Манускрипт бабушки Светланы

3050 г. до н. э. Город Хи-Ка-Пта (Мемфис), столица Объединенного Египта.

1

– Увы, наместник богов… Великая Исида[1] уже не поможет тебе, – со скорбным поклоном произнёс Верховный жрец Пшеренптах, приближаясь к ложу умирающего правителя. – Чары и колдовство богини бессильны перед такими ранами. Целебные зелья теряют чудодейственные свойства, когда заявляет о своих правах могучий Осирис[2]… Твой путь завершён. – Голос священнослужителя дрогнул. Он судорожно сглотнул, борясь с волнением, и продолжил, стараясь не терять пафоса: – Не огорчайся, о солнцеподобный Хор-Аха. Твой путь завершён здесь, но он продлится в мире, не знающем времени и границ. Думай о вечном. Пусть узрят тебя все воссиявшие, да услышат они имя твоё. Да откроется тебе дорога к ним! И да упрочишься ты среди них!

Правитель Объединенного Египта ничего не ответил. Его мучила саднящая боль в груди, под тугой полотняной повязкой, на которой предательски расползалось алое пятно. Как ни старались дворцовые лекари, но так и не смогли остановить кровь, ручьём хлещущую из колотой раны. Проклятый Мекетра! Он всё-таки подослал убийц! Хотя сам был помилован после неудавшегося бунта, учинённого им месяц назад! А ведь валялся в ногах, униженно прося венценосного племянника скормить его крокодилам! Царь заскрежетал зубами в бессильной ярости. Если бы тогда он казнил дядюшку, кто знает, возможно, и не лежал бы сейчас обречённо на одре смерти.

– Какие будут распоряжения? – ненавязчиво напомнил о себе Верховный жрец, преданными глазами смотря на умирающего господина. – Кого из близких людей желает видеть наместник богов, чтобы проститься и дать последние указания?

Хор-Аха знал, что за дверью спальни стоят его жёны, сын Джер – наследник престола, другие дети и наложницы, ожидая, когда их позовут. Среди них не было главной, любимой жены Бенриб, царицы Египта. Она умерла два месяца назад, спасая его от змеиного яда, который отсосала из ранки на месте укуса. Спасла мужа, но спустя несколько дней скончалась сама.

– Бенриб… – смёрзшимися губами прошептал правитель, воскрешая в памяти образ жены. – Скоро мы встретимся с тобой. И уже не расстанемся никогда…

Рана откликнулась новым взрывом боли, и царь застонал, заворочавшись в постели.

Пшеренптах был достаточно мудр и прекрасно понимал, что иногда происходят чудеса выздоровления, когда умирающий очень хочет жить. Он хлопнул в ладоши, подумав, что если имеется хотя бы слабая надежда, то ею нужно воспользоваться. В спальню вошёл перепуганный слуга – смуглый, в грубой набедренной повязке. Застыл немым изваянием, сложив руки на груди и сгорбившись в позе повиновения.

– Приведи женщину, – сказал священнослужитель, следя за выражением лица правителя.

Но оно оставалось безразличным к окружающему, отражая лишь то, что творилось внутри страдающего тела.

Верховный жрец уставился на водяные часы. Это был керамический сосуд в форме усечённого конуса, похожий на цветочный горшок. Только вместо земли в нём находилась вода, которая постепенно вытекала через отверстие на дне. Снаружи сосуд был испещрён клинописью, а внутри, на отполированных стенках, стояли метки – по ним и определяли уходящее время. А оно текло неумолимо…

Через несколько минут дверь снова открылась. Слуга пропустил вперёд женщину выше среднего роста, в светлой кожаной накидке, и, пятясь, неслышно удалился.

Пшеренптах взял женщину за руку и подвёл к постели умирающего. Отбросил с её лица капюшон, слегка раздвинул просторную накидку на груди, чтобы обнажилась шея…

Перед царём предстала юная дева, столь обворожительная, что её можно было принять за Хатхор – богиню любви, красоты и радости. Услышав о таком сравнении, священнослужитель наверняка возразил бы, что эта белоликая женщина вовсе не богиня, а дочь чужестранца. Но Хор-Аха был уверен, что никто из людей не знает, да и не может знать, в каком обличии могут явиться боги.

