Мы из Кронштадта. Том 4

Глава 1. Венерины угрозы

Давно замечено: как только напряжение и опасность спадает – мужики очень не против потрепаться.

И горячий чай этому очень способствует.

Даже лучше, чем водка.

Наверное, еще и потому, что водку можно нервно хлебать и в пиковой ситуации, а чай – это всегда признак отдыха и благоденствия. Наспех чаевничать не выходит.

Штурм Ропши завершен практически, противник выбит и только очень малой частью удрал.

И потому вполне охота потрепаться. Сбросить пар.

– Кстати, насчет брака, – продолжает Енот, ерзая задом по теплой броне танка. – А что это последнее время пошла какая-то суета насчет вензаболеваний? И мы, как очумелые, таскаем то реактивы, то лекарства, и слухи всякие. Это все к чему? Вот людоедов расколотили – это хорошо, а что еще за напасть? Это что, уже и поджениться нельзя, судя по всему слышанному? Вот пронзит меня какой очумелый Амур в самое это самое ядовитой стрелой – ан оно и смертельно.

– Ну, за все надо платить…

– Это да. Но я слыхал, что сейчас дежурный трихомоноз приводит к весьма печальной инвалидизации. Или мне не то рассказали?

– Всякие социальные катастрофы всегда приводили к росту вензаболеваний, ничего нового. И раньше то же самое было. Недалеко ходить – когда наши войска в Великую Отечественную стали освобождать ранее оккупированные территории, то столкнулись с европейским подарочком.

За 1943 год с вензаболеваниями госпитализировано более 800 000 военнослужащих, основные потери пришлись на период массового освобождения оккупированных территорий. Такие потери заставили ГКО принять решение о массовом запуске в производство «изделия номер 2». Председательствующий на заседании ГКО Булганин спросил представительницу завода резинотехнических изделий: «Указанная в технической документации прочность 1 кг на квадратный сантиметр – это достаточная?» Весьма молодая и симпатичная инженер-химик выдала ироничный ответ, что ни один мужчина не способен создать такое давление.

Ей самой будет интересно познакомиться с мужчиной, который сможет развить большее усилие. Тем не менее, из войск шли претензии о недостаточной прочности «изделия номер 2». Поэтому с февраля 1945 года промышленность начала выпускать «модернизированный» вариант, – выдает Павел Александрович историческую справку.

– Это так, но я о другом. Я слыхал, что сейчас не только стало много этой хвори, но она и идет иначе, – мотает головой Енот.

– Гм… Ну, вообще-то последние лет двадцать дали взрывной рост вензаболеваний, это верно. И моральная распущенность, и реклама того, что трахаться надо везде и со всеми и перепихнуться неизвестно с кем – это кульно, и анонимное платное лечение, и полное отсутствие профилактики…

– Ты лекцию-то не читай. Не в сельском клубе, – обрывает меня Енот. – Ты лучше поконкретнее.

– Ну, а поконкретнее… При проклятом СССР вензаболевания были, в основном, у асоциальных личностей. Потому как в вендиспансерах работали такие лекаря, что куда там Шерлоку Холмсу. И разматывали всю цепочку зараженных, нередко имея информацию типа: «Красивый шатен, зовут то ли Вадик, то ли Эдуард, познакомились в трамвае номер восемь. А любовью занимались в скверике, где пивная».

И пролечивали соответственно. До полного излечения, подтверждаемого анализами. Ясен пень, найти больную гонореей студентку – это надо было постараться. А когда лечат за деньги, то, ясное дело, идет раскрутка, как пьяного в ресторане на всякие анализы ненужные, но дорогие, а вот лечение – «одним уколом», за одно посещение. А это дает положительную динамику максимум в 60% случаев. Зато симптоматика забивалась, и все спокойно катило в хронь…

– Слушай, я тебе и не такое могу рассказать. Ага, я читал, что так сифон во время Отечественной лечили: когда наши от немцев начали освобождать страну, в наследство от цивилизованных европейцев досталась вспышка венерических заболеваний.

Пенициллин еще не поступал – он чуть позднее пошел, а доблестных бойцов и командиров, намотавших на конец нехорошую болезнь, лечить надо было. Заболевшим в госпиталях кололи скипидар или молоко в задницу, только не стакан, естессно, поднималась температура тела до 40 градусов, а чтобы пациент не загнулся от мышечных судорог, пациентов собирали в колонны и гоняли быстрым шагом под конвоем нескольких злых санитаров с дубинками.

