнь, но они не верили слухам. Они не нарушили законы Германии, а союзники все-таки цивилизованные люди. Англичане не вешают молодых девушек. Какие бы наказания союзники ни назначали, они, конечно же, никогда не будут вешать охранниц Бельзена за все, что происходило во время войны.

Пока охрана лагеря ожидала решения своей судьбы, другие немцы продолжали работать в Бельзене, в основном медсестры. Также это были гражданские лица, которые не имели ни малейшего отношения к творящимся в лагере злодеяниям и продолжали исполнять свои обязанности уже при англичанах. Среди них был Георг Вилл, управляющий кинотеатром из Берлина.

Вилл приехал в Бельзен в прошлом году, когда кинотеатры в Берлине закрылись. Он руководил работой кинотеатра для охранников, а его жена Лизель заведовала столовой. Они с женой быстро стали частью лагерной системы. Они создавали уют эсэсовцам и развлекали их после службы. Поэтому семейство Вилл жило хорошо в милой квартирке над кинотеатром, где у них были приличные запасы консервов. Они питались этими консервами, а буквально в нескольких метрах от них люди тысячами умирали от голода.

Пришли англичане, и семья Вилл стала задумываться, не придется ли им тоже расплачиваться за то, что они работали в Бельзене. Они видели, как Йозефа Крамера уводили в кандалах. Они до смерти перепугались, когда солдаты вермахта забрасывали коменданта камнями, а заключенные требовали его крови. Они видели, как расправляются с охранниками и как разъяренные английские солдаты бросили лагерного врача Фрица Кляйна в яму для захоронений. Сами Виллы не совершили никаких преступлений, но все равно на душе у них было неспокойно. Их беспокоило, что они оказались не на той стороне, а союзники явно не собирались ничего прощать и ничего забывать.