Она трепетно молчала и ждала его слов. Волнистые белокурые волосы, роскошные брови и глаза. Все в её лице было вызывающе правильно и утончённо, и вызывающе красиво. О боги! Хор-Аха узнал её!

Он видел эту девушку в свите старика-чужестранца, который называл себя волхвом! В свите было человек пятнадцать мужчин, облачённых в домотканые рубища. Бородатые, длинноволосые, они шли вдоль Великой Реки[3] и предлагали встречным людям купить священные предметы, привезённые волхвами из дальних мест и оберегающие человека и его жилище от злобных духов, способных свить гнёзда ужасных болезней.

Хор-Аха помнил до мельчайших подробностей ту встречу. Он восседал под нарядным балдахином, скрытый от посторонних глаз, и через щёлку в занавесках с восхищением разглядывал юную особу в лёгкой тунике и деревянных сандалиях. Любые слова изумления меркли перед её чудесным обликом. «Она прекраснее, чем богиня!» – подумал тогда царь, и его охватило смятение за крамольные мысли, которые не могли понравиться небесным властелинам. Но что поделаешь, если это была правда! Такие женщины – редкостный подарок природы. О них слагают песни, из-за них вспыхивают войны и творятся всевозможные безумства. Хотелось смотреть и смотреть на неё, не отрываясь!

Он велел начальнику охраны поговорить с чужеземцами, выяснить, откуда они пришли и куда держат путь. Так он узнал, что имя девушки – Лаодика и что она дочь чужеземца-волхва.

– Пригласи их во дворец, – сказал в ту минуту царь начальнику охраны, когда тот, наклонившись к занавескам, передал монарху всё, что ему удалось выведать. – Пусть поживут под нашей защитой, расскажут о своей стране и о священных предметах, которые они привезли с собой.

Начальник охраны с сомнением покачал головой.

– Они затаили обиду на столичных стражей порядка, – пояснил он. – Те отняли у них что-то ценное, чем они очень дорожили. Как я понял, свиток с письменами.

– Зачем моим воинам понадобились письмена на чужом языке?

– Не на чужом. На египетском. Отец Лаодики учёный человек и в совершенстве владеет несколькими языками.

Хор-Аха приказал немедленно разобраться с этим делом, вернуть чужеземцам украденное у них и наказать виновных.

Старик явился во дворец через несколько дней в окружении той же свиты и поблагодарил царя за справедливое решение. Дорогая пропажа нашлась, и теперь иноземный чародей просил дать охранную грамоту, чтобы никто не посягнул на жизнь его спутников и на их имущество во владениях мудрейшего правителя Египта.

Царь согласился, но высказал пожелание оставить Лаодику во дворце, чтобы сделать её своей женой.

– У тебя и так много жён, – возразил чужестранец, но тем не менее обещал подумать.

Хор-Аха поразился, какие ясные и выразительные у старика были глаза. И голос звучный, как у юноши.

– Мне бы хотелось, чтобы ты чаще появлялся во дворце, – изъявил царь свою волю. – Скажи, с какой целью вы приехали в Египет?

– Мне известно учение о таинственных путешествиях души. И я готов посвятить тебя в сакральное знание.

Хор-Аха не стал выяснять подробности, которые касались этого учения, гораздо важнее для него в ту минуту было другое – он не сводил глаз с прелестного лица Лаодики. Величественно кивнув, он поднялся с трона, спустился со ступенек и подошёл к ней. От девушки пахло удивительно приятными благовониями, и вблизи она была ещё красивее, чем издали. У царя перехватило дыхание.

– О несравненная, перед которой меркнут все женщины мира! Будь моей женой, – смиренно попросил он, беря её за руку.

– Моя родина – на берегах Киммерийского[4] моря, – девушка гордо вскинула голову. – Мне бы не хотелось оставаться здесь, среди чужих людей. К тому же мы поклоняемся совсем другим богам. Прости, о великий государь, но я мечтаю вернуться домой.

