Мы из Кронштадта. Том 4
Вообще. Выпил человек водки – и она в нем так и циркулирует. Мечта алкоголика. Потому пьяные северяне – это не поддавшие французы или тальянцы. Ну и нравы там суровые. Один взялся свою жену за какие-то грехи жечь. На костре. Остальные не мешают – человек в своем праве, все верно. Жена орет, на ней уже штаны горят. Помрет если баба – руководителя посадят. Приятель сунулся было протестовать – его послали.
Сурово так, по-северному, непреклонно. Ну, он тогда за наган схватился (ему как руководителю этой банды было положено оружие – ни разу не чищеный револьверт). Сам чуть от страха не помер, потому как стрелять из нагана не умел в принципе, да и против десятка стволов один наган не катит никак. И понимал, что могут его пристрелить легко, а вот он – не справится. Но иначе потом посадят, что тоже вовсе не сахар. Совершенно не интересно.
И как только он ржавый наган из кобуры дернул, так работяги присмирели. А оказалось, там это вроде как гетманская булава – знак начальника. А начальник всегда прав. Если с пистолетом. В общем, убедил бабу не жечь… а сам потом все таблетки съел из аптечки – успокоиться не мог, колотун в палатке напал.
Нужно мне еще что-то для престижа? Вроде как и нет. Конечно, с ребятами надо посоветоваться, что брать при обмене, но, в общем, из всего сегодняшнего мне разве только пулемет интересен, да и то не себе. Джип уже тоже нашел. Да и не вопрос нынче машину подобрать, тем более что сосватанный Вовкой кузовок мне очень понравился, а Надежда водить не шибко-то умеет.
Еда? Одежда? В общем, думать и думать. Разве что драгоценности на будущее, слитки золота? Так и это, скорее всего, местные хозяева жизни забрали с собой, и все это попало к тем, кто их в засаде принял. Хотя, может, и стоит прошвырнуться. Мало ли что полезного найдется. Но как-то ноги не идут. Вымотался я. Да и нюанс такой есть, который еще влияет.
Не один я тут такой. Цапну что не то, из коллективного – получится некрасиво. Еще Гейне заметил: «Честность – прекрасная вещь, особенно когда все вокруг честные, а я один жулик». Но я-то тут не единственный жулик, тут таких ловкачей, которым я и в подметки не гожусь, – не десяток, а поболе. Подведут под монастырь запросто, потом не отмоешься. Если в одиночку буду болтаться – точно. Сам-то Гейне тот еще фрукт был. Хотя я его уважаю. Хотя бы за то, что полученную от царя Николая Первого взятку в 12000 талеров промотал вместе с поэтом Тютчевым. Взятка была платой за правильное освещение польских событий в немецкой оппозиционной печати. А привез взятку как раз молодой чиновник Тютчев, вот два великих поэта встретились и прокутили все деньги в Париже. Потому раз мне не светит быть единственным жуликом и кутить потом в Париже – лучше и не пробовать. И я наливаю себе еще полкружки чаю.
Енот фыркает носиком весьма выразительно.
Ну да это – его дело. Я шляться тут в одиночку не буду. Вот сходить к нашим стоит. Глянуть, как что и где – это можно.
Только собираюсь уходить, как подъезжает ментовский грузовик, и несколько ментов начинают выгружать на площадку рядом с танком кучу самых разношерстных стволов.
Сотни полторы, никак не меньше, причем такого разнобоя и в магазине не увидишь: тут и обрезы от охотничьих ружей – начиная от одноствольных и двуствольных коротких лупар и кончая коротышками с отпиленным стволом, но сохраненным прикладом, груда разных помповушек, несколько чуть ли не бердан, болтовые винтовки, множество разных АК, какие-то причудливые пистолеты-пулеметы, просто пулеметы – три ПК на станках, «Владимиров» (правда, с разобранной механикой) и пистолеты.
Чего только нету! Куча будет внушительной. На мой вкус, не хватает еще знамен, пары касок и нескольких ящиков с гранатами. Распоряжающийся этим действом подполковник мне немного знаком (аппендэктомия у его дочки была в мое дежурство), потому спрашиваю, что тут такое за выставка.
