Мы из Кронштадта. Том 4
Хотя по живой силе превосходили более чем вдвое, а по артиллерии и того больше. Даже учитывая то, что в гавань успели прийти бригантина «Двина» и фрегат «Аврора». Там они встали так, чтобы держать вход в гавань под стрельбу правым бортом, а все орудия с другого борта пошли в усиление сухопутной обороны.
– Странно, при таком превосходстве в силах… – задумчиво выговаривает Енот.
– В немалой степени успех был в том, что десантников атаковали с разных сторон, пользуясь знанием местности и навязывая штыковой бой в кустарнике. Опять же, потери офицерского состава в десанте – сужу по тому, что в наших трофеях оказалось восемь офицерских сабель – должны было сказаться на управляемости. Очевидно, что наши начали с отстрела командного состава.
– А, ну разве что так, – кивает Енот. – И что дальше?
– Дальше англо-франки заявились снова. Получили усиление и вернулись уже точно с абсолютным превосходством в силах, хотя и до того гарнизон Петропавловска не блистал многолюдством.
Но оказалось, что за прошедшее время петропавловцы успели и отрапортовать о победе императору – представляете расстояния для курьера? Да, и получить высочайшие указания – эвакуировать гражданское население города, дабы не подвергать его опасности. И эвакуировали. При этом смогли сделать порт и городок непригодными для использования оккупантами – например, сняв ключевые детали с домов и портовых сооружений, частью разобрав их, – замечает Павел Александрович.
Мне остается только чесать в затылке.
– Ну, с портом спрашивать не буду – все равно не пойму, а что за ключевые детали домов? – уточняю я.
– Элементарно, Ватсон, – ливановским голосом заявляет Енот. – Двери да окна снять, да фурнитуру от печек. И все – не позимуешь.
– Именно, – кивает, улыбнувшись, музейщик. – После жители вернулись в Петропавловск, притащили припрятанные вещички и стали жить-поживать. А коалиции обломилось иметь постоянно действующую оперативную базу на Камчатке. Без базы-то тускло, потому планы на рейдерство остались на бумаге. Отрейдерили всего пару русских судов.
– Войну все же продули! – отмечает мент. Потом, подумав, совершенно неожиданно заявляет:
– Надо в трофеи холодное оружие добавить! Вот офицерских бы сабель… Штук восемь – очень бы смотрелось.
И, явно загоревшись идеей, начинает связываться по рации со своими, которые к этой идее относятся как-то прохладно. Ну да, где тут в Ропше красивый холодняк найдешь. Не топоры же класть.
– Войну продули в первую очередь дипломатически. Еще до ее начала. Позволив Европе объединиться. Но, с другой стороны, никак иначе быть и не могло, – задумчиво выговаривает Павел Александрович.
– С чего бы такой фатализм? – удивляюсь я.
– От самодержавия. Монархи нередко были идеалистами. Это их и губило.
– Да прям! – не выдерживает Енот.
– А представьте себе. Они же Помазанники Божьи! Проявление Божественной Воли. Каждое их слово – Высший Закон. И еще они Пастыри, обязаны соблюдать массу условностей и обязанностей, как же. Причем не написанных ими, а тык скыть Богом прописанных. Опять же, дурацкие понятия рыцарской чести и просто чести, что четко видно в поведении российских императоров – даже до Николая Второго включительно.
– Ну, это уже чушь, – не выдерживаю я.
– Отнюдь. При всех его недостатках – прямо скажу, крайне неудачным был Второй Коля кандидатом на престол, – но вот понятие чести имел. Именно потому сдуру бросил гвардию в неподготовленное наступление – чтобы спасти французских союзников от разгрома. В итоге наша гвардия легла в Восточной Пруссии, франки удержались на плаву, но никакой благодарности в дальнейшем от них не пришло.
Евпропейцы четко блюдут свой собственный корыстный интерес. Издавна. Вы что думаете, «ничего личного, только бизнес» – новенькая поговорка? Да как бы не так. Тот же Николай Первый был уверен, что австрияки ему благодарны глубоко, ведь он сохранил на голове их императора заковыристую шапку под названием корона, разгромив крайне неприятный венгерский мятеж.