Её мелодичный голос завораживал, сводил с ума.

– Моя любовь и забота о тебе восполнят все твои потери! – самонадеянно воскликнул царь, и взгляд его источал искреннюю нежность. – Посмотри мне в глаза и увидишь, что мои помыслы чисты. Я желаю тебе счастья, которого ты заслуживаешь. И ты получишь его, если только захочешь.

Лаодика хотела что-то возразить, но отец, повернувшись к ней, крепко сжал её руку, предостерегая от необдуманных слов. И она поняла этот красноречивый жест.

– Наберись терпения, государь. Я скажу свой ответ… – она нахмурила брови, что-то прикидывая в уме. – Ровно через три недели, учитывая то, что по вашему календарю неделя соответствует десяти дням.

Хор-Аха проводил Лаодику до самых дверей, наслаждаясь видом её лица и каждым движением. Какая царственная у неё была походка! Какие изысканные манеры! А что за волосы и кожа… Они казались нежнее, чем лепестки лотоса! Ничего подобного он никогда не видел! Нет, эта женщина рождена для того, чтобы стать женой государя!

Но боги коварны и завистливы. И вот теперь он умирает перед ней, а мог бы сделать её царицей Египта!

Почему земной мир так несправедлив к нему, честному и праведному человеку?! А ведь он за всю свою жизнь не совершил ни одного поступка, который помешал бы ему остаться чистым на исповеди отрицания, что в ближайшие часы его ждёт во владениях сурового Осириса.

– Ты пришла, чтобы дать ответ? – тихо спросил монарх, стыдясь своего бессилия.

Лаодика покачнулась, потрясённая зрелищем его страданий.

– Прости, государь. С тобой хотел поговорить мой отец. Это очень важно для тебя сейчас… – и умолкла, с надеждой ожидая его решения.

Царь слабо кивнул.

– Пусть вой дёт с миром.

Он помнил, что её отец способен избавлять больных от недугов. И уже был наслышан от него о секретном учении гиперборейцев о странствиях души.

2

Главный слуга удалился из царской спальни, и через несколько мгновений перед ложем умирающего предстал длинноволосый старик с удивительно ясными глазами – его моложавая кожа светилась, и казалось, что это сияние шло изнутри; на сомкнутых устах плясала загадочная улыбка человека, которому известно то, что неведомо другим. В руках он держал маленькую пирамидку, состоявшую только из рёбер, и они отливали серебристыми бликами.

– Твоё будущее зависит лишь от тебя, – сказал он правителю, отвесив учтивый поклон. – Попроси всех присутствующих удалиться, в том числе и мою дочь, и я открою тебе дверь в тайное знание. Сейчас – самое время.

Пшеренптах, внимательно слушавший старика, вдруг опасливо передёрнул плечами, будто ему в спину ударил ледяной ветер, принёсший зловещие шорохи и запах подползающего зверя. Ему показалось, что этого человека он знал когда-то прежде, и это воспоминание было связано с чем-то неприятным.

– Не доверяйся чужеземцу, господин! – прошептал он побледневшими губами, ощущая, как по спине потекли капли холодного пота. – Он отвержен нашими богами!

– Хуже, чем есть, уже не будет, – досадливо проворчал царь, не любивший, когда ему перечили. – Оставьте нас наедине.

Старик помолчал, ожидая, пока лекари и слуги покинут спальню правителя. Верховный жрец попытался было остаться, но Хор-Аха сделал недовольный жест рукой, приказывая выйти и ему. Оказавшись без свидетелей, умирающий и чужестранец изучающее взглянули друг на друга, и в глазах правителя Египта волхв увидел искрящийся лучик надежды.

– Как никогда прежде я хотел бы, чтобы мой земной путь продолжился, – угасающим голосом произнёс царь. – Я бы многое отдал, чтобы это произошло.

Волхв отвёл глаза в сторону и некоторое время смотрел, не мигая, на пламя масляного светильника, выполненного из алебастра. На рёбрах пирамидки, которую он бережно держал на ладони, вспыхивали отсветы догорающего пламени.