В ответ слышу ожидаемое: телевизионщики уже едут, будут снимать репортаж о возвращении Ропши в человеческое общество. Вот для красивой картинки и создается натюрморт. Действительно, оружие не валят как попало, а старательно укладывают, показывают товар лицом. Мне вдруг кажется – уловил боковым зрением – что сбоку от меня что-то шевельнулось, поворачиваю голову и вижу, ей-богу вижу, что тень, отбрасываемая неподвижным Енотом, сама по себе хищно тянется к этой груде оружия.
Нет, померещилось – тень как тень, видно, ее хозяин пошевелился. Вон он с каким невинным выражением лица на своей морде сидит. Такой невинности на десяток юных невест хватило бы. Но что-то мешает мне однозначно поверить, что тень не выдала внутренних побуждений своего хозяина. Яблоко, знаете ли, от яблони…
– Телевизионщики скоро приедут? – спрашиваю я подполковника.
– Через пару часов. За это время по поселку будет проведена зачистка вчерне, чтоб хотя бы по начальству не стрелял никто, да и с рабами и пленными разбираться надо, – отвечает подполковник, любовно раскладывая железяки так, как на его художественный вкус будет «покрасившее».
– Погодите, а что за рабы и пленные? – удивляюсь я.
– Как «что за»? Пленные – это те, кого взяли живьем из людоедов и их сектантов. Всего получилось 29 голов, людьми их как-то называть не тянет. А рабы – так их уже полторы сотни набралось, и это еще не все. Тут возиться еще не одну неделю – разбираться, кто чего и как. Работы выше крыши получается, – несколько рассеянно сообщает мент, любовно раскладывающий свою железную икебану.
Честно признаюсь, я не вполне понимаю его целеустремленные действия – вроде как за муравьями наблюдаешь, но ему-то явно понятно, зачем он только что развалил готовую пирамиду только для того, чтобы иначе уложить немецкий маузеровский карабин в роскошном охотничьем исполнении.
Придирчиво осмотрев сделанное и одобрительно кивнув самому себе, подполковник начинает прилаживать к оружейному муравейнику совершенно нелепую ерундовину – ичкерийский пистолет-пулемет Борз с ЛЦУ, тактическим фонарем и еще чем-то, не менее нужным для короткоствольной пукалки.
Приклада у барабайки нету, зато она старательно покрашена в камуфляжные цвета, что делает ее совершенно идиотской штуковиной. Предел оружейного шика-гламура – просто, можно сказать, креативный Дольче с Габбаной создавал. Плюгавый недомерок занимает достойное место в экспозиции.
– Погодите, а с рабами-то для чего разбираться? – недоумеваю я.
Мент отрывается от своего занятия и с удивлением на меня смотрит. Потом, как бы ища поддержки, взглядывает на Енота и Павла Александровича.
Те синхронно пожимают плечами.
– Ну, освободили людей. Чего еще-то? – вопрошаю я. Не пойму я этих танцев, настрадались же люди в неволе-то, освободить их – и пусть радуются.
– Вот уж шиш, – говорит подполковник даже с некоторым презрительным оттенком в голосе, – их фильтровать и фильтровать. Что пленных – особенно ментов, – что рабов. Кто, откуда, зачем, почему и с какой стати попал в рабы. Известно, что несколько сектантов за разные грехи были разжалованы в рабы. Оно, разумеется, трогательно, что парочка людоедов прятала у себя кошек и потому загремела на исправительные работы, но людоедами-то они не прекратили быть от этого. Надо их найти? Надо!
А остальные как попали? Мы их освободим, ага, в Кроник допустим. А там окажется, что это банальная уголовщина, например, которую при любом режиме содют в тюрягу.
Оно нам нуно?
Совершенно не нуно.
То, что их гнобили людоеды, еще ничего не говорит в их пользу. Бывает, из борделя за разврат выгоняют, так это не значит, что выгнанные – образчики добродетели и благонравия, – выдает внезапно мент.
Глава 3. Трофеи с историей
– О как сказанул! – одобряет его речь Енот.
– А то ж! – горделиво заявляет подполковник.
– Не ожидал. Мне как-то это все иначе виделось. А тут и от освобожденных никаких букетов и приветствий, и к освобожденным весьма прохладное отношение, – поясняю я свое разочарование.
– Погоди. Еще и по ночам постреливать будут, – утешает меня мент и возвращается к дизайнерскому украшению ландшафта. Критично осматривает с нескольких точек свое произведение, начинает вносить исправления, попутно говоря в мою сторону:
– Вот, к примеру, есть тут свинарник. Свинюшек кормят отстрелянными зомби. Свинюшки отлично толстеют на дохлятине. Но я не про это. На свинарнике с пяток рабов.