И сильно ошибся – эту помощь ему же выкатили как вторжение, обвиноватив во всем. «Уже оказанная услуга ничего не стоит» – тоже очень старая поговорка. Про шведов он тоже думал, что они будут благодарны: когда на шведский престол сел рубаха-парень Бернадотт, революционный наполеоновский маршал с залихватской татухой на груди «Смерть королям!», именно российская помощь дала ему удержаться и завести нормальную королевскую династию. Мало того, ему помогли прибрать к рукам Норвегию – в виде компенсации за отобранную Финляндию.
И, тем не менее, сынок Бернаддотта, король шведский Оскар Первый долго колебался – а не вписаться ли Швеции в драку? А это все вынуждало держать войска у столицы и на западной границе. Лучшие причем войска. Попытки рассчитывать в дипломатической работе с Западом на всякие там родственные узы и понятия чести и справедливости для наших царей всегда плохо кончались, – резюмирует Павел Александрович.
– Ну да, помнится, наш пухлый знакомец, который англичан сильно не любит, толковал, что последних Романовых убили не большевики, а отказ английского короля, родственничка Романовых, принять в Англии находившихся под арестом жену и детей самодержца бывшего. Керенский, помнится, просил, а получил ответ, что английские подданные не поймут такого акта. Хотя ежу было понятно, что в революционной стране низложенным неприятности будут точно. Вплоть до, – замечаю я.
– Вот-вот, – кивает головой музейщик.
– Как это – блажь? – вдруг взрывается криком мент. Ему, видно, что-то ляпнули подчиненные в рацию, вот он и не сдержался. Оглядывается на нас, сбавляет тон:
– А я тебе сказал – ищи! И чтоб красиво было!
Понятно, нерасторопный подчиненный не нашел ничего лучшего, чем навозные вилы и пара грабель, а начальство недовольно. Ну, это их проблемы, в конце-то концов.
А я вдруг вспоминаю про лежащий в рюкзаке трофей – оригинальный восточный кинжал, с которым покойный пулеметчик взялся меня скрадывать. Показать, что ли, Павлу Александровичу? А что, вполне себе подходящий момент. Тяну полученное сокровище, показываю.
– Весьма интересный образчик ятагана. Весьма интересный, – говорит Павел Александрович и как-то заговорщицки мне подмигивает, пользуясь тем, что мент не смотрит в нашу сторону. – Не хотите передать в музей на хранение?
Подполковник настораживает уши торчком и косит изо всех сил глазами, не показывая возникшую заинтересованность.
– Если не собираешься, я у тебя его поменяю, прикинь за сколько, – поддерживает разговор Енот.
– Ты ж вроде не собираешь холодняк? – удивляюсь я.
– А я его Ильясу перепродам. Заодно потешу низкие стороны моей многогранной души, потому как поизгаляюсь вволю при торге, – поясняет Енот, забирая кинжал у меня из рук и вертя его так и эдак.
Мент, невзначай как бы, разворачивается на тридцать градусов корпусом и теперь отлично видит, что у нас происходит.
– Я подумаю над предложением. То-то я смотрю – заковыристый трофей. Арабский?
– Нет, по ряду признаков – скорее турецкий, а может быть египетский, но в меньшей степени. Полагаю, что привезен с очередной войнушки против турок.
– С Крымской, как карабин? – не выдерживает подполковник.
– Возможно, хотя, судя по орнаментам на отделке, он старше. Судьба оружия неисповедима, но я бы скорее предположил, что это времена Суворова и Потемкина. А как он к вам попал? – спрашивает Павел Александрович.
– В стычке с парным конным патрулем. Меня этим ятаганом пытались зарезать. Да мой напарник его опередил, – излагаю я в стиле «боевого листка» суть сражения.
– Не забудь напарнику дастархан выкатить – от этих ятаганов раны получаются неприятные, – убедительно вещает Енот. – Добротная отделка, богатая.
– Ну, это само собой, ты кинжальчик-то верни, – тянусь я за старинным ятаганом.
– Да не торопись, дай подержать в руках зачОтный экспонат в кои-то веки, – отвечает хромой, уворачиваясь довольно ловко.
– Наконец-то! – громко и очень как-то по-начальственному говорит мент, которому его подчиненный приволок небогатый улов – длинную катану и достаточно аляповатую саблю.
– Вот, нашел! – гордо заявляет салобон, протягивая шефу найденное.
Мент с ходу передает оба предмета музейщику с вопросом – а эти как?