Причем почти сутки. А чтобы пациенты втихаря не слиняли во время оздоровительного забега, их гоняли в одном исподнем. Если пациент обладал здоровым сердцем, то через сутки он выздоравливал, одновременно обретая стойкое убеждение о пользе воздержания. Читал, что начальник одного из госпиталей был со своеобразным чувством юмора: венбольных он разбивал на две роты, и в одной укол делали в левую ягодицу, а в другой – в правую.

А потом для выздоравливающих он устраивал регулярные строевые занятия, чтоб булки не расслабляли и в городе поменьше шарились, причем во время марша одна рота дружно хромала на левую ногу, а вторая – на правую. Но я-то тебя не байки спрашиваю или как при советах хорошо было, я тебе вопрос задал конкретный: правда ли, что течение болезни изменилось?

– Видимо, так. Симптоматика изменилась, скорость проявления первых признаков увеличилась при гонорее и трихомониазе. Отмечено несколько случаев, когда уже через несколько часов после полового акта начинался «гутенморген» – это когда капля из уретры выделяется и писать больно.

Самое паршивое, что имеется какая-то связь трихомониаза с анаэробами. Два случая молниеносной гангрены полового члена и три скоропостижные смерти от сепсиса у дам говорят, что течение болезни изменилось. И у коллег, с которыми связь есть – то же самое отмечают. Тут пока непонятно, чего ожидать, но само по себе паршиво. Отсюда и суета. С другой стороны, раньше и сифилис был моментальным, а сейчас стал куда как длительным.

– Ослабел? – интересуется Енот.

– Нет, скорее изменился. Нет смысла уже бороду отпускать.

– Это ты о чем?

– Да просто когда сифилис широко распространился в Европе (опять же, войны и шлюхи, сопровождавшие армии, помогли), довольно быстро обнаружилось, что при этой хвори выпадают волосы. Причем не сплошняком, а очень специфично – очажками. Сыпь при вторичном сифе не очень-то и разглядишь, а вот выпадение волос – как говорится, налицо. Потому борода, усы и шевелюра как раз говорили о здоровье человека. Волосат – значит, здоров.

– Интересно, парики в моду из-за этого вошли? – вдруг интересуется Павел Александрович.

– Честно признаться – не думал. Равно как и бороды в России тому ли причиной были. Черт его знает…

– И что, в России тоже болели? – интересуется Енот.

– А что мы – рыжие? Вон известный Радищев…

– Который из Петербурга в Москву?

– Он самый. Подцепил в Валдае сифон, жену заразил, потому дети у него родились уже больные. В Валдае было гнездо секс-бизнеса, разврат там царил, да. Но сейчас как раз с сифилисом проблем не много – если выявили, то вылечить не вопрос, хотя толковали коллеги, что встречался за последние годы не то что первичный или вторичный, а уже и с костным поражением… Но дело не в сифилисе. Тут, скорее, проблема с трихомонадами. Они простейшие жгутиковые, могут забраться весьма далеко и глубоко, да еще в придачу с ними отлично симбиозируют другие бактерии.

Диагностировали, к примеру, гонорею, пролечили. Вдруг – бац, рецидив. И никаких половых контактов не было. Оказалось, гонококки могут отсидеться в недиагностированных трихомонадах и потом десантироваться, дав новую волну и заменив убитых лечением товарищей своих. А тут, видно, и анаэробные бактерии приют нашли и вместе вот такое выдают.

В общем, крайне неприятно. Потому, скорее всего, в ближайшем будущем вернуться придется к злобным тоталитарным методам диагностики, лечения и профилактики вензаболеваний, растоптав личную свободу самовыражения и частную жизнь… Но лично мое мнение – давно пора. Социальные болезни штука такая – не всегда можно провести границу между болезнью и преступлением.

– С наркоманией сравниваешь?

– И с ней тоже. Если девка или парень из чувства мести старается заразить как можно большее число партнеров – это уже не болезнь, так?

– Не знаю, – пожимает плечами хромой.

– Ладно, бог с ними, с моральными аспектами – вот, не объясните ли вы мне, почему вирус не лечится антибиотиками? Мне это и раньше было непонятно, да как-то не случалось момента спросить, да как-то и не у кого было, начали бы зубоскалить, – спрашивает Павел Александрович.

– Меня другое интересует: делать-то что надо, учитывая такие новости? Это что ж теперь – и никаких половых сношений? – удивляет меня своим вопросом Енот.