Вроде как жертвы.
Да?
Облобызать и рыдать вместе. А у нас есть уже информация, что эти свинари – зверье почище людоедов. Полностью потерявшие человеческий облик субъекты. Вот слыхали про такое – гуро?
– Японская эротика вроде. Или это манга? – начинаю я копаться в скудных своих познаниях на тему японских странностей.
– Эротика, то есть порнография – это у них называется хентай – поучительно просвещает меня подполковник, – а гуро – это порнография с расчлененкой, некрофилией, садизмом и…
– Кровь – кишки – распидарасило в говно, – подхватывает Енот понимающе.
– Вот-вот – кивает подполковник. – Так вот, свинари аккурат этим и занимались, придавая своим развлечениям с трупами для кормежки эротическую окраску.
– Буэ, – говорит Павел Александрович.
– Не то слово – охотно соглашается мент. – А если послушать, что про них порассказывали пленные, да поглядеть своими глазами – так и еще гаже выходит. Им пару раз живых отдавали. Точнее, уже полуживых. Ну, сами понимаете… В поощрение. И что прикажете с такими делать? Да и местных жителей тоже фильтровать придется, есть тут о чем говорить с некоторыми. Как куча оружия выглядит? Впечатляет? – уточняет мент.
– Я бы добавил еще вражеские знамена, пару касок и ящики с вываливающимися из них гранатами, – говорю менту, чтобы он не слишком-то воображал тут.
– А я только что сам об этом подумал, – внезапно соглашается мент и, словно осененный музой скульптор-авангардист, посылает одного из рядовых в Капище, чтоб приволок что повпечатлительнее, а другого – молодого сержантика – в склад, за ящиками. Потом вполголоса признается, что захваченное оружие не раз приходилось раскладывать на манер «товар лицом», но чтоб вот так «классический трофей соорудить» – сроду не было. Раньше нормально так, по-человечески, рядком, чтоб каждый ствол было видать, да и в других полициях точно так же принято – вот в Мексике, например. Но приказ есть приказ, вот и должно быть красиво и внушительно.
– Насчет свинок… – говорит Енот. – Мне кажется, что сейчас такой способ кормежки широко будет использоваться. Из экономии. И раньше-то такое бывало, хотя куда как труднее было труп добыть, чем корм. Рассказывали мне киевские родичи – были у меня такие, – что случился раз инцидент с билетиком лотереи, который выиграл Волгу, ан чоловик уже успел помереть и захорониться. Жена, поняв, что билетик в спинжаке остался, а спинжак на муже, а муж заховался навсегда – добилась эксгумации, хоть это было чертовски сложно. Ан гробик был пустой. В итоге взяли могильщика, коий разводил пушных зверьков – хорей и хонуриков, а на мясо им пускал бесполезных упокойников.
– Бабьи сказки, – уверенно говорит один из грузчиков в погонах, аккуратно сваливая в кучу оружия еще несколько разномастных стволов.
– Впрочем, допускаю, что это отзвуки реально бывшего во время оккупации Киева инцидента, когда гансы расстреляли несколько человек – в том числе и могильщиков с кладбища, каковые трупы пускали после похорон на корм свинкам, а свинок поставляли германской армии… – не моргнув глазом, уверенно заканчивает хромой.
– Глядя на этих свинарей – вполне может быть, что и не байки, – соглашается с Енотом подполковник.
– Это печально, – кивает головой взгрустнувший Енот. – Теперь так просто сало и не купишь, надо все проверять. Вот интересно: сало и мясо этих трупоядных свинок как-то отделить можно от нормального? – спрашивает он подполковника с неподдельным живым интересом.
– Завтра проверим, – решает мент, на минутку оторвавшись от раскладывания трофеев, – нам и самим это знать интересно.
– Еще б не интересно, – хмыкает Енот, что мне не удивительно: он сало любит, как кот валерьянку.
– Как проверять собираетесь? – спрашиваю я их.
– Надо бы котами опробовать, – немного непонятно отвечает Енот. Видя мое удивление, поясняет:
– Сатанисты эти, как и прежде, активно распинают кошек. Бо животное богомерзкое и, чуя от них запах или еще что, – не любит. И это показывает. Наглядно.
