– Примерно в полдень.
– Значит, завтра в полдень у фонтана Сен-Мишель.
В то время Полина была совсем юной, воздушной. Короткие светлые волосы, голубые глаза, подвижное, неуловимое лицо, которое невозможно запечатлеть на камеру. Смотришь на него, и кажется, что вот-вот поймаешь его красоту, а на фотографии проявляются только отдельные детали – нос, волосы, лоб, глаза, и все это кажется неверным, некрасивым. Как будто пытаешься поймать Полину, а ловишь только какую-то часть ее.
Может быть, поэтому, когда Ян расплатился и направился к выходу, он еще раз обернулся, бросив на нее короткий выразительный взгляд, как будто пытался навсегда запечатлеть ее в своей памяти.
Я вернулась к своей книге и потому не видела, как они попрощались. Когда мы возвращались вместе домой, Полина ни слова не сказала о Яне, да и я молчала тоже. О той субботней прогулке я узнала много лет спустя, когда уже ничего нельзя было изменить.
Единство времени и места встречи
Аристотель в своем трактате, посвященном теории драмы, писал о единстве времени, места и действия. Этот закон трех единств лег в основу классической трагедии, просуществовавшей несколько веков. Две тысячи лет спустя сербский писатель-постмодернист Милорад Павич создал любовный роман-загадку «Ящик для письменных принадлежностей», в котором заявил: «Приходи в пять тридцать. Куда угодно, только не опаздывай». И таким образом отменил аристотелевский закон.
Павич многократно писал о времени и пространстве, например, его знаменитое «В сердце не существует пространства, в душе не существует времени» – это целая поэма вечности и любви, заключенная в одной фразе. Или, если вам угодно, магическая формула.
Отмените время, и останется пространство. Отмените пространство – останется время. Отмените и время, и пространство, и вы получите вечность.
Влюбленные часто встречаются в тех самых магических местах, в которых время будто замыкается на самом себе и создает мерцающую точку на карте мироздания. Эти места могут оказаться где угодно. В аэропорту. На Восточном вокзале. У Пирамиды. Под сломанными часами. У застывшего на перекрестке миров cобора Парижской Богоматери. У памятника носатому поэту, пережившему на века свою смерть. У фонтана Сен-Мишель, в котором добрый дух борется со злым духом. У входа в лавку древностей или ярмарку тщеславия. В саду у нагой Даяны, у ног которой свершались революции и падали головы. На кладбище, в котором бессмертие соседствует с тленом. На той самой зеленой скамейке, воспетой Жоржем Брассенсом. В трамвае, в котором застенчивый юноша впервые коснулся ее руки, подавая упавшую книгу.
Закройте глаза и представьте себе земной шар с миллиардами ежесекундно мерцающих точек. Каждая встреча – это потенциальное приглашение к любви. Каждое расставание – это вспышка, которая на мгновение ослепила вас и растаяла в небытии.
Те, кто еще не успел полюбить, но замер на пороге любви, интуитивно следует этим путем, надеясь, что волшебные места скрывают в себе двери в потерянный рай. Стольких влюбленных помнят фонтаны и вековые деревья в Люксембургском саду. Сколько фонтанов и вековых деревьев помните вы, когда лежите в мерцающей темноте, вглядываетесь внутрь себя и видите там сияющую реку, в которую кто-то будто просыпал лукошко звезд.
В Париже влюбленные любят встречаться у фонтана Сен-Мишель. Мы все встречаемся у фонтана Сен-Мишель. В полдень. В ту самую субботу или воскресенье. Эти встречи повторяются из раза в раз. Мы встречаемся снова и снова, меняя души и тела, обстоятельства, погоду, города и страны. Ежесекундно двое еще не успевших полюбить друг друга сердец встречаются друг с другом у мифического фонтана Сен-Мишель. Касаются друг друга. На дни, месяцы или годы. И расстаются. Расстаются навсегда.