– Ну, проще ответить на последний вопросец. Тут все более-менее ясно… – начинаю я, но хромой обрезает меня ехидным замечанием:

– Ты забыл подпустить патетики, пафоса и говорить все ханжеским голосом. Я тебе что, деточка ясельная? Понятно же: один презерватив, на него второй, потом третий, посыпать стрептоцидом, просмолить, обернуть брезентом и сверху еще презерватив, а главное – никаких половых сношений! Как же, и до тебя разъясняли. Или стакан воды утром. Вместо.

– Не совсем так. К слову, последний твой бородатый анекдотец вообще-то про контрацепцию. Но в целом не совсем так. Если человек здоров, то он – здоров. Потому ежели завел знакомство – ненавязчиво уточни, каковы результаты анализов, – отвечаю я сущую правду.

– А как же бурная любовь? Чувства, наконец? Это ж получается прямо как при кастинге порноактеров – со справками, анализами и прочим. Ты как это представляешь – я, значит, влюбляюсь и давай у ангела небесного анализы требовать? Раньше знал, что вы, лекаря, с шерстяным сердцем и косматыми чувствами, но чтоб настолько! – делает бровки домиком Енот.

– Ну, риск в любовных делах всегда был. Или муж поколотит, или жениться заставят, или с балкона навернешься. Но ничего иного не придумали – либо выбирай себе девственницу, либо собирай анамнез и анализы. Хотя, честно говоря, с девственницами тоже не все просто. Делали у нас, помнится, одной девственнице аборт – она из южанок была, себя-то блюла, но позволяла альтернативные варианты, вот капелька спермы и попала не туда.

Ну, и нашелся среди сперматозоидов какой-то прямо Марко Поло, умелый путешественник. Выскребли этого хитрована по ее настойчивым просьбам. Да и восстановление девственной плевы у нас гинекологи делали влегкую. Так что я все же склоняюсь к анализам. Нам, тем более, по блату сделают быстро и правильно, – пытаюсь я утешить погрустневшего Енота.

– Ты разбил мое сердце, наплевал в идеалы и прошелся по их остаткам в грязных сапожищах, – не поддается хромой утешениям.

– Ну, я пытался. А вам, Павел Александрович, мне трудно объяснить разницу между вирусом, бактерией и простейшим жгутиковым. Можно сказать, что вирус – кусок ДНК, формально его даже живым многие не признают, нанобот как бы. Кусок информации, готовый к размножению за счет живой клетки, отчего клетка нарежет дуба и развалится, а из ее материалов получится много таких же вирусов. Бактерия – как раз уже живой организм, клетка с набором всего положенного, да и крупнее она вируса гораздо.

А простейшее – еще крупнее, так что бактерии могут в простейшем прятаться. И тоже отличается от бактерии. В итоге то, что действует на простейшее, не работает против бактерии; то, что действует на бактерию – не помогает против вируса; а то, что помогает против вируса, не катит против бактерий и простейших. Вирус гробит клетку так же, как когда осы в гусеницу яйца откладывают. Личинки осы гусеницу харчат и из нее вылупляются. Вот и вирус так же. А вообще все просто.

Возбудителями заболеваний могут быть разные микроорганизмы. Например, ВИЧ, гепатит С (им тоже можно заразиться во время полового акта), генитальный герпес – вызываются вирусами (по объему вирусы меньше, чем клетка, не имеют всего, что клетке положено – это просто кусок ДНК, которому надо внедриться в клетку, как я уже говорил.). Сифилис, гонорея, мягкий шанкр – бактериями (нормальная клетка, вполне самостоятельная). Это совершенно другие типы микроорганизмов, резко отличающиеся от вирусов.

А у халмидиоза, трихомониаза возбудители – уже простейшие, но животные. Именно поэтому лечить надо по-разному (на вирусы и простейших не действуют антибиотики, а на бактерии не действуют противовирусные и препараты против простейших). Ключик-замочек можно в пример привести. Только замочки разные: вроде как, например, вирус – это электронный замок, открывается карточкой, бактерия – кодовый и нужно пальчиками циферки выставить. А простейшие – амбарный, ключище нужен медный. Потому к амбарному нелепо лезть с карточкой, а к магнитному – с ключом в кило весом.

