– Получится.
Он медленно отвел руку и швырнул топор. На этот раз топор плавно сорвался с кисти, пролетел через комнату и с чавкающим звуком глубоко погрузился в самый центр колоды. Женя посмотрел на меня с видом победителя, будто только что доказал свою правоту и мне, и – главное – себе.
– Двадцать первого иду к Джанибекяну. Вот увидишь – он меня повысит.
Глава 3
Наверное, каждый человек хочет иметь ученика. По сути, это такое своеобразное проявление родительского инстинкта. И одновременно очень греющая душу вещь: ты чего-то достиг в жизни, что-то умеешь, знаешь и овладел всем этим настолько хорошо, что можешь передавать свое сокровенное и сакральное другим. Ты – гуру. Сенсей. Это очень здорово – ну, для тех, кто правда верит, что обретенные им в жизни знания и умения велики, уникальны и неповторимы.
На самом деле чаще всего обзавестись учениками мечтают тупоголовые начетчики, сами с горем пополам освоившие к тридцати девяти годам методики каких-нибудь сетевых продаж или курсы продвижения товаров в социальных сетях. Но им кажется, что теперь они ухватили за бороды всех богов мира сразу, и вот эти персонажи отправляются читать лекции, вести семинары и вебинары с такой увлеченностью, как будто являются по меньшей мере академиками Вселенской академии Великого Разума.
Смешнее этих сенсеев только сценаристы и писатели. Когда я дружил с Дмитрием, выходцем из писательского цеха, мне не раз приходилось бывать на окололитературных тусовках, фестивалях и конвентах. Количество непризнанных гениев и великих словесников на квадратный метр территории там зашкаливало настолько, что воздух начинал просто искриться от напряжения. И все они, за малым исключением, жаждали обладать учениками. Вести мастер-классы, мастерские, литстудии, обсуждать чужие опусы и с важным видом давать советы и указывать, кому, как и что нужно писать. Надо ли говорить, что при всем при этом по реальному уровню своих литературных дарований все эти люди сами нуждались в наставниках и учителях.
Впрочем, Дмитрий утверждал, что научить писать – невозможно, это дается свыше. Не знаю, не знаю, говорят, и обезьяну можно обучить играть на рояле. Но метание топоров – отнюдь не романистика или стратегии продвижения. Тут как раз тот, кто умеет бросить оружие так, чтобы оно гарантированно, десять из десяти, сто из ста, воткнулось в цель, может научить этому другого. В общем, у меня появился ученик.
Испытывал ли я по этому поводу те самые ощущения, о которых высказался выше? Иными словами, чувствовал ли себя сенсеем и гуру? Да конечно чувствовал! После первого, весьма импровизированного урока в моем кабинете мы с Женей переместились в его пустующий гараж на Октябрьском Поле. Часа после работы вполне хватало, чтобы накидаться железа от души. Конечно, положа руку на сердце, во всем этом был элемент эскейперства, бегства из реальности, тем более что у нас обоих там, в этой самой реальности, обосновались хомо беременнусы.
И мы, черт побери, имели право на час, на один час свободы! Свободы с топорами в руках…
Женя оказался хорошим учеником, это я понял еще в первый раз, когда у него получилось воткнуть топор у меня в кабинете. Но, говоря откровенно, просто бросить обычный сбалансированный топор так, чтобы его лезвие вонзилось в цель, – невелика премудрость. Гораздо сложнее научиться кидать франциски и томагавки, плотницкие топоры и боевые секиры, кидать из разных положений, вперед обухом, левой рукой, правой рукой из-за спины, кидать с завязанными глазами, кидать сидя и даже лежа.
И вот тут мы забуксовали. Дело в том, что в любом деле, подобном метанию топоров, – стрельбе из лука, например – требуется концентрация. Ты встаешь на рубеж и отбрасываешь все, что довлеет над тобой в обычной жизни, – все свои дела и проблемы. Ты становишься чистым и пустым, как аквариум, подготовленный к запуску. Совсем скоро в него положат грунт, камни, посадят растения, зальют воду, запустят рыбок или каких-нибудь шпорцевых лягушек – у меня были такие в детстве, они очень смешно скрипели, высунув крохотные головки из воды. Но это все – потом, а сейчас ты пуст и чист. И в этой пустоте и чистоте ты аккуратно воспроизводишь все то, что знаешь, все методы, приемы, технику – все до последнего движения. И если ты все делаешь правильно, у тебя все получается.
Бросок – удар, и цель поражена!
Так вот – аквариум Жени не был пустым. Там все время что-то происходило, кто-то плавал, баламутя воду, и чьи-то хищные силуэты проносились от стенки к стенке, пробуждая в памяти атавистические страхи, переходящие в экзистенциальный ужас. Наверное, другой учитель махнул бы рукой на это и просто тупо вдалбливал в голову неофиту азы, не заботясь о том, насколько он воспринимает информацию. В конце концов, просто наслаждаться процессом преподавания – тоже удовольствие, и весьма, как я понимаю, изысканное.
Но уже на третьем занятии я решительно вогнал топорик-эспантон в двухметровый обрубок липового ствола, служивший нам мишенью, сел на старый верстак и спросил:
– Женя, о чем ты все время думаешь? Ты словно наполовину не здесь. С женой проблемы?
