– А кто виноват, что в стране такая обстановка? – обернулась к нему Вера, убиравшая со стола в раковину грязную посуду. – Зачем нужно было снова заваривать эту кашу, начинать бомбардировки?
– Ты, милая моя, забыла, кажется, что они первые снова на нас полезли? – взвился Николай Петрович. – Про взрывы в жилых домах, про теракты, про сотни погибших мирных людей забыла, да?
– А я вот читала, что теракты были провокациями наших спецслужб, – дерзко заявила Вера. – И что главная причина обеих чеченских войн – борьба за контроль над независимым пространством, через которое удобно отмывать деньги, провозить оружие и наркотики. И нелегально торговать ворованной нефтью.
– А ты поменьше читай всякую чушь! – Белозеров грохнул кулаком по столу. Звякнули чашки, покатилась по полу фарфоровая крышка от сахарницы. – Писаки драные, подонки! Жирные задницы просиживают за своими компьютерами! Пороху в жизни не нюхали, а туда же – особое мнение имеют. Где бы вы все сейчас были, если бы мы вовремя не ввели войска в Чечню? Я скажу тебе где – на кладбище!
– Ладно, пап, не заводись, – примирительно заключила Вера. Она подошла к раскрасневшемуся отцу, обняла за плечи. – Я ведь ни в чем никого не обвиняю, говорю только, что я читала такое мнение. И вообще… Ведь кто бы какие интересы не отстаивал – все равно гибнут люди, и русские, и чеченцы. Кому это нужно? Я ведь помню, каким ты приезжал всегда домой из горячих точек. Помню, как бросался меня обнимать, как пировал потом неделю, радовался, что жив остался, что снова дома. Правда же?
– Война – отвратительная вещь, я даже спорить не буду, – сбавил тон Николай Петрович. – Но люди пока еще не научились жить мирно. И пока они не научатся, придется мне или кому-то другому этой отвратительной вещью заниматься. Ладно, Верка, чего мы с тобой завелись с утра, а? Что за характер такой у тебя – никогда не смолчишь?
– Уж какой есть. Вся в тебя, между прочим, – Вера чмокнула отца в щеку. – Все, папа, мне пора. Лошадки ждут.
Она подлила отцу еще кофе и вышла за дверь.
«Вот чертовка, – покачал головой Белозеров. – Знает, что отец в ней души не чает, вот и позволяет себе нести черт знает что. Надо бы все-таки сказать ей, чтоб поосторожнее языком молола. Не все окажутся такими понимающими, как любящий папаша».
Подлив себе еще кофе, он неспешно перешел в кабинет, вынул из сейфа тоненькую папку, опустился в кресло у стола, поставил кружку, раскрыл личное дело инструктора из Подолья, который должен был появиться с минуты на минуту. Так, посмотрим на этого Волка. Как, кстати, волк на его родном языке? А! Борз… Точно!
Неожиданно вспомнился холодный осенний день 1997 года. Здесь же, в этом кабинете. И у него на душе стало муторно – потому что в кресле напротив сидел тогда совсем другой человек: Костя Киреев. Да, не думал он тогда, что это будет их последняя встреча.
* * *
«… Поверь мне, о Салех, смыслом западной жизни стало получение богатства и процветания, попытка застраховаться от неприятностей. Но неприятности никогда не кончатся. Неприятность с работой, с женой, с детьми, с размещением, и всякий раз, когда одна неприятность решена, появляется другая. Они решают одну неприятность за другой, и жизнь заканчивается, а неприятности остаются»…
Да, правда, неприятности имеют тенденцию оставаться. Особенно, если такое пишет твой давний агент – и пишет своему трехмесячному сыну. Ничего хорошего. Киреев поднял глаза от голубоватого листка бумаги с ровными рядами Арабской вязи. Разумеется, копия, и спрашивать, как Шефу попало это письмо, Киреев не решился.
В тот поздний вечер несколько лет назад в кабинете Белозерова было полутемно. Тяжелыми шторами завешено окно, в пепельнице, забитой доверху, окурки кубинских сигар, к которым пристрастился Николай Петрович еще в семидесятые, в Анголе, мешались с сигаретными бычками. Дым плотно висел под потолком. На столе теснились кофейные чашки. К карте на стене были пришпилены снимки воздушной разведки.
