Шон

Глава 5. Курсант военного училища

Курсант, тебе почёт и слава,

Ведь ты не просто человек,

Ведь жить непросто по уставу.

В военное училище Евгений Урбан поступил легко.

Самое серьёзное испытание при поступлении пришлось выдержать на медкомиссии. Слушали при помощи фонендоскопа, посылали на рентген, заставили принести справки из психдиспансера, где дядька в белом халате задавал ему минут пятнадцать глупые, с точки зрения Женьки, вопросы. Потом был хирург, потом офтальмолог, потом отправили к «ухогорлоносу». На парня завели медкарту – толстую тетрадь в картонной обложке, с жёлтыми страницами. На титульном листе симпатичная медсестричка вывела каллиграфическим почерком: «Урбан Евгений Константинович, г. р. 1973».

Затем были экзамены, сданные Женькой на четвёрки и одну тройку. Членам мандатной комиссии на вопрос, хочет ли он учиться в военном училище, Урбан ответил твёрдым «да». Конкурс был небольшой, всего полтора человека на место, поэтому стать курсантом Новосибирского высшего военного командного училища получилось почти у всех желающих.

На следующий день после выдачи обмундирования ребят первого курса построили на плацу.

– Равняйсь! Смирно! – подал команду один из преподавателей, строевым шагом отправился навстречу сухощавому седому полковнику, отдал честь и чётко отрапортовал: – Товарищ полковник, первый курс по вашему приказанию построен!

Полковник повернулся лицом к строю:

– Здравствуйте, товарищи курсанты!

В ответ раздалось нестройное:

– Здравия желаем, товарищ полковник!

– Очень слабо! Ещё раз!

По взмаху преподавательской руки постарались гаркнуть:

– Здравия желаем, товарищ полковник!

На плацу повисла мёртвая тишина. Было слышно, как полковник негромко сказал одному из офицеров:

– Строевой подготовке уделите внимание!

– Вольно! – скомандовал полковник. – Я приказал вас построить с тем, чтобы немного рассказать о нашем училище. Я его начальник, зовут меня Николай Анатольевич Шорников, воинское звание – полковник. Не секрет, что наше учебное заведение готовит офицеров разведки или, как сейчас модно говорить, спецназовцев. Лёгкой учёбы не обещаю, но ручаюсь, что после получения офицерских званий вы будете элитой армии. Вы станете носителями государственности и патриотизма, защитниками Родины, опорой и надеждой ваших матерей, жен, сестёр. А пока вам предстоит в течение месяца пройти курс молодого бойца. Желаю вам успехов!

Началась жизнь, которую никто из вчерашних десятиклассников и представить недавно не мог.

Подъём в шесть утра, обязательная зарядка на свежем воздухе, независимо от погоды – хоть ливень, хоть буран, – уборка казармы, кроссы на многие километры, набитые кровавые мозоли на ногах, потому что эти несчастные портянки почему-то сбивались в комок внутри грубых кирзовых сапог… А ещё наряды по казарме, дежурство у тумбочки[4], вечный голод, который никак не утолить миской баланды с двумя кусочками свёклы и половинкой половника перловой каши, и многое, многое другое, что парням на гражданке даже в страшном сне не привиделось.

Та гражданская жизнь, протекавшая за высоким чугунным забором, стала казаться чем-то нереальным, почти фантастическим. Жизненные проблемы, что были там, превратились в ничто, трансформировавшись в иные, гораздо более актуальные: например, криво подшитый подворотничок, за что схлопочешь от командира отделения наряд вне очереди и снова будешь переминаться с ноги на ногу возле тумбочки с телефоном.

Страна в этот год бурлила как перегретый чайник, разваливаясь на куски. Кровью окрасились окраины великой державы, а в городах и промышленных центрах полки магазинов опустели уже совершенно. Нет-нет, не надо думать, что просто выбора не было, а на этих полках что-то да стояло. Нет! На них не стояло ничего! В полном смысле – хоть шаром покати.