– Так, кстати, и эмиссара выловили в Кронштадте, да – на него кошки орали, хотя с виду живехонек. Думали, укушенный, в карантин его – ан нет… не помирает. А кошки оруть! – подтверждает сказанное и один из милиципунеров.
Запоминаю сказанное. Теперь прямо как тот синий уголовник – хоть все время с собой кошака таскай. В виде волосатого индикатора на все случаи жизни. Надо вот будет проверить, как собаками: вернемся с задания, обязательно посмотрю – чует ли Фрейя людоедов. Только сначала высплюсь.
– Где сейчас майор? – спрашиваю я Енота.
– У этого рыбного института. Ниже по улице порядка километра.
– Схожу, уточнюсь. Вроде безопасно, – замечаю я, глядя на вооруженных людей из нашей коалиции сегодняшней.
– Лучше бы поодиночке не шляться, – замечает мент.
– Угу, – подтверждает и Енот.
– Сейчас мои орлы вернутся – дам одного в сопровождение, – великодушничает мент.
Его коллеги выгрузили все и смотались с деловым видом – то ли за новой партией для кучи трофеев, то ли по другой причине, оставив творца присматривать за оружием.
– Интересный у вас набор стволов, должен заметить, – говорит наблюдающий за творческими муками Павел Александрович. – Даже французский стержневой штуцер Тувенена образца 1842 года имеется.
– Это вот эта фузея? – удивляется подполковник, вытягивая из кучи старинное ружье с внешним курком.
– Не фузея. Штуцер. Откуда такое тут взяли? – интересуется музейный работник.
– На южном блокпосту. И порохом воняет, – говорит мент, понюхав срез ствола.
– Ну, а почему бы и нет? Капсуля если есть. С дымным порохом вполне себе вещь. И пули можно лить самому. Экономично. А бой сильный, не зря у этой винтовки прицел до 1100 метров.
– Надо же, – с некоторым уважением глядит мент на ружье у себя в руках – Это когда такое применяли? При Наполеоне?
– Ага. При третьем Наполеоне, в Крымскую войну 1853–1856 годов, состояла на вооружении французской армии. Серьезная машинка.
– Это получается как? Из Севастополя в столицу привезли? Дважды трофей? – удивляется подполковник.
– Не обязательно из Севастополя. Это у нас война та называется Крымской, по простоте нашей, на западе ее называют иначе – Восточная война. И бои были не только в Крыму, задача той войны была отрезать Российскую империю от всех морей, не только в Черном ущемить.
Потому бои были и тут, у нас под боком, на Аландах, и Петропавловск на Камчатке пытались англичане взять, и Колу сожгли, и Соловки пытались захватить… Собственно, Россия хотела оттяпать от Турции территории с православными христианами, да одним походом взять под контроль проливы – Босфор и Дарданеллы.
Турки к тому времени ослабли, были у англичан на веревочке, отношение Англии к «русским варварам» известно издавна, потому и пошло сколачивание общеевропейской антирусской коалиции. Николай Первый рассчитывал на дружеское отношение Австро-Венгрии и Пруссии и полагал, что Англия с Францией не смогут союзничать.
И ошибся. Нелепый Наполеон Третий, которого Бисмарк величал не иначе как «непризнанной, но крупной бездарностью» очень хотел прославиться, как-никак племянник того самого Наполеона, да и франкам хотелось реванша после разгрома в 1812 году, – негромко рассказывает Павел Александрович.
– Погодите, тот Наполеон – первый. Этот – Третий? А второй когда был? – начинает пересчитывать французских императоров мент.
– А не было второго. Была опечатка в манифесте о том, что президент Франции стал императором. Должно было быть «Вив ле Импереур Наполеон II!», а наборщик вместо восклицательного знака добавил еще одну единичку и без пробела. Так и пошло. Я же говорю – нелепый был император. Так себя поставил, что после него у французов на императоров возникла стойкая аллергия, и он стал последним.
Так вот, Николай Первый просчитался, и Европа на Россию привычно ощетинилась вся. Другое дело, что в Пруссии был умный Бисмарк с его правилом «не драться с русским медведем», да и австриякам запомнилось, как русские войска Паскевича с ходу погасили мощный венгерский мятеж, и тоже, в общем, дальше неприязненного нейтралитета не пошли, ограничившись угрозами. Так что и англо-французские дипломаты не преуспели.