Или иначе, говоря грубой мужской аналогией: вирус – это чужой танкист, клетка – танк, а простейшее – это амбар. По величине они в реале отличаются еще больше, но смысл в том, что вирус должен забраться в клетку. Он без нее ничего не может. А клетки – бактерии – ухитряются попасть внутрь простейшего организма и там жить. При этом проводимое лечение их уже не пугает. Они в домике, – путано и нудно пытаюсь кратко объяснить я довольно сложный материал.

– Короче говоря, танкист отличается от танка, танк от ангара. Убить танкиста можно фосгеном, а танку это пофиг. Зато танк можно грохнуть бронебойным. А ангару бронебой пофиг, его надо аккуратно шашечками в нужных местах, – иронично, но довольно метко находит аналогии Енот.

– Ну да, где-то именно так, – облегченно подхватываю я.

– Стало понятнее. Хотя уж мне как артиллеристу могли бы сказать понятнее, сравнив миномет с минометкой и крепостное орудие с тонным снарядом. Ладно, понял, не буду теперь грипп антибиотиками лечить. Хотя где теперь грипп-то взять… Мне вот что странно: вы говорите, что все вирусы этот зомбовирус отконкурировал совершенно, всех убил – один остался, а, помнится, пасечник-то у нас в Крепости к вам бегал с нормальным опоясывающим герпесом, потом рассказывал, что ваше чудодейственное лекарство его за ночь вылечило. Не все вирусы, значит, помре?

– Вирусы прячутся в клетках. Их там ничем не достать. Особенно если они себя ведут неактивно. Герпес сидит в клетках нервной системы и не петюкает, но когда иммунитет падает – тут же себя показывает. Иммунная система в организме – это как полиция в государстве. Ну, уголовники не проявляют себя особенно, если полиция работает толково, а вот как только какие-нибудь беспорядки в организме, полиция иммунная ослабела – тут же все гопники на улицы и вываливают. И простуда на губах, и опоясывающий герпес, и так далее – сразу манифестно появляются. Как иммунитет восстановился – тут же обратно прятаться и сидеть тихо.

– Стало быть, сейчас зомбовирус включился людям как компонент иммунной системы?

– Да, именно так.

– А почему же все эти болезнетворные организмы оптом зовут микробами? – уточняет музейщик.

– Мелочь мельчайшая, если по-латински. Все в одну кучу и свалили. Пока не разобрались немного. Честно говоря, и сейчас еще не разобрались, в медицине все время как сказка про белого бычка: начало есть, а конца не видать. Много непонятностей. Вроде, как только ученые скажут: «Все, нам все-все ясно!», тут же какая-то жаба на метле прилетает.

– Потому вас зомби и не слишком удивили? – кивает Павел Александрович.

– И поэтому тоже. Мечников вполне обоснованно считал, что человек должен жить лет по 150. А не живет. Почему – черт его знает. И это не единственная непонятность в медицине.

Енот осуждающе смотрит на нас, потом громко вопрошает:

– Мне вот что странно: вы углубились в научные темы, растоптав мои нежные чувства, чаи мои пьете. А кто трофеи собирать будет – а, доктор? Мне-то положено танк сохранять, Пал Саныч вызвался нам с танком компанию составить, а вы тут что сидите?

– Я, честно говоря, перевести дух хочу, – говорю я.

– Там трофеи делят, а вы все о бабах, да еще в таком смысле! А в это время «…хабар гниет!» Если все тут сказанное верно – надо стремительно собирать все презервативы! Надо тут же обносить аптеку – а она тут есть! Вот чая у меня уже мало, так что давайте, двигайте.

– Сам-то чего сидишь тогда? – чуть не поперхнувшись теплым напитком, спрашиваю я. Не, Енот умеет вот так резко менять тему разговора, но тут он меня удивил в очередной раз.

– Я уже вот танк затрофеил. Самое ж время тыринга – ДО описи и учета. Лишняя минута – год кормит! «Тихо сляпсил и ушел – называется «нашел!»» – говорит Енот в стиле суворовской «Науки побеждать». И добавляет скрипучим старушечьим голосом: – А они чай пьют и треплются, понимаешь. Не, все хорошо, конечно, но не вовремя, – заканчивает Енот уже нормальным тоном.

Глава 2. Теория и практика тыринга

Павел Александрович хмыкает, что называется, «в усы».