– Учение, о котором я тебе говорил, сводится к тому, как продлить земное пребывание, – наконец, ответил он наставительным тоном. – Но ты должен понять и уяснить себе главное. Не верь тому, кто пообещает тебе жизнь в твоём нынешнем теле. Оно уже не способно жить дальше. Ни воскресить, ни вернуть ему былую силу невозможно. Есть другой вариант. Мы, «Вершители Судеб», храним древнюю методику, которая способна воздействовать не на тело, а на душу умирающего.

– Душу? Но у человека их несколько! Например, душа сердца – Ба и душа духа – Ху, – строго поправил его Хор-Аха, внося ясность. – Есть сила Сехем – жизненная энергия. И двойник личности – Ка. Есть духовное тело Саху, в котором обитает душа духа. Скажи мне, волхв, на какую из этих душ ты собираешься воздействовать? И не будет ли это считаться грехом на суде Осириса?

– Ты опасаешься, что твоё сердце окажется тяжелее, чем Перо Истины? И что ты никогда не соединишься со своими царственными предками? – старик чуть было не рассмеялся, но, заметив, как заострились и посинели черты лица правителя – а тому явно становилось всё хуже, начал готовиться к тайному ритуалу. – На земле ещё многие люди заблуждаются относительно жизни после смерти, – пробормотал он, вытягивая рёбра магической пирамиды, за счёт чего та стала увеличиваться в размерах. – Можешь быть уверен: ты, безусловно, попадёшь туда, куда возносятся после смерти все египетские цари с чистыми душами… Но попадёшь с некоторой задержкой, если, конечно, ты желаешь получить новую земную жизнь и испытать радости, которые дарит она. Как я уже говорил, речь идёт о пребывании твоей души в другом теле. Ты согласен на это? Да или нет?

– Как осуществляется то, о чём ты говоришь? – с хрипом и свистом в груди еле слышно вымолвил правитель.

– С помощью вот этого предмета, – старик любовно погладил ладонью ребро пирамиды, – и особого ритуала. – И добавил, пророчествуя: – Очень скоро по всей земле будут расти, как грибы, большие и малые пирамиды, ибо они умеют накапливать и направлять таинственную энергию…

Бросив мимолётный взгляд на умирающего, он понял, что теряет драгоценное время, и заторопился:

– Государь! Не противься желанию сердца! Ещё немного, и ты упустишь последнюю возможность! Торопись!

Хор-Аха хотел было сказать: «Я согласен», – и расспросить подробнее, что с ним произойдёт после магических действий волхва, но вместо слов с его искривившихся губ сорвалось лишь невнятное мычание. В следующее мгновение властитель обоих Египтов – Верхнего и Нижнего – с шумом испустил дух.

Старик поставил пирамиду над царским ложем, прямо в изголовье, и заговорил сначала быстро, потом нараспев магические слова, подчиняя себе все души, которые постепенно отделялись от ещё тёплого тела монарха. Он знал эти слова наизусть, единственный из всех высших посвящённых, состоявших в тайном обществе «Вершители Судеб». Остальные иерархи могли лишь читать заклинания по тексту, записанному подробно на листе папируса.

В это время Верховный жрец Египта, нетерпеливо топчущийся у государевой двери, вспомнил чужеземца. О небо! Да это же несостоявшийся служитель храма, ещё в детстве получивший прозвище Подкидыш! Добрых полсотни лет назад его выловил в реке один из жрецов храма Тота – бога мудрости. Младенец плыл в плетёной корзине, которую кто-то опустил в воду, отдав на милость богам. Никто не знал, откуда он был и какого роду-племени. Жрец принёс спасённого малыша в храм, где тот и вырос на попечении мудрых избранников Тота и даже сумел получить лучшее на тот период образование, поскольку оказался очень смышлёным и усидчивым. Ему прочили славную судьбу, но в юношеском возрасте он внезапно исчез, похитив из храма ценный документ – папирусный свиток, который содержал неизвестное учение.

– Измена! – крикнул египтянин и бросился в царскую спальню.