Эта беда коснулась и армии. Курсантов надо было кормить, а кормить было нечем. Запасы на продскладе подходили к концу, подвоз продовольствия либо задерживался, либо не поступал вообще.

Тогда начпрод, с согласия командира, отправился в ближайший колхоз и договорился о помощи в уборке урожая с оплатой тем же самым урожаем. Что поделаешь, натуральный обмен – скоро он захлестнёт страну с головой, зарплату будут выдавать хрустальными люстрами, новогодними хлопушками, письменными принадлежностями.

На картошку послали, само собой, первокурсников.

Условия были спартанскими. Жили в сарае с протекающей крышей, спали на древних раскладушках, которые где-то раздобыл председатель колхоза (и очень этим гордился). Туалет с умывальником, естественно, во дворе.

– Ничего, привыкайте! Солдат должен стойко переносить все тяготы службы, – заключил командир роты после осмотра места постоя.

Очень не вовремя зарядили нудные осенние дожди. Но урожай надо было собирать. Приходилось под дождём, увязая в грязи, таскать тяжёлые мешки и грузить их в тракторную тележку.

Во время этой картофельной эпопеи Женька подружился с Данилой Башлыковым и Олегом Комковым.

Данила и Олег были такие же бывшие десятиклассники, как и он, приехали поступать в училище из Омска. Вечером, когда на землю опускался тёмный осенний вечер, троица шла к опушке перелеска, там разводили костёр и пекли картошку.

Какой же вкусной была картошечка, добытая из-под слоя золы при помощи палочки! Картофелину надо разломить и, перебрасывая из руки в руку, дать ей немного остыть. Потом посолить и в одно мгновение проглотить этот деликатес. Наевшись, можно долго смотреть, как мерцают угольки костра, постепенно подёргиваясь сверху сединой золы.

При очередной погрузке мешков с плодами родной земли Женька обратил внимание на весьма упитанного курсанта, обливающегося по́том и спотыкающегося под тяжестью огромного мешка. Пришлось помочь ему забросить этот груз в кузов, иначе мешок придавил бы бедолагу к мокрой, грязной земле.

– Спасибо! – произнёс толстяк, протягивая Женьке руку. – Меня Юркой зовут. Юра Щербаков. Я из Свердловска.

– Женя, Женя Урбан, – Евгений пожал массивную ладонь. – Будем знакомы. Вечером, после погрузки, приходи вон туда, мы там картошку печём, общаемся.

– Спасибо, приду!

Пока сидели вокруг костра, Данила внимательно оглядывал Щербакова и, наконец не выдержав, начал допытываться:

– Слышь, Юрец, а кто тебя надоумил идти учиться на военного разведчика? Ты хоть бегать-то умеешь?

– Пробежать пробегу, сколько надо. Меня никто не заставлял сюда идти, сам решил.

– Зачем?.. Тебе же на этой службе будет тяжелее всех! Шёл бы вон в гражданский вуз, выучился бы на какого-нибудь инженера…

– Я захотел сам! – с надрывом в голосе повторил Юра. – Я докажу самому себе, что могу. И ей тоже докажу…

– Чего-чего? – навострил уши Олег. – Так, значит, тут без бабы не обошлось? И решил рискнуть здоровьем ради неё?

Юрка встал в полный рост и стал всей своей массой надвигаться на щуплого Комкова:

– Как ты посмел?! Она не баба! Слышишь?! Не баба! И вообще, я её люблю!

– Псих! – Олег отпрыгнул в сторону от Юркиной туши. – Не баба так не баба, люби ты кого хочешь!

Но Щербаков был глух к голосу разума, ещё чуть-чуть – и случилась бы обыкновенная уличная драка. Если бы не Женька. Он встал между Юркой и Игорем, резким движением оттолкнул их друг от друга и крикнул:

– Брейк! Картошка готова!

– Чего толкаешься? – завопил Щербаков. – Он мне плюнул в душу, он мою Катеньку назвал бабой!