Павел Александрович скучно поясняет, мельком глянув на клинки и рукояти, что это продукция сувенирная, сталь паршивая, сугубо для вида, клинки закреплены, как положено в этих муляжах, на сургуче, то есть на фу-фу. Катану можно положить в трофеи – она хоть выглядит аутентично, а вот фэнтезийную саблю лучше не надо.
Мент недовольно жучит паренька, потом рация сообщает что-то приятное, он немного успокаивается и гонит незадачливого салобона на склад – помочь товарищу.
Со всеми этими делами вокруг уже собирается несколько группок из участников штурма. Вижу, что из наших майор пришел – видимо, должен присутствовать при съемках репортажа о возвращении Ропши в лоно цивилизации. У меня с детского возраста нелюбовь к официальным собраниям, потому я решаю, что если меня не будет в телевизоре, то ничего страшного не случится.
Отобрать ятаган у Енота не получается – он верток и упрям, ну да ладно, пусть тетешкает железяку. Потом заберу. Доложусь начальству, и если ничего нет для меня важного, то отпрошусь с торжественного мероприятия. Майор, в конце концов, лицо официальное, ему положено.
Подойдя поближе, понимаю, что немного неуместно – Брысь со всем запалом спорит с несколькими молодыми морячками. Лезть поперек, перебивать – нехорошо. Придется подождать. А то выйдет некрасиво, с хамским этаким отношением.
Прислушиваюсь к горячему спору. Ну, понятно, молодые предложили радикальные методы переустройства мира и Кронштадта с Ропшей, в частности, а умудренный уже майор их пытается вернуть из эмпиреев на землю. Вот как раз один из них – статный такой, ловкий морячок излагает замшелому консерватору основные принципы «Как должно быть ващета! Чтобы все в шоколаде!» Его приятели поддерживают.
Брысь печально смотрит на говорящих. Бердяева, очевидно, они не читали, а то бы им попалась чеканная и точная фраза: «Государство существует не для того, чтобы на земле был рай, государство существует для того, чтобы на земле не было ада».
Люди не понимают, что рая на земле быть не может, и никто его им не устроит. Хотя бы потому, что каждый представляет себе рай по-своему, да еще в придачу у каждого человечка в душе есть свой ад, который таскается на манер положенного по штату внутреннего органа.
Максимум, что люди могут получить – это отсутствие общего ада, для чего и создаются правила общежития, иначе называемые государством. И в любом государстве будут недостатки, потому как рассчитано по среднему, а маргиналы будут недовольны.
Мало свободы (а какой? для чего? или от чего?), мало тряпок, мало фана, у соседей сало толще и так далее. У майора, судя по всему, похожее впечатление, потому что он встревает:
– Понятие «эффективность» без полного набора критериев не имеет смысла. На самом деле никакая, даже самая людоедская система никогда не имеет единственного критерия – допустим, «прибыльность». Всегда подразумевается, что кроме получения прибыли надо еще остаться в живых, да еще иметь возможность потратить навар по своему усмотрению. А на самом деле критериев намного больше, и все должны быть удовлетворены. И это только про временщиков-людоедов.
А у нормальных людей критериев еще больше. Головной критерий – выживание и развитие общества, но сам он как таковой может быть рассмотрен только теоретически. Ведь мы не можем проводить натурный эксперимент, чтобы посмотреть, сдохнем мы или выживем-разовьемся. Хотя, похоже, некоторые считают иначе. Нужно представлять себе систему ходов, которые ведут к цели, и представлять, что как влияет на каждый шажок в этой системе.
Чтобы на максимально ранней стадии пресекать ненужные тенденции. Не говоря уже о том, что как можно больше потенциального вреда надо вычистить еще на бумаге.
– Вообще-то людоедская система и результаты может дать только людоедские, – замечает стоящий рядом с ним Александр.
– Точно! – кивает майор.
– И что, нам с ними цацкаться, – запальчиво тычет пальцем в направлении рыбных прудов матрос.
– Ты про рыб? Или про кроликов? Или про людей? – невозмутимо спрашивает у него майор.
– Про этих, ропшинских. На хрена нам о них печься? У нас своих забот хватает, – поддерживает сослуживца его сосед и, очевидно, приятель.
– Почему надо думать и по возможности заботиться о «чужих людях»? Элементарно! Интерполяция по типу «генеалогическое дерево» на достаточную глубину приводит к однозначному выводу, что «все люди братья без изъятья».