Мишель и демон
У фонтана Сен-Мишель, как всегда, было столпотворение. Здесь выступали уличные музыканты и танцоры. Здесь встречались друзья и влюбленные. Именно здесь сидел Ян и ждал Полину. Он был у фонтана с половины одиннадцатого. Ровно в полдень звон колоколов собора Парижской Богоматери настиг его врасплох и словно выбил почву из-под ног.
Два худеньких парня в ярких футболках играли на гитарах Johnny be good. Парни как будто играли для себя, а не для других, погруженные в свою музыку, как в прохладный ручей, в который при желании могли зайти прохожие. И от того, что музыканты не заискивали с публикой, не искали ее любви, а просто с удовольствием занимались своим делом, вокруг них вскоре собралась огромная толпа. Ян и сам притопывал в такт мелодии. Ему нравилась незамысловатая песня Чака Берри про простого парня Джонни из Луизианы, который почти не знал грамоты, но умел играть на гитаре как бог. Песня была чудесной. Яну нравился и Чак Берри в исполнении веселых парней, и этот город, где музыка и смех звучали на каждом углу.
Полина не приходила. Ян ждал. Ему в лицо дышал июньский зной, а за спиной была прохлада воды, стекающей по ступеням вниз. У него над головой архангел Михаил – по-французски Мишель – снова и снова побеждал демона, и вода снова и снова стекала вниз по ступеням, разлетаясь брызгами во все стороны. И на этой прозрачной границе между вечностью, принадлежащей архангелу Михаилу и его неизменному врагу демону, и раскаленным городом, в котором мешалось сиюминутное, прошлое и будущее, и сидел Ян. Должно быть, он всматривался ясными глазами в прохожих, пытаясь увидеть Полину. Он не сомневался, что она придет, и хотя время проходило, а ее все не было, он каким-то образом чувствовал ее приближение, и оставался, как будто невидимая рука тихонько удерживала его на месте.
Бронзовый Михаил и демон были созданы по эскизу некоего Франсиска Дюре. Думал ли скульптор, создавая памятник борьбе добра со злом, что тот превратится в памятник любви?
Полина пришла на сорок минут позже. Она постоянно опаздывала. Время как будто выскальзывало из ее рук. Ян, конечно, не знал об этом. Когда она вышла из метро и подошла к фонтану, он уже собирался уходить.
– Привет. Прости за опоздание, – сказала она, запыхавшись. – В последний момент мне позвонили по работе, знаешь, заказ на фотосъемку, потом я не могла найти ключи от дома, а поскольку у меня нет твоего телефона…
– Я уж думал, что ты не придешь, – улыбнулся Ян.
– Хорошо, что не ушел. Ты уже был в соборе?
– Парижской Богоматери? Побродил вокруг, но внутри не был.
– Пойдем?
– Пойдем.
Ян закинул на плечи рюкзак. Он протянул руку, и Полина как-то естественно вложила свою – маленькую, но крепкую – ему в ладонь, как будто иначе и быть не могло, и так, держась за руки, они перешли дорогу и пошли вместе по набережной Сен-Мишель. На Полине было легкое летнее платье – в городе вот уже неделю стояла жара. На Яне – футболка с надписью «Looking for a right man?»[3 - «Ищешь подходящего мужчину?» (англ.)] на груди и «He might be just behind you»[4 - «Он может быть позади тебя!» (англ.)] на спине. Под футболкой угадывалось тело, над которым много работали.
Полина сделала несколько снимков Яна на фоне зеленых ларьков с книгами. Тяжелые деревянные ларцы существовали здесь еще со времен Хемингуэя, и в них продавали книги, открытки, картины, всякий туристический и антикварный хлам, в котором можно было при желании отыскать настоящие сокровища. Черно-белые фотографии пышных женщин в стиле ню соседствовали с репродукциями картин Тамары де Лемпичка, Сезана и Ван Гога, открыточными видами дождливого Парижа, кадрами из старых фильмов, а также компасами, причудливыми африканскими статуэтками, курительными трубками, биноклями, замками в форме сердец и – куда же без них – миниатюрными моделями Эйфелевой башни. Ян полистал несколько старинных французских фолиантов.