Его опередил рослый охранник. В три прыжка преодолев расстояние, молодой воин оказался возле волхва. Служитель тайного культа пребывал в глубоком трансе и не замечал, что творилось за его спиной. Увидев мёртвого монарха, охранник оторопел. Ненависть, досада, ужас – все эти чувства отражались на его лице, когда он, не в силах сдержать их, вонзил копьё прямо промеж худых старческих лопаток, которые торчали сквозь ткань одежды волхва, будто остатки обруб ленных крыльев. Даже не охнув, старик упал замертво, заливая кровью палас из овечьих шкур.

– Что ты наделал! – Пшеренптах в отчаянии всплеснул руками. – Надо было допросить негодяя! Вырвать из него всё, что он знал!

Обнаружив в изголовье царя пирамиду, жрец отшвырнул её в сторону и возроптал в смятении:

– О, великий Пта[5]! Что этот Подкидыш успел сотворить с нашим повелителем?!

Рослый охранник принялся топтать и ломать рёбра пирамиды. И тут Верховный жрец вспомнил про дочь старика.

– Где чужестранка? Схватить немедленно! Я сам допрошу её!

Телохранители, столпившиеся в спальне, выскочили в коридор, но Лаодики там уже не оказалось.

3

Через другие двери с плачем и паническими воплями бежали к покойному монарху его жёны и дети. Наследный принц, который должен был именоваться царём, как только примет сан правителя Египта, окружил себя личной гвардией, готовой перегрызть глотку каждому, кто осмелится не признать его прав на престол. Вероломный Мекетра, правитель города Иуну, конечно же, замышляет новый бунт, чтобы свергнуть молодого монарха и завладеть притягательным троном. Значит, нужно действовать.

В резиденции покойного государя поднялся переполох. Крупные чиновники, военачальники и богатые торговцы ломились во все двери дворца, чтобы отдать последнюю дань любви царю, уходящему в Иной мир, и поддержать его преемника. Навстречу им бежали воины охраны. Они просачивались сквозь людские заторы, но толпы всё росли, и найти в них беглянку было всё равно, что нитку в ворохе шерсти, состриженной с отары овец.

Лаодика успела воспользоваться первыми минутами творящейся вокруг суматохи, когда многократно усиленная охрана, ещё не получившая сигнала схватить чужеземку, старалась никого не пускать во дворец, делая исключение лишь для самых надёжных и уважаемых граждан государства. Именно поэтому ей удалось сравнительно легко покинуть царскую обитель – людей из дворца выпускали пока ещё свободно. Она выбежала на дворцовую площадь, нырнула в гудящую толпу, которую оттесняли от резиденции правителя многочисленные стражники. Людские волны сдавили её со всех сторон.

– Вон она! Держите её! – послышался сверху хрипящий крик Верховного жреца.

Он стоял в ложе, откуда царственная чета обычно появлялась перед народом, когда намеревалась от имени богов поприветствовать своих подданных. Его крючковатый палец прыгал, указывая на беглянку. Он хорошо видел её с высоты царской ложи, но стражникам на площади разглядеть женщину в толпе было не так-то просто. Между тем Лаодика пробиралась всё дальше и дальше, ловко подныривая под чьи-то локти, когда чувствовала, что нужно спрятаться от враждебных глаз. Её друзья должны были находиться где-то поблизости: верные товарищи остались на подступах к дворцовой площади, где обещали дождаться волхва и его дочь.

Площадь была запружена воинами, вооружёнными булавами, топорами, боевыми луками и копьями. Столичные жители прослышали о новом несчастье, обрушившемся на царственный дом, – покушении Мекетры на правителя. И многие из них роптали, опасаясь, что боги прогневались на царя, а значит, Хор-Аха вызвал их немилость. Самые стойкие возражали тем, кто был слаб духом, и напоминали им о недавнем чудесном исцелении монарха от змеиного укуса.

– Вот увидите, богиня Исида и сейчас придёт на по мощь раненому и спасёт его от смерти, – убеждали они тех, кто сомневался.