Даже Швецию втянуть не удалось, хотя ее прельщали возвратом Финляндии. Но шведы побрякали оружием, посмотрели на неудачи коалиции, поняли, что Финляндию придется отвоевывать самим – и быстро остыли, особенно после Бомарзунда.
Ровно то же и с Пруссией: по плану лорда Пальмерстона, Пруссия должна была отвоевать Прибалтику себе, а Австрия – захапать Молдавию, Валахию и устье Дуная, но германцам такой расклад показался невыгодным, да и англичане не очень-то внушали доверие как союзники. Они ведь всегда самоотверженно хватаются за самую тяжелую задачу и великодушно сваливают ее выполнение на союзников. Бисмарк был умным человеком.
Так что подписалась Турция, сдуру захотевшая оттяпать себе Крым и Кавказ, да опереточное Королевство Сардинское. Еще был план освобождения Польши, но шляхтичи и тут показали себя во всей красе, устроив неприличный балаган…
– Это что ж такое они учудили? – хмыкает Енот.
– Предложили польскими эмигрантами захватить Финляндию и присоединить ее к Великой Польше.
– Неплохой план, нажористый, – кивает хромой.
– Бесспорно, – соглашается и музейщик. – Но идиотов в Европе всегда много, потому в коалиции была и германская бригада – 4250 солдат, и швейцарская бригада – 2200 солдат, и даже славянский легион – 1400 солдат. Широкое представительство.
– Ну а то ж! – соглашаюсь и я.
Странно, но я и не представлял, что оборона Севастополя была, оказывается, не единственным эпизодом. Ишь как, Восточная война! А если бы не Бисмарк? Вполне вытанцовывается очередной общеевропейский поход за медведями в русскую зиму с последующим плачем обиженных европейцев.
– Бомарзунд… Красивое слово. Это что такое? – спрашивает подполковник, уже с уважением нянькая на руках старинный штуцер.
– А остров рядом – в Аландском архиплаге, – дает справку Енот, – Между Швецией и Финляндией.
– Он самый, – отзывается Павел Александрович. – Там строилась крепостца, так вот, учитывая общие неудачи, ее и решили взять. На Свеаборг и Кронштадт силенок не хватало, а после неудач жизненно важно было добиться хоть какого-то успеха. Опять же, вразумить шведов. Бомарзундская крепость как раз годилась для показухи – отстроена на 20%, единой системы ведения огня не имеет, половина артиллерии без станков, да и гарнизон 1600 человек всяких разных, но никак не гвардия. В общем, удаленный убогий провинциальный гарнизон, причем еще и с туземцами – в гарнизон входил 10-й финский батальон из добровольцев.
Финны были высочайше освобождены от воинской повинности, но горячие парни и у них были. Еще там же всякие нестроевые, штатские, включая каторжан – всего на острове 2200 человек. Англичане дождались подкрепления – прибыла французская дивизия Барагэ д’Илье с эскадрой. Численность союзных сил достигла 32000 человек – ну, можете сравнить, а по артиллерии превосходство было в десять раз, даже не учитывая качество – по дальнобойности английские и французские орудия могли работать вне досягаемости русской крепостной артиллерии, совершенно безопасно. Причем, в отличие от Кронштадта и Свеаборга, у Бомарзунда не было минных заграждений…
– Это что? Уже в то время были морские мины? – удивляется даже Енот.
– Да, в России были, даже два типа. Гальванические Нобиля – того самого, чья премия за мир, он их вместе с отцом создавал, и Якоби. На нобелевских, менее мощных, подорвалось четыре английских корабля, и принято считать, что кроме сотрясения ничего не произошло, но с чего-то остальные стали мин бояться как огня. У Бомарзунда можно было маневрировать свободно.
Ну а дальше – по английским и французским источникам – крепость успешно штурмовали, за 4 дня вполне справились и, взорвав все, что не разломала артиллерия, практически не понеся потерь, удалились, увозя взятых в плен российских подданных. Пытались всучить остров Швеции. Но шведы от такого данайского подарка благоразумно отказались. Англичане заявили о гибели двух человек и ранении четырех.
Потом, правда, у них началась эпидемия холеры, и в день помирало до 50 солдат и матросов, но это же совсем иное дело, верно? А разобрать потом – от ран померли или от болезни – ищи трупы в море.
– Видно, англичане и тут отсиделись за спинами французов. Интересно, какие потери понесли франки? Их, видно, в самую дыру сунули? – ехидствует Енот.