– Итак, Самир ненадежен. Думаешь, соскочил?
– Не знаю. Не уверен. До сих пор все шло…
– Так. Ты анекдот слышал – дочка рассказала. Прыгнул человек со 101-го этажа, летит-летит-летит… на уровне примерно двадцатого говорит сам себе: «Ну что, до сих пор все шло нормально…»
Оба невесело рассмеялись.
– Знаешь, Майор. Самое главное в разведке – даже не вербовка. Самое главное – вовремя соскочить. Так-то, – сказал Белозеров.
Да, теперь Кирееву приходилось ломать голову, над тем, как поступить с автором письма – агентом под агентурным псевдонимом Хоттабыч. Кличку эту палестинец выбрал себе в честь героя детской книжки, по которой он учился читать по-русски, в Харькове, в Центре подготовки.
– Ну что, Майор, что делать будем? – спросил Белозеров, доставая новую сигару. Киреев в ответ только плечами пожал.
* * *
От воспоминаний его отвлек голос помощника, адьютанта снизу, из прихожей:
– К Вам – Капитан Багиров, Николай Петрович!
– Проси! – он поднял глаза от папки на вошедшего, мимоходом мазнув взглядом по фотографиям на столе – слева Вера, верхом на своей любимице, а справа – жена, Ольга. С годовалой Верой на руках, обе улыбаются. Последний снимок Ольги: месяц спустя он овдовел.
Ах, Ольга, Оленька… Милая, любимая, единственная. Иногда, вспоминая жену, так страшно погибшую в автомобильной аварии, бравый генерал впадал в такую тоску и отчаяние, что не спасали ни любимые кубинские сигары, ни изрядные порции односолодового виски. Столько лет прошло, а он все тосковал по своей красавице с живыми умными смеющимися глазами, тонкой в талии, как тростинка. Помнил ее лицо так отчетливо, будто она минуту назад вышла из комнаты. Помнил и никогда не забывал.
Смуглый, подтянутый парень, одетый в скромную полевую форму с погонами Капитана, вытянулся перед его столом, и щелкнул каблуками.
– По Вашему приказанию прибыл – Капитан Багиров!
«Как же его звали – тогда, в Афганистане? – задумался Белозеров. – Правильно. Тоже Магомед, но вот фамилия у него была другая. Салиев! А ведь молодец – и вида не подает, что знал меня тогда как сержант, из моего же батальона. Что ж, грамотный парень!»
– Здравствуй, капитан. Думаю, засиделся ты на базе. Садись, разговор будет у нас длинный. Есть для тебя новое задание. Поважнее, чем разборка с предателем, что подорвал на Запад. И посложнее.
Генерал не торопясь извлек из кожаной папки одинокий листок с донесением, полученным вчера утром. Вот ведь дела: Киреев, что вербовал агента Хаттаба, уже на кладбище Сент-Женевьев Дюбуа в Париже, а сам агент по-прежнему при делах. И его информация по-прежнему острая и четкая: в Москве готовится масштабный террористический акт. Как сказал один летчик, тоже давний знакомец Белозерова? Чеченская война еще придет в Ваши дома? Вот она и пришла. В Москву. И только им под силу предотвратить этот кошмар. Ему и его офицерам.
Нужно найти людей, что готовят этот акт, узнать, где планируется террористическая атака, и зажать их плечами; плотно, очень плотно вести в Москве. Не допустить трагедии любой ценой. Такая вот задача для капитана… Багирова.
6. Москва. Весна 2001: Мовлади
Он вышел из метро на Пушкинской, прошел вперед по Большой Бронной, миновал Макдональдс. Фонтаны на Тверском бульваре еще не работали, но гуляющих было уже много. Стайки студентов сидели на спинках скамеек, выставив заляпанные весенней грязью ботинки на сидение. Он ненадолго задержался у газетного киоска, и какая-то сердитая баба, нечаянно с ним столкнувшись, пробурчала сквозь зубы:
– Чего выставился, нерусь? Понаехали в Москву, житья от вас нет, – и тяжело протопала ко входу в метро.