– Да нет… – Он замялся, вертя в руках франциску из моей коллекции. – То есть, конечно, проблем там хватает, сам понимаешь…
– Эти проблемы – они ведь проходящие! Однажды все закончится! – с энтузиазмом произнес я. – И у тебя есть отличная возможность сейчас, вот прямо в данный момент, взять и устроить себе часовой отпуск. Просто расслабься, очисть сознание и сконцентрируйся…
– Ну, я… – Он бросил топорик на кожаную сумку, стоявшую в углу гаража, и признался: – Я парюсь по другому поводу…
* * *
Русские очень любят кино. Нет, это не их отличительная особенность как нации – кино любят все и везде. Но русские очень любят интерпретировать кино, как бы опрокидывать его в реальную жизнь. Здесь постоянно говорят цитатами из любимых фильмов, здесь приводят в пример поведение героев того или иного сериала. И песни тут тоже становятся стопроцентными хитами, если они прозвучали в кино.
Человеку, не знающему этой особенности русского менталитета, вот как мне в первый год жизни в Москве, зачастую очень трудно понять, о чем идет речь. Например, плаваешь ты после работы в бассейне, изображаешь такой спокойный брасс а-ля «старый морж», и вдруг тебя обгоняет молодая коллега из отдела жилищного кредитования и задорно кричит:
– Это энергичный танец, Нильс!
Какой танец? При чем тут танец?!
И только вечером в ресторане ты узнаешь от друга Дмитрия, что девушка процитировала культовый для каждого русского фильм «Афоня». Причем, рассказывая все это, голодный Дмитрий отвлекается и кричит официанту:
– Где мой бифштекс?!
И ему приносят… запеченную с каперсами дорадо. Казалось бы – а где бифштекс? Но Дмитрий объясняет, что это тоже цитата, только из другого, не менее культового русского фильма «Человек с бульвара Капуцинов», и заканчивает объяснение фразой:
– Не волнуйся, ты тоже научишься. Все пойдет по плану: после увертюры – допросы, потом – последнее слово подсудимого, залпы, общее веселье, танцы[3 - Цитата из фильма «Тот самый Мюнхгаузен».].
И ты опять понимаешь, что ни черта не понимаешь.
Конечно, со временем я отсмотрел какой-то необходимый минимум советской и постсоветской киноклассики и начал понимать, что имеют в виду люди, когда говорят:
– А где бабуля? Я за нее!
Но по-настоящему увлекся киноцитатами я только тогда, когда в моей жизни появилась Арита. Она любила кинематограф, я любил ее – все остальное случилось как-то само собой. И теперь уже я безошибочно мог ответить, кто пьет шампанское по утрам, комсомолец ли Шурик, где находится комок нервов и что может голова великого магистра. Мы с Аритой даже устраивали соревнования – кто дольше продержится в диалоге, состоящем из одних киноцитат. Она выигрывала чаще, чем я, но не всегда, чем я втайне гордился – все же я иностранец.
Потом, когда я стал практически профи, цитатный пыл как-то поутих, но нет-нет, да и всплывали из памяти в связи с каким-либо случаем удачные фразы, подчеркивающие остроту момента. И вот когда Женя признался мне, что не дает ему сосредоточиться на метании топоров, я в сердцах выдал ту самую сентенцию, что произнес Глеб Жеглов в фильме «Место встречи изменить нельзя»:
– Упрямство – первый признак тупости.
Женя зыркнул на меня зло и даже агрессивно, но тут же потух и кивнул, глядя в пол:
– Можно и так сказать…
В общем, выяснилось, что он таки ходил к Джанибекяну, причем не с просьбой, как советовал ему я, а с требованием повысить оклад и должность. Мало того – мой собрат по жизни с хомо беременнус еще и произнес слово «ультиматум». Я уже говорил, что немного знаю Джанибекяна – он пережил девяностые и умножил капитал. Его можно разжалобить, можно убедить, но продавить – нельзя.
В общем, Женя после «ультиматума» сделался простым российским безработным. Надо отдать должное его начальнику – он предложил моему приятелю выбор и дал сутки на размышление: или Женя возвращается к своим обязанностям, или отправляется на все четыре стороны.
Угадайте, что выбрал наш «великий финансист»? Он посоветовался с женой… и…
– Зачем?! – воскликнул я, едва узнав ответ. – У тебя жена беременная, чем ты думал? На что жить-то будете?
И вот тут его прорвало:
– И ты тоже такой же! – зарычал он в ответ, размахивая руками и брызгая слюной. – Вы что же все, решили, что я только на дядю способен горбатиться, да?! Что я без руководящей роли КПСС не сумею? Да у меня клиентская база такая, что ого-го! Десять лет нарабатывал, понял?! Там человечек к человечку, компания к компании! Я всех сделаю, всех! Один, с нуля, сам! Жанка правильно говорит: вы мне завидуете. И пользуетесь!
– Погоди, погоди! – Я поднял руки, как бы сдаваясь в плен. – Кто кому завидует, кто кого пользует? Вот я в чем тебе завидую?
– Да не ты, – отмахнулся Женя. – Они… эти… там. Короче, я всю работу за них делаю, и все бабки тоже я зарабатываю. Жанка верно сказала – без меня они вообще никто. Все развалится.
– Жанка – это Жанна Сергеевна? – уточнил я, вспомнив отчество Жениной супруги.
– Ага, – буркнул он и замолчал.
– Ну и как теперь? – спросил я, выбрав из сумки с топорами короткий черный «клюв». – Куешь железо, не отходя от кассы?
Он усмехнулся и жестко, с вызовом, ответил:
– А ты думал! Уже два проекта в работе, третий на подходе. Веду переговоры с «Газпромом», с «ВТБ-24». Послезавтра встреча, после нее подпишем первый договор. Не скажу с кем, чтобы не сглазить, но поверь – это очень высокий уровень!
– Уверен?