– Их кто-то покупает? – поинтересовался он.
– В основном туристы и коллекционеры старых книг. Сейчас модно приобретать старые журналы, старинные книги, чужие семейные фотографии и украшать ими стены домов. Французы переезжают, продают дома, освобождают чердаки от вековых залежей, а скупщики старины собирают все это и распродают туристам и ценителям, – пояснила Полина.
– Удивительно, сколько здесь ненужных, но прекрасных вещей.
– Если тебя интересует старина, то тебе надо ехать на блошиный рынок в Сент-Уэн.
– У меня пока нет постоянного жилья, чтобы я мог позволить себе роскошь накапливать вещи. Мне больше нравится смотреть на старый хлам, чем уносить его с собой.
– Хороший подход к жизни. А где ты живешь?
– Снимаю квартиру в Мюнхене. Учусь там. А сам я из Питера. А ты?
– Я из Красноярска. Учусь в Сорбонне.
– А что ты там учишь?
– Всякую ерунду. Коммерцию, право, политику, экономику, языки… В основном учусь учиться.
– Это должно быть полезно.
– И чертовски скучно.
Полина продолжала фотографировать Яна. Она наводила на него свой объектив, Ян улыбался и спокойно ждал, когда она сделает очередной исторический снимок.
– Всегда мечтал о личном папарацци, – сказал Ян.
– Мечты сбываются. Я потом пришлю тебе снимки.
Колокола и июньский зной
В июне воздух на набережной Сен-Мишель становится искрящимся и звонким, как хрусталь. Летний зной укутывает оголенные плечи шалью, и прохожие бредут в этом звенящем мареве, и вы бредете вместе с ними, переполненные до краев мелодией лета. Когда звенят колокола собора Парижской Богоматери, вы на секунду замираете на месте, застигнутые врасплох этим звоном, как будто вас вдруг окатили ведром колодезной воды. Время становится ломким, как слюда, и крошится в гулкий сосуд, в котором прячется ваша душа. Пространство собирается в пружинистый клубок, в центре которого находитесь вы, и душа бьется об эту невидимую преграду, трепещет, как пойманная птица, и звон накатывает на вас снова и снова, и вас качает на невидимых качелях так, что становится трудно дышать.
И вдруг вас отпускает, пружина распрямляется, и вы летите по взятой взаймы вечности, заблудившись во времени и пространстве, и мысли и грезы кружат вас, как когда-то кружили на этом самом месте какого-то средневекового мечтателя под звуки тех же самых колоколов.
Звенят колокола, и по вашему телу будто проносится хрустальный вихрь. Безумный музыкант, который прячется где-то глубоко в вашей душе, поднимает лохматую голову, прислушивается и с надеждой вглядывается в окно чердака, чувствуя – освобождение близко. Он смотрит своими шальными глазами – через ваши.
Обычно звон колоколов настигает вас в полдень. Вы идете по набережной Сен-Мишель, вглядываясь мечтательно в зеленые лотки с книгами, задевая прохожих. И вот перед глазами предстает растворяющийся в воздухе, прозрачный Нотр-Дам. В летний зной собор кажется пожелтевшим кружевом, вплетенным в вечность. И в эту вечность проваливаетесь и вы, окутанные звенящим зноем, застигнутые врасплох колокольным звоном, бестолковые и мягкие, как перчатка, которую мнут в смятении нежные руки.
И вы бредете дальше по своим делам, несете в себе ощущение праздника, как будто у вас в руках бокал белого вина, который вы боитесь расплескать. Вам чудится, что отныне все в вашей жизни будет правильно, так, как и должно быть, и что вы никогда не забудете это ощущение сопричастности к чему-то большему, чем вы сами.
Но это чудо свершится, если как в древнегреческой трагедии сойдутся в единстве время, пространство и душа.
***