Вместо того чтобы успокоиться и поужинать картошкой, Юрка опять, размахивая руками, рвался в драку. Допускать этого было нельзя, потому что командир роты немедленно прикроет их картошечно-костровую идиллию и повысит норму сбора на каждого провинившегося курсанта.

Женька решил действовать. Одно едва уловимое движение, и… туша Щербакова грузно шлёпнулась неподалёку от костра, рядом с зарослями орешника.

Олег с Данилой остолбенели.

– Женя, ты чего? – спросил первым пришедший в себя Комков. – Эт-т-то как?

– Никак! – отозвался Урбан. – Пусть немного остынет.

– Ну ты даёшь… – восхищённо протянул Данила.

Тем временем под орешником обозначилось шевеление, потом Юрка попытался подняться. И тут случилось неожиданное. Он шустро вскочил на ноги и с визгливым криком побежал прочь от кустов, сотрясая землю своим весом.

– Юра, Юра! Стой! Ты куда? – заорал Урбан, догнал его, взял под руку и привёл к костру. – Ты от кого спасался?.. Там волк или медведь?

– Там лягушки, – дрожащим голосом сообщил парень. – А я их с детства боюсь!

Ответ Щербакова вызвал дикий смех у потребителей печёной картошки.

– Лягушки! Лягушки! – катаясь по земле и держась за живот, сквозь смех орал Данила. – У-ха-ха! Они же тебя сожрут! И не подавятся!

– Да он боится, что они его зацелуют, что́ тогда его Катьке останется?

Вскоре все успокоились и в полной тишине приступили к уничтожению картошки.

– Юра, ты меня прости, но успокоить тебя было необходимо, – сказал Женька. – Нам тут только драки не хватало на пустом месте.

Парень помолчал, посопел:

– Вы меня извините, ребята, просто я её очень сильно люблю.

Данила с восхищением посмотрел на Урбана:

– А где это ты таким приёмчикам научился?

– Я в секции занимался, – туманно сказал Евгений и не стал дальше развивать эту тему.

Сидящие у костра переглянулись и посмотрели на Урбана с уважением.

Глава 6. Присяга

Замерли в торжественном строю,

Молоды, стройны, сильны, красивы,

И даёте клятву вы свою

Не кому-то – матери-России.

Прошло две недели. Урожай был собран, мешки с картошкой завезли на склад училища, первокурсники вернулись в казарму.

Наступило время присяги.

На плацу появился стол, застеленный красным кумачом. За ним стоял начальник училища с большой красной папкой, где он собирал подписи курсантов, принявших присягу. Первокурсники, в наглаженных парадках, начищенных до зеркального блеска сапогах, с автоматом, висящим на ремне наискось на груди, чеканя шаг, выходили перед строем и зачитывали текст присяги.

«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооружённых Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь… до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Советскому Правительству…

Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение советского народа».

…Спустя год Юрка Щербаков на традиционном новогоднем собрании испросил разрешения задать вопрос:

– Товарищ полковник, а СССР больше не существует?

– Что вы хотите сказать, курсант? – насторожился Шорников. – Да, с 26 декабря 1991 года существует Российская Федерация, которая является правопреемником Союза ССР.

– А армия? Армия ещё советская? Или уже российская?

– Армия, товарищ курсант, была, есть и будет. А как она будет называться, не нашего ума дело, – стал раздражаться Николай Анатольевич.

– Товарищ полковник, а мы будем присягать Российской Федерации? Ведь СССР больше не существует, а мы ему присягали.

– Вот вы о чём! Товарищи курсанты, – голос полковника стал громким, он чеканил каждое слово, словно отдавал боевой приказ. – Запомните: воин присягает один раз и на всю жизнь. Помните текст присяги? «До последнего дыхания быть преданным своему народу». А народ у нас не поменялся, он тот же самый. Юридические и прочие проблемы оставьте другим, ваша забота защищать людей. Понятно? А тот, кто принимает присягу вторично, называется предателем своего народа. Всем ясно, товарищи курсанты?