Ну, нет там, в прошлом такого количества предков, чтоб у всех были свои собственные, а общие были бы редкостью. Все строго наоборот. Но это так, лирика. А вот что там в будущем? Если у тебя есть сыновья и дочери, внуки, правнуки, то очень кстати задуматься о том, с кем они образуют пару и дадут потомство.
– Желательно, здоровое и красивое, – поддерживает нашего майора пожилой МЧС-ник. Я его немного помню – у него внучек выводок целый, аж четыре девчонки. Очень спокойные и послушные, просто диво.
– Да, но на крайняк хоть бы какое, – продолжает, кивнув, майор. – Кто обеспечит, чтобы те нормальные люди, которые в каком-то колене станут твоими родственниками, не попали бы под каток, выжили и дали более-менее обширный базис для продолжения рода твоим прямым потомкам? Государство? Филантропы?
Пусть сами крутятся?
Пусть так, но не кажется ли тебе, что ты тоже лицо заинтересованное и посильную лепту в это внести должен? Если не кажется, то ты – бионегативная гнилуха, несмотря даже на то, что ты думаешь не только о себе, но и о своих детях. Пусть не такая, как разные психопаты и пернатые гомосеки, но все же гнилуха. Таковая гнилуха бывает на почве собственной глубинной натуры, и поделать с этим ничего практически нельзя. Но бывает, что человеку этот стереотип просто «навели».
Внушили, что малейший альтруизм есть не что иное, как позорное лоховство. И вот изнутри вроде что-то точит, а снаружи кнут «воспитания» в колею загоняет. Такие люди не пропащие, это понятно. Научитесь их распознавать – это полезный практический навык. Секрет почти любого выдающегося успеха – это кооперация людей на принципе полного доверия.
Это дает мощный синергетический эффект, повышает эффективность действий в разы и еще отдельной статьей в разы же (либо на порядки) снижает стоимость транзакции в сообществе. Когда не надо «доверять, да проверять», все движения идут в одно касание и практически бесплатно. А всего-то для этого надо собрать сколько-то нормальных людей, у которых из башки даже не все говно выбито, а только самое опасное.
Я знаю, о чем говорю, есть практический опыт.
Глава 5. Команда лекаря. Политика – какая она есть
– Ну да. Конечно, аж три раза, – топырится матрос. Остальные задумались, но вот переварили ли они эту мысль – не уверен.
– Еще разок суммируем. Если у тебя нет ресурсов, чтобы заботиться о ком-то, кроме своей семьи, то это просто тяжелый случай. А если тебе принципиально насрать на всех «чужих», то ты бионегативная гнилушка, – заявляет Брысь.
– Ага. Вон куда завернули! А тут всего-то политика сраная, – не соглашается матрос.
Видимо, он на свой счет принял «бионегативную гнилушку» и обиделся. Молодым вообще свойственно считать себя пупом земли. Это от детскости еще, дети же эгоисты все – вот молодые это ощущение и сохраняют. Дескать, они такие хорошие, что все должны быть им рады и «должны по жизни», а вот они – они уже сами по себе подарок и никому ничего особенно-то и не должны.
– Продолжаем спонтанный ликбез, – отвечает, кивнув, Брысь. – В очередной раз услышав определение, что политика – это искусство сношать мозги, при всей огромной доле актуальной справедливости, заложенной в данном определении, вынужден возразить. Не надо так яростно жить сегодняшним днем. Надо смотреть ширше и дальше, иначе толку не будет. «Политика» – это греческое слово, означающее науку об управлении городом. Полис – слыхал такое слово?
– Ну, – мрачно бурчит спорщик.
– Такое домоводство в масштабе государства. Понимаете? Водопровод и канализация – это политика. А засрать мозги охлосу и искусно вести интриги в верхних эшелонах – это бантики. Вам постоянно внушают, что вот это мутное облако наверху – это и есть политика, там все решается. А это не так. Можно было, кстати, догадаться. Допустим, что «политика – грязное дело» – это горькая правда.
Но если бы и так, кто бы вам, дурашкам, эту горькую правду совершенно бесплатно по ящику каждый день рассказывал? Они что, филантропы? И, кстати, человеку, который твердо помнит, что политика – это наука об управлении городом, гораздо труднее впарить, что делать из коммуналки бизнес – это нормально. Тут два и два быстро складывается. Иное дело, если политика – это грязные эмпиреи. Тут уже однозначность так не торчит. Будьте бдительны. А этих еще можно наставить на путь истинный, – усмехается майор, поглядывая на дома и улицу.