– А как же! В полном соответствии с английскими военными традициями. По-джентльменски. Англичане только пару раз подставились – когда их пароходофрегат «Пенелопа» сел на подводные камни вне действия крепостных орудий, но наши увеличили пороховой заряд сверх допустимого, рискуя взрывом стволов, да под передние колеса подложив доски, что позволило накрыть огнем и наделать дырок в стоячей цели, да второй раз опять же ухитрились навесным огнем (что крепостная артиллерия не могла вообще-то по канонам делать) накрыть стоящий за островком Прест-Э пароходофрегат «Леопард».
С «Пенелопы» повыкидывали сгоряча артиллерию, чтобы облегчить корабль и сняться с каменюк, но девять ядер они все же получили. «Леопард» ушел на буксире, большая часть экипажа при этом работала на помпах – дыры оказались опасными. И в конце высадили героические англичане аж роту саперов, которые в драку не полезли. В роли мартышки, таскающей для англичан каштаны из огня, выступили, как всегда, французы. Вот они и высадились в количестве 12000 человек. Полчаса на берегу их обстреливали финны и добровольцы из гарнизона, прятавшиеся по-егерски среди камней.
Под совершенно адским артогнем и в связи с абсолютным превосходством в живой силе – отошли. Правда, в первой волне десанта повыбили офицеров. И четыре дня сплошной канонады, потому как франки после привета на пляже вели осаду правильно – окапываясь и ставя батареи. Все эти четыре дня франки грызли оборону, периодически ввязываясь в штыковую резню.
В итоге, когда артогнем были практически снесены все орудия, комендант Бомарзунда генерал-майор Бодиско отдал приказ спустить флаг и поднять белый.
Офицера, посланного сделать это, солдаты чуть не поколотили и спустить флаг не дали. Бодиско послал несколько офицеров, и те все же флаг спустили. Тогда солдаты флаг отняли и сожгли его в каземате, чтоб врагу трофея не было.
После чего две группы в штыковую продрались через кольцо французов, ухитрились отбить у англичан шлюпки и ушли – частью в Швецию, а группа канонира Ивана Ерыгина подалась в направлении Финляндии. И таки добрались до своих.
А союзникам пришлось еще возиться с последней башней, в которой стояло 18 орудий. Находилась она в стороне от форта. На островке. Вот тогда опять показали себя финские стрелки, отбив две попытки высадки десанта. Тогда же продырявили «Леопарда». Но удержаться против всей эскадры и пехотной дивизии шансов не было.
Так что, возможно, этот штуцер вывез кто из группы Ерыгина или те, кто в Швецию подались, а потом вернулись.
– А что в итоге? – осведомился мент, уже по-другому разглядывая старинное ружье.
– В итоге русские на Бомарзунд вернулись через месяц – союзники откровенно побоялись использовать гавань для базирования – дескать, замерзнет зимой море, по льду придут казаки и всех зарежут. Зря, к слову, смеетесь – именно так джентльмены и записали в анналы. Шведы после этого решили в войну точно не вступать, а потери и невиданный расход боеприпасов поставили крест на любом плане штурма Свеаборга или тем более Кронштадта.
Обстреляли Або, попытались высадить несколько десантов, но все вяло и неуспешно. Зато Барагэ д’Илье дали за взятие крепости маршала, улицу в Париже назвали Бомарзунд, адмиралу Непиру устроили головомойку, а когда он пригрозил выставить на всеобщее обозрение кучу грязного белья своего руководства, дали орден Бани, чтоб заткнулся. Орден он не принял, скандал все же устроил, но это другая история.
Глава 4. Команда лекаря. Мужские разговоры
Помолчав, Павел Александрович добавляет:
– Интереснейший пласт истории. Совершенно незаслуженно забытый, а там много и фантастического, и курьезного, и серьезного. И трагикомического тоже: адмирал Прайс, который руководил англо-франкской экспедицией по захвату порта Петропавловска на Камчатке взял и застрелился, посмотрев на оборону городка. Вот так. При своих офицерах.
Ему-то американские китобои рассказали, что обороны нет вообще, а оказалось – даже артиллерия имеется. Впрочем, береговые батареи англо-франкам сбить удалось, хотя и солоно им пришлось, но на десантах погорели вовсе – дважды высаживали и дважды десант громили с тяжелыми для десантеров потерями. Аж полковой флаг обронили в ходе драки. Отступили с позором.