Несколько сотен молодых глоток рявкнули так, что зазвенели люстры в актовом зале:

– Так точно, товарищ полковник!

Это будет потом.

Ну а пока курсанты-первокурсники принимают присягу, а чуть в отдалении по традиции стоят родители будущих офицеров и смотрят, как из вчерашних десятиклассников рождаются воины. После окончания торжественной части курсанты получают увольнительную в город до двадцати двух часов.

Елена Михайловна пришла на присягу с Витюшей, долго издалека любовалась сыном, бормотала себе под нос: «Ну вот ты и стал мужчиной, Женечка!»

Виктору происходившее действо на плацу вскоре наскучило.

– Мам, а чего так долго? Может, пойдём домой?.. Посмотрели и хватит! – ныл младший чуть ли не каждые пять минут.

– Замолчи и имей терпение! – рыкнула на него Елена Михайловна. – Твой старший брат принимает присягу, а он стоит ноет! Мы останемся здесь, пока курсантов не отпустят в увольнение, понятно?

– Понятно, – проворчал Виктор.

Наконец всё закончилось, Женька подошёл к матери и брату.

– Ой, какой ты фуфыристый! – ляпнул Витька, употребив только что изобретённое им слово, с восторгом осматривая Евгения в парадной курсантской форме. – Ишь, какой прикид у тебя! Это всем тут такой выдают?

– Сам ты это слово, – отозвался Женька, целуя маму. – А что папа не пришёл?.. Работает?

– Да нахватался «зайцев» твой папа, отлёживается, – с досадой сообщила Елена Михайловна. – Это надо же додуматься: варить эту дурацкую дверь без маски. Ох, чувствую я, не кончится добром эта его деятельность!

– Зато деньги появились! – вставил Витя.

– Да, появились, но ценой здоровья твоего отца! Буду просить его, чтобы искал себе другую работу. Знаешь, Женя, твой брат хочет стать врачом! – Мать обняла младшего за плечи и поцеловала. – Сказал мне недавно об этом.

– Ну надо же! А я боялся, что он до пенсии гербарии будет собирать!

Виктор ничего не ответил, только с победным видом посмотрел на старшего.

– Ну что, ребятки, пошли домой?.. Отца надо проведать, да обедом вас покормлю. Я сегодня сварила чудесный борщ – такой, как ты, Женя, любишь.

– И я! Я тоже такой люблю! – улыбнулся наконец Виктор.

Ах, как хорошо дома, особенно если долгое время был далеко от него!

Всё кругом родное, знакомое – до последней царапинки на двери, которую когда-то сам и поставил. Ради такого случая встал с кровати Константин Семёнович, и все вместе дружно слопали мамин замечательный борщ, а потом котлеты с картошкой.

После обеда Женька немного посидел дома, потом отправился прогуляться.

– Дойду до школы: может, встречу кого из друзей, – сказал он матери. – Я ненадолго, скоро вернусь.

Не успел он выйти из подъезда, как сзади раздался медовый девичий голосок:

– Женя, привет! Ну вот и свиделись. Ишь, какой ты стал красивый!

Это была Анна. Аня Калинина. Женька обернулся и остолбенел, увидев её. Перед ним стояла стройная красавица: длинные тёмные волосы, разбросанные по плечам, миндалевидные карие глаза, золотистая кожа, лёгкий румянец на щеках, яркие пухлые губы.

– Чего застыл? Не ожидал? – насмешливо сказала она. – Или ты одичал в своей казарме? Может, поздороваешься?

– Здравствуй, Аня! Ты меня извини, мы тогда расстались так нехорошо…

– Ой, да ладно, дело прошлое, – Аня подошла ближе и взяла Женьку за руку. – Не хочешь проводить меня до дома?

– Провожу! – решительно отозвался он и взял девушку под руку.