– Они тут все людоеды, – зло говорит дружок матроса.
– Нет, не все. На всех тупо мяса не хватило, – поясняет МЧС-ник.
– Да и к тому же обыдлячивание не только здесь имело место. Так что ж – всех обыдленных расстреливать? – уточняет майор у соседа.
– Думаю, не ошибусь, если ничего не скажу! – отвечает тот.
– Разумно.
– Разводите тут опять демократию, – ворчит матрос.
– Еще ремарочка. Ни черта не демократию, уважаемый. Почему демократия – это паршиво в принципе? Оставим в стороне нюансы, а рассмотрим только один принципиальный вопрос. Если с результатами выборов мухлюют – то что? Выборы происходят весьма часто, об этом пидоры позаботились. Если нам показалось, что нас надули – устраивать революцию?
А вдруг только показалось? А даже если и нет? Не мудаки ли мы будем лишь только по факту устроения бузы в собственной стране? Искушенные люди точно знают, что да, будем. Тогда что – засунуть язык в жопу, пусть дальше мухлюют? Это власть народа? Выхода нет – понимаете, его просто нет. Или бесконечные «оранжевые революции», или сами понимаете. Так что нет, не демократию.
Неудобно лезть в спор, больно уж увлеклись. Да ладно, мы ж не в армии, в конце-то концов. Майор меня видел, ничем не нагрузил, значит можно действовать самостоятельно. Поправляю нагревшийся на солнце автомат и иду туда, где оставил джипик. Народу на улицах немного, но местные стали вылезать уже, особенно их никто не жучит, но в целом освободителей как-то цветами и впрямь не встречают – смотрят настороженно, особенно вижу косые взгляды на форму милиционеров.
На всякий случай проверяю свою снарягу и оружие – делаю это на ходу. Привычно уже. В автомате – полный рожок, а в пистолете – полный магазин. Порядок и полная боеготовность! Поселок уже взят и, что называется, контролируется, но чем черт не шутит, когда бог спит. Благодушествовать меня отучили уже давно – пожалуй, еще на скорой когда работал. Можно расслабиться дома в постели.
А тут, хоть все и мирно, и наших полно, и машины сигают по улице, старательно объезжая жуткие дыры в асфальте, но может быть всякое – от затаившегося людоеда до заблудившегося шустера. То, что погодка ласковая, и безветренно, и солнышко греет, да в придачу станиолевые полосочки придают пейзажу легкомысленно-праздничный вид, обманывать не должно.
Так что посматриваю по сторонам, а вокруг чего только не творится – а что еще может твориться в взятом поселке? Ну да, и тырят что-то, и тянут – слева менты волокут какие-то ящики из невзрачного сарая и весьма поспешно грузят их в тентованный Камаз, справа звон стекол, брань.
Бабий визг и причитания – из дома на пинках вышибают мужика в камуфляже, вслед ему летит голубая эмалированная кастрюля и вроде даже со щами, плещет жижа из нее в полете. На всякий случай подбираю автомат поухватистее, но туда уже бегом прет патруль ближайший, и начинается ор и размахивания руками. Благо пара бабенок из дома подключается к скандалу. У мужика в камуфляже на рукаве рыжая повязка, так что из наших, надо полагать.
Хотя повязку-то снять и нацепить – дело недолгое. Переодевания во время войны – азбука разведки и диверсий. Ну, да тут и без меня разберутся. В общем-то я ожидал куда как больших беспорядков в поселке, взятом «на шпагу». Ни тебе резни, ни повальных изнасилований. Вот тягать всякие вещи – это да, тягают. Как, например, эти два паренька деловито и целеустремленно прут мимо меня клетку с кроликами.
Настоящий грабеж я вижу после – когда сворачиваю с основной дороги, проходящей сквозь Ропшу, и иду на выселки. Что меня удивляет, тут коттеджный поселок на берегу мелкого пруда куда как богаче. Вот тут наши довольно шустро тянут из коттеджей что попало. Намусорено сильно всяким разным. Неприятно напоминает начало Беды – тогда тоже на улицах валялись всякие предметы домашнего обихода, от подушек и белья до почему-то мебели и массы всяких бумажек.