– Не, тут дело такое – главное медленно и спокойно спуститься с холма и перепоясать все стадо. Шоферюга ведь не зря в языках, должон дать инфу обо всем. А бегать и отсвечивать – оно как бэ не с руки. Легко можно нарваться. Да я, к слову, думаю, что кто-нито и нарвется. В конце концов там и майор, и Ильяс, они наши интересы отстаивать умеют. Опять же, слыхал, договоренности какие-то есть на верхнем уровне, я же в кармане ни рыбзавод, ни НИИ, ни свинофирму не утяну. Даже кролиководческую ферму, откуда тебе Ильяс тушку приволок, и то не смогу.

– Ты путаешь личную шерсть с государственной, общественной, а также коллективной шерстью. А они все – разные, – широко улыбаясь, поучительно заявляет Енот:

– Вот смотри: мое, наше, общее, общественное, государственное и казенное – это три большие разницы и четыре разные вещи. Казенное надо охранять, государственное приумножать, общественное беречь, общее пополнять, нашим делиться, а свое ныкать.

– Ты что-то мудришь шибко, – возражаю я на такой поток Истины.

– Все просто. Вот смотришь на что-то – и думаешь: к какой категории относится? Сныкать могу или нет? Нет? Значит – не мое… А поделиться могу? – Могу. Тогда – наше. А если хватает, чтоб в общее отдать – то общее. Если же еще и остается – явно общественное… Вот как-то так. Если снизойти к твоему интеллекту.

– Поговаривают, что на скрижалях было 15 заповедей, только Моисей одну разбил по неосторожности… Если это так, то на разбитой было что-то именно такое, что ты тут изложил, – иронично, но с долей уважения говорю в ответ.

– Не, это экспромт и явно не гранитен. Но вообще принцип именно такой: подойдя к чему-то, надо прежде всего задать себе такие вопросы – и самому на них ответить. Хуже нету, чем хапнуть НЕ СВОЕ, – скромничает Енот.

– Хуже нет, чем хапнуть СВОЕ, которое и так было бы СВОИМ, а то, что хотел, – проворонить. Ну как ночером свой же огород обнес. Было 15 заповедей, но разбил одну табличку Моисей – было дело. Был про это снят документальный фильм, – посмеиваясь, вносит свои уточнения и Павел Александрович.

– А вот, между прочим, маленький вопрос: в ситуации после взятия поселка кто чего пошел бы искать для себя? Обыскивать коттеджи? Искать склады? Или трясти население? Вот ты, например, владелец танка – на что собираешься меня науськать? А вы, Павел Александрыч что скажете?

Музейщик отзывается первым:

– С собой в прорыв много не возьмешь, что подразумевает наличие некоторого количества нычек в коттеджах. Потому по коттеджам сектантов походить смысл есть. Менее ценное – в складах. Но склады будут делить начальники. При том, что людоеды тут жировать публике не давали, трясти население смысла нет. Но не стоит в одиночку шариться по домам.

– Умные люди должны бегать, высунув языки, таская в подогнанный БТР хабар. И ныкая его, ибо на выезде, естественно, шмон, и все заберут. Вот того, что должно хватить на долгую безбедную жисть в Рио-де-Жанейро. Или, как минимум, на месяц отдыха в пансионате «Ромашка». На край, хотя бы «три дня пожыть пачилавечески» – чтоб потом было что вспомнить… всему району, – говорит, посмеиваясь, хромой.

– И что прикажешь брать? Оружие? Жратву? Одежу-обужу? – не даю я ему отвечать отвлеченно и сам задумываюсь: а ведь и правда, тут ведь собственников эффективных поперли без права опротестования через суд. Значит, собственность тут пока – формально – ничья. Но мне-то что надо? Вот мне конкретно? Понятно, что после драки первое дело в трофеях – оружие. Всегда оружие было самым ценным для человеков. Все самые новые усовершенствования, научные открытия – всегда для оружия. Но мне-то оружие нужно? Да, в общем, нет, разве что в деревню перебросить, к родителям. Тут, дома, уже стоит в железном шкафу, который мы вчетвером перли по лестнице, поотбивав пальцы и коленки и изматерясь по этому поводу, уже больше, чем я носить смогу:

1. «Рыжая Приблуда» – дробовик 20 калибра, купленный в самом начале Беды.

2. «Марго» – малокалиберный целевой пистолет, подарок хорошего человека.

3. «Малыш» – снятый с пленного Вивисектора пистолетик скрытого ношения.

4. ПБ – тоже отнятый у покойного хозяина Мутабора бесшумник.

5. ППС–43 – выданный в Кронштадте мичманом Аликом.