– А тебе идёт военная форма… – пропела Аня, семеня рядом с ним. – С тобой очень приятно идти рядом! Ты стал такой сильный, никому не дашь в обиду.

Она пыталась заглянуть Женьке в глаза, но у неё ничего не получалось: тот был гораздо выше неё.

Идти было недолго, ещё несколько метров – и показался подъезд, возле которого Урбан когда-то провёл немало времени, ожидая, когда его зазноба соизволит выйти на улицу.

Но это было давно. Сейчас эта красивая девушка явно не хотела расставаться с ним.

– Женя, хочешь – я тебя напою чаем? – проворковала Аня, крепко вцепившись в его руку.

– Нет, не хочу, – он сделал робкую попытку освободиться.

– Ну а кофе хочешь?

– Не хочу, я ничего не хочу… – почти прошептал Женька, почувствовав через одежду дрожь её тела.

Что-то перевернулось у парня внутри. Захотелось прижаться к Ане, целовать, сорвать с неё одежду, насладиться этим телом.

– Тогда проводи меня до двери. У нас на лестнице лампочки не горят, и мне страшно, – прошептала девушка. – И дома я одна, понял?

Как только за ними закрылась дверь квартиры, Женька впился в губы Ани долгим поцелуем и повалил её прямо в прихожей на коврик.

– Женечка, пойдём в комнату, там будет удобнее, – Анна без особого успеха пыталась выбраться из-под него.

– Да, пойдём! – рычал он, освобождая девушку от одежды.

В конце концов они переместились в комнату на диван, на котором их тела сплетались до изнеможения.

– Вот видишь, я же говорила, что ты будешь мой! – едва отдышавшись, торжествующе шептала Аня. – Так и вышло. А ты ничего, подходяще… С тобой можно встречаться.

– Чего-чего? – оторопел Женька. – Что значит «ничего, подходяще»? Ты меня, как породистого жеребца, с другими сравниваешь?

– Да что ты, Женечка! Просто ты вон какой, сильный, красивый! Я такое удовольствие получила!

– Удовольствие и… только? Выходит, я для тебя машина, производящая удовольствие… А где же твои родители?.. Уже вечер, а их нет.

– Они завтра будут, приедут из гостей, – странным деревянным голосом отозвалась Анна.

Женька рывком поднялся с дивана, случайно толкнув локтем девушку в грудь, стал одеваться. Она молча наблюдала за ним, потирая ушибленное место.

– А ты ещё придёшь, Женечка, обязательно придёшь! Я же вижу, тебе баба нужна, а я… смотри, какая! – Аня скинула с себя плед и предстала перед Женькиным взором во всей своей юной красе.

Он обернулся, посмотрел, надел шинель и молча вышел из квартиры.

«Мне на самом деле было с ней хорошо. Но почему-то нет радости… Пусто на душе, совсем пусто…»

Глава 7. Военная наука

Грозный ротный лепил из мальчишек

Для нелёгкой военной судьбы

Офицеров не тех, что из книжек,

Настоящих рабочих войны.

Потекли дни учёбы.

Среди преподавательского состава было много офицеров, прошедших через Афганскую войну. Они хорошо знали цену военной науке. Каждый из них требовал отношения к своему предмету как к главному, не важно, что это – топография, автодело, иностранный язык или инженерная подготовка.

Самыми любимыми предметами для Евгения Урбана были те, что преподавал капитан Белевский. Огневая подготовка, общефизическая подготовка, рукопашный бой. Женька по – прежнему считал Павла Александровича учителем с большой буквы, хотя другие преподаватели так же, как и Белевский, старались передать мальчишкам-курсантам все знания и навыки, которыми владели.

Учили ориентированию и целеуказанию, наблюдению приборами ночного видения, работе с приборами инженерной разведки, перехвату и пеленгу вражеских переговоров, обращению с дозиметрами и химическими газоанализаторами.