Странно – богатствие тут в глаза прет, а вожаки жили в гораздо более скромных домиках. Хотя тут, на окраине, явно безопасность ниже, лес-то неподалеку. И тот самый домик на окраине, что мы сегодня с безногим штурмовали, совсем недалече. Странно, что тут как-то многолюдно по сравнению с основным поселком. Избыточно многолюдно. И публика какая-то странная – большая часть сидит и стоит на площадке у здоровенного ангара. Выглядят как-то непонятно – я бы издалека их принял за зомби, такие же бомжеватые.
И наших – с рыжими повязками – тоже много. И как-то они настороже вроде.
– Это что за публика? – спрашиваю я у стоящего неподалеку парня в флотской форме.
Он окидывает меня орлиным взором и до ответа не снисходит. Ну и ладно, не ровен час, попадется он мне в лапы – намажу ему уши зеленкой…
В гуще этой публики, что сидит у ангара, ведется какая-то работа – словно отбирают кого-то. Иду мимо, поглядывая на странное и непонятное для меня действо. Запашок, к слову, от этой кучи грязнуль застойный – застарелой грязью пахнет. Но подойдя ближе, замечаю, что этот странный народец не однороден – есть и те, кто почище, они стараются держаться наособицу, не смешиваясь с грязными.
Поодаль сидят на садовой дорожке и вполне чистые, но их точно охраняют со всем тщанием: и автоматы наизготовку, и руки свои все сидящие держат на головах. О, а парочку вообще под явным конвоем ведут к тем – сидящим под охраной. Один из конвоируемых в камуфляже, второй в гражданке. И взгляды у них какие-то скользко-боязливые.
Совершенно неожиданно один из сидящих бомжей подскакивает и кидается на того, что в камуфляже, вопя хрипло и злобно:
– А-а-а-а, Чмаренко, сбылось, сбылось! Я верил, сука, что будет!! Вот тебе! – и вцепляется в рожу отшатнувшегося от неожиданности камуфлированного ногтями. Отпихнутый стремительным толчком-броском конвоир от неожиданности, мелко перебирая ногами и чуть не упав, отлетает в сторону спиной вперед.
Камуфлированный бьет коленом по яйцам своему обидчику, явно мажет, потом лупит кулаком, но тоже мимо, и вот уже парочка вцепилась друг в друга и трясет за грудки. Не, драчуны из них никакие, хотя визжат и плюются друг в друга, благо на такой дистанции не промажешь.
Растерявшийся от этого конвоир, недолго думая, с размаху дает прикладом в лоб бомжеватому участнику, и – не обижая второго – бьет и ему прикладом по башке. Камуфлированный переносит удар стоически – башка, видно, крепкая, а бомж валится в полуобморочном состоянии, но так и не отцепившись от врага. К месту инцидента подбегает несколько человек, отвешивая немилосердно пинки и затрещины обоим сцепившимся, отдирают противников друг от друга.
Бомжеватый остается лежать на земле, закатив глаза и постанывая. Камуфляжный размазывает кровищу из царапин по морде. Неприятная у него морда – тупая, упертая и злобная, квадратная такая морда. Вроде даже видал я ее когда-то. Но как пациента не помню.
И черт с ним. Мало ли в мире неприятных рож. Вот тот, что на земле лежит, похоже, получил крепенько. Не успев подумать толком, подхожу к валяющемуся на земле, поливаю ватный шарик нашатырным спиртом и подношу к носу бомжа. Тот мигом приходит в себя, вертит башкой, чихает и, не успеваю я разогнуться, как он хватает меня за рукав и начинает опять вопить непонятное:
– Вот он, вот! Он нас этим людоедам сдал. Я узнал его, он поставщик! Он нас сюда привез, Чмаренко, гляди! Вот он, я его узнал!! А-а-а-а, ты думал, тебе это сойдет! Держите его, он из этих ментов-людоедов!
У меня от рывка сваливается с плеча автомат, тыкается стволом в лежащего, и тот заводит визг уже почти ультразвуковой:
– Спасите, убивают, убивают! Сокрытие! Я свидетель! Держите его, держите, не дайте ему стрелять! Чмаренко, держи. Держи!
Тут совершенно неожиданно кто-то вцепляется в меня сзади, и я чуть не падаю, потому что в такой позе устойчивость у меня аховая. Успеваю только заметить, что, судя по камуфляжу штанов, сзади меня – это как раз подоспел поцарапанный Чмаренко.