6. Маузер К–96 – кронштадтский сувенир от того же Алика.

7. АК–47 – полученный чуток позже, с ним я, в основном, и езжу, и сейчас он у меня на коленках лежит.

8. «Мини» – карабин, что презентовал американский пациент на прощание.

9. И им же подаренный Глок.

И мне этого вообще-то выше крыши хватает. О, к слову, вспомнил: по неписаным законам, которые сейчас в ходу, что-то ведь мне причитается и из того оружия, что надыбалось в ходе моей сегодняшней эскапады. Оно, конечно, на компаньона удалого, но безногого – половина, а то и побольше приходится, но так или иначе доля какая-никакая у меня в этом деле есть. С тех двух кавалеристов, что на нас выскочили, сам я своеручно снял пулемет ручной «Печенег», АК–74 с ПБС да пистолетов пару – вроде как у покойного пулеметчика была самая настоящая Беретта, а у его напарника явный Глок, только вот по моделям не скажу, а по виду – у первого характерная выточка тальянская, у второго – характерные квадратные очертания, и легкий он был.

Ценно?

Конечно. Оно, правда, свалил обоих мой напарник, но тут дело спорное – без меня он не то что выбраться – трофеи собрать не смог бы. Делиться ему придется, как и мне, впрочем: в домике, где свезло мне, и я, сам того не ожидая, угробил сладкую парочку – ботана-людоеда с его бабой. Значит, придется и мне что-то отдавать напарнику – из дробовика АА–12, здоровенного и дурного пистолета ботана (уж не тот ли самый голливудский любимец Десерт Игл у него был – очень уж похож огнестрельный утюг), да у девки его что-то с розовым пластиком было – не знаю, что, не видал раньше такого легкомысленного оружия.

Ну, и недоделанная Нелли Крофт тоже оставила после себя точно такой же пистолетище, как в фильме про расхитительницу гробниц, да АКСУ в джипе. А, к слову, и ключи от джипа у меня, вот они – в кармане. Если инженеры не начнут выделываться, требуя возврата оставленного в лесу имущества (а они вряд ли будут продолжать тот балаган), то, в общем, пожива оружейная уже есть. Другой вопрос – на фига мне, например Десерт Игл? Мне он, вообще-то, и даром не нужен. Ну, почти.

Когда отмечали всем курсом десятилетие выпуска, послушал от одного выпускника из «уехавших на историческую родину», как он там намучился с этим агрегатом – по приезде советский выкормыш, ясен пень, захотел иметь ОРУЖИЕ, благо было можно и легко. И купил САМЫЙ БОЛЬШОЙ ПИСТОЛЕТ! И только после этого удосужился ознакомиться с правилами. А заодно и с другими пистолетами.

Тогда-то и оказалось, что, во-первых, патронов в пистоле всего семь. В случае перестрелки, да еще для неопытного балбеса, не имеющего никакой выучки, просто недостаточно. Во-вторых, пистоль жутко тяжелый, а по израильским правилам его надо носить все время с собой. По жаре. Кило железа. Везде. Даже на пляж. Дома оставлять нельзя. Но сейф в доме должен быть. Денег стоит. А если стрелок выезжает из Израиля, то сдавать оружие положено на хранение в особое хранилище, что стоит совершенно чумных денег. При пустом сейфе дома.

Да еще и знакомые над простаком посмеиваются, потому как практичные люди покупают что угодно, но не этот недоумочный гигант. У нас правила не такие, как в Израиле, но пример моего однокашника был свеж, и после его плача вавилонского мне как-то Игл не запонравился.

Тут ведь дело такое: это автомат – рабочий инструмент, а пистолет – уже символ и власти, и престижа, и протчая в том же духе. Нет, из того же ПБ я много стрелял в ходе выездов, да и «Малыш» выручил пару раз, да и «Марго» помогала, но для публики это все – рабочие лошадки. По трофеям с людоедов видно. Причем престижность в пистолетах и раньше была. И давно.

Мой пожилой приятель-геолог был руководителем в поисковой группе, где, кроме него, были только местные вольнонаемные – вот не помню, якуты или чукчи. Что характерно – ружья у каждого первого, причем и нарезные, стреляют – даже пьяными – метко. ОЧЕНЬ метко. Он раз не доглядел – нашли работяги водку где-то и ужрались. А у северян ферментная система иная, и на алкоголь они реагируют не так, как южане, тысячелетиями вино пившие. Не дезактивируется у северян в печени алкоголь.