– Вы должны уяснить себе и всегда помнить, что любая разведка заканчивается там, где начинаются выстрелы. Запомните: ваше главное и самое страшное для врага оружие – это ваш интеллект! – наставлял их ветеран Афганской войны подполковник Макаров. – Зарубите себе на носу, курсанты, навсегда зарубите! Трусы в бою погибают первыми. Я видел это своими глазами. Бояться можно, нет таких, кто бы не боялся, а трусить нельзя. Ещё, курсанты, навсегда вбейте себе в голову волшебный смысл слова «приказ». Приказ подлежит исполнению без обсуждения! Ясно?..

– Ясно, товарищ подполковник!

– Да, я знаю, это вам в головы вложили. Я уверен, что вы исполните любой приказ. А теперь скажу то, о чём вам никто не говорил. Безусловное исполнение приказа в бою – это сохранность жизней. Многих жизней, в том числе и того, кто исполняет приказ. Запомните, курсанты, навсегда запомните: в армии нет приказа умереть, есть приказ выполнить задачу. Если погибнем, кто же тогда будет бить врага? Вот так!

Много раз потом вспоминал Евгений Урбан эти слова. «Нет приказа умереть, есть приказ выполнить задачу! Исполнение приказа – это сохранение жизней для выполнения задачи». Сколько раз эта армейская мудрость будет выручать его в боях – и не сосчитать!

Стремительно летели месяцы учёбы. Юрка Щербаков похудел, усиленно занимался боксом. Такую возможность ему предоставил Белевский.

Хотя, наверное, более значительную роль в превращении из толстяка в стройного, подтянутого парня сыграло питание, которое не отвечало армейским нормам, а вернее, было из рук вон отвратительное. Армию держали на голодном пайке, поскольку денег у государства не было, да и армия стремительно превращалась для страны в обузу, от которой, судя по всему, государству хотелось бы избавиться.

Развал армии, начавшийся в конце восьмидесятых, продолжался.

После двух лет учёбы написал рапорт на отчисление Данила Башлыков. Женька, сдружившийся с ним за эти годы, попытался его отговорить от этого, как он сказал, опрометчивого шага.

– Это почему же «опрометчивого»? – возмутился приятель. – Я всё правильно делаю.

– И что же ты делаешь правильного?.. Уходишь на гражданку, бросаешь нас. Тут ты был бы офицером, уважаемым человеком, а там? Так, непонятно кто…

– Ну ты и насмешил меня, Жека! Офицер – уважаемый человек?! Ты глаза разуй, посмотри, что делается. Окончишь училище, попадёшь в тайгу или ещё какую-нибудь тьмутаракань, жить негде, денег не платят, служба тяжёлая, а потом возьмут и отправят в горячую точку. Убьют, и никто о тебе и не вспомнит! Уважаемый знаешь кто? Тот, у кого много денег, вот кто сейчас уважаемый! Вот и я хочу быть уважаемым, мне дядька даёт денег для открытия торговой палатки. Говорит, что пока мы тут бегаем, стреляем и давимся прогорклой кашей, наши сверстники в торговле гребут деньги лопатой, ходят по клубам, по дискотекам, гуляют с девчонками и горя не знают!

Услышав горячую Данилину речь, к ним подошёл Юра Щербаков.

– Слышь, Данила… А как же ты клялся защищать страну и народ до последнего дыхания, а сам хочешь быть лавочником?.. Обыкновенным лавочником, который торгует мылом и средством от тараканов!

– У меня будет много торговых точек, и я стану менеджером! – вспылил Башлыков. – А вы тут продолжайте месить грязь! Кстати, кого там защищать, в этой стране? Паразитов в малиновых пиджаках, пропивающих жизнь в ресторанах? Увольте! Нечего их защищать. Это же пена, она должна исчезнуть, раствориться в воздухе.

– Стой, стой! Ты же пять минут назад им завидовал, говорил, что они уважаемые люди, что хочешь стать одним из них, а теперь «пена»? Ты сам себя назвал пеной? – Женька был искренне удивлён такой непоследовательностью в рассуждениях приятеля.