Он в стольких столицах побывал, видел и веселую Вену, и чопорный Лондон, и сумасшедший Нью-Йорк, и миражи Эмиратов… Жил там, работал. Оказалось, что к этой спокойной европейской размеренности, уверенности в том, что завтра тоже будет день, и будет письменный стол с компьютером и телефоном, и удобное кресло, и уютный, чистый и светлый офис очень быстро привыкаешь.
Он хорошо овладел немецким языком, прилично говорил по-английски, неплохо знал итальянский… На улице, в толпе его принимали за уроженца Тироля, Баварца или, в самом крайнем случае, за Итальянца: где находится Чечня в Европе знали лишь считанные специалисты-политологи, да пожилые учителя географии. И только здесь, в России он чувствовал такое неприятие, в городе, где он провел свою юность.
Он помнил, что дальше, на Бронной, было когда-то почтовое отделение. Если только его не закрыли… Нет, вот оно, на старом месте.
Он взял бланк телеграммы, написал: «Мама, доехал благополучно, все хорошо. Володя» и вывел наизусть вызубренный адрес. Пожилая тетка в окошке неохотно оторвалась от кроссворда и приняла телеграмму, он же вышел обратно на улицу, сощурился от режущего глаза солнечного света. В этом гребанном городе всегда слишком много шума. И солнце то не выходит совсем, то нещадно бьет по глазам и печет затылок. Уже через десять минут после пересечения МКАД у него начинало надсадно стучать в висках.
Где то далеко отсюда, в горах, наверняка расцвели маки, с низин доносится пряный аромат распустившихся яблоневых садов, и солнце ласкает лицо мягко, обволакивает, словно поцелуй любимой женщины. А здесь, в который раз подумал он, вокруг лишь угрюмые, расшатывающие нервы своим неприступным видом каменные джунгли. Как он раньше мог быть всей душой привязан к этому городу, к его вечно спешащей и агрессивной толпе, Мовлади теперь не понимал.
«Хватит ныть», – оборвал он себя. Все на редкость хорошо складывается. За несколько дней, проведенных здесь, он до хрена чего сделал – снял деньги со счета в банке, встретился с Дени, осмотрелся. Последнее было самым важным. Он обошел всю новую, недавно отстроенную часть Сосновки, располагавшуюся чуть в стороне от дачного поселка, где поселился сам, облазил узкие улицы с однотипными названиями – Дачная, Лесная, Осенняя.
Выяснил, сколько есть выездов из поселка, какие дома находятся под охраной. И, наконец, нашел и тот самый дом: добротный, трехэтажный, из белого кирпича. Большой участок – ни чета соседским шести соткам – обнесен был глухим каменным забором. Дом виднелся сквозь высаженные вокруг него стройные сосны, имелась и удобная наблюдательная площадка – пригорок справа, за забором, заросший невысокими молодыми березами. Ворота были тяжелые, железные, за ними пряталась будка охранника – это ему удалось рассмотреть, когда во двор въезжала черная выдраенная до блеска ведомственная машина. «Восемь ноль-ноль», – засек он время по часам. В восемь двенадцать машина выкатилась обратно. Заднее стекло было опущено, мелькнула седая короткая стрижка, властное лицо, тяжелый подбородок – и машина унеслась прочь, в сторону Москвы.
Дени разыскивать не пришлось, он сам явился следующим утром к нему во двор. Мовлади некоторое время незаметно наблюдал сквозь мутное стекло за слоняющимся по двору молодым парнем в темно-синем атласном спортивном костюме. Чего он ходит так странно, еле ноги волочет? Как будто всю ночь вагоны разгружал, и теперь у него колени подгибаются. И чешется постоянно, как невротик…. Ах ты мудель, ты что же думал, я не просеку?
Мовлади вышел из дома. Дени направился к нему, поздоровался:
– Іуьйре дика хуьлда. И ша веана? Как дома, все здоровы? Я – Дени, тебе сказали, да же?
Не отвечая, Мовлади шагнул к парню, сгреб его за грудки, отметил пустые остекленевшие глаза, расслабленную улыбку, застывшую на губах, и аккуратно, не слишком сильно ткнул его кулаком в солнечное сплетение. Дени охнул, согнулся пополам, заныл:
– За что?
Мовлади толкнул его к стене дома, навалился на него, яростно прохрипел в лицо по-русски:
– Все дело запороть хочешь, гад? Еще раз тебя, сука, вмазанным увижу, пристрелю, паскуда, понял?