Неожиданно поодаль от площади, как раз под развесистыми пальмами, где находились друзья Лаодики, раздались душераздирающие крики, затем стоны. Кто-то в толпе завизжал от страха и ужаса. Человеческое море всколыхнулось, пришло в движение. Люди начали давить друг друга. Какая-то женщина обронила на землю флакон с благовониями и потянулась за ним, чтобы поднять. Её сбили с ног. Толпа бушевала. С головы Лаодики слетел капюшон, скользнул по плечам вниз.

– Вон она! – заорал снова с балкона Верховный жрец, заметив её светлые волосы.

Задыхаясь от тяжких усилий, которые приходилось затрачивать, чтобы не оказаться в самой гуще толпы и не быть раздавленной, Лаодика стала прорываться к её краю. В ноздри бил терпкий запах человеческого пота, смешанный с различными благовониями и крепко приправленный придорожной пылью, поднятой тысячью бегущих ног. Косы девушки растрепались, и солнце, будто паук, повисший в небе, вцепилось в них своими обжигающими лучами. Изловчившись, она подхватила с земли потерянный кем-то платок, обвязала им голову, подобрав белокурые локоны. И мысленно вознесла благодарственную молитву: это был не иначе как подарок богов. Вырвавшись на свободу из клокочущего людского моря, Лаодика успела увидеть воинов, добивающих её друзей. Ноги у беглянки подкосились, и она едва не лишилась чувств.

Куда теперь бежать?! Где искать защиту?! Свиток с письменами, таинственный папирус, который отец завещал хранить, как зеницу ока, был при ней в особом футляре, спрятанном в складках просторной одежды. Лаодика понимала: остановиться – значит умереть и предать дело отца. Вся ответственность за сохранность манускрипта отныне была только на ней.

4

– Ты должна знать обо мне главное, о чём раньше я тебе не говорил, – вспоминала Лаодика слова отца. – Я родился на берегу Киммерийского моря, греки называли его Понтос Аксейнос, что означало Негостеприимное море. И родился я много лет спустя после того, как умер в египетском плену наш великий учёный, древний зачинатель клана – святейший мудрец и волхв по имени Аристей. Потомок гипербореев, он владел тайными знаниями, которые достались ему от великих умов погибшей гиперборейской цивилизации. Выжившие гиперборейцы передавали из рода в род своим потомкам те из сакральных знаний, которые смогли уберечь. Коварные египтяне выкрали Аристея вместе с его таинственным манускриптом, привезли в свой храм бога Тота[6] и стали обучать египетскому языку и письменности, чтобы он смог перевести на их язык учение, записанное в свитке. Владение древним знанием давало человечеству необыкновенные возможности. Аристей предпочёл умереть, но тайну манускрипта так и не раскрыл врагам.

Перед смертью он провёл особый обряд, в результате которого его душа, вырвавшись на свободу, должна была переселиться в его потомка. И вот, когда на свет появился я, наши могучие волхвы предсказали, что душа Аристея переселится…

– В тебя?! – Лаодика смотрела на отца с изумлением и даже с невольным страхом.

– Да, дочка. В меня. Так уж случилось по воле богов, и мне к этому добавить нечего, – старик скромно улыбнулся.

– Но почему именно в тебя? Почему?

– Потому что я, хоть и родился в Киммерии, как кочевники называют эти земли, но по своему происхождению являюсь потомком гипербореев. Причём именно тем потомком, в которого захотела переселиться душа мудреца Аристея. И неважно, что все окружающие считают меня обычным волхвом и киммерийцем. Для меня это даже лучше.

– Выходит, и я – гиперборейка!.. – прошептала потрясённая неожиданным открытием Лаодика.

– И можешь гордиться своим происхождением, – подтвердил старик. – Но позволь мне продолжить свою исповедь. Так вот, получив предсказание, волхвы переправили меня, едва успевшего родиться, в Египет и подбросили жрецам храма Тота.

– Как это – подбросили?

– Очень просто. Они действовали самым распространённым в те времена способом – пустили корзину с ребёнком в Великую Реку. Жрецы выловили корзину и взяли меня в храм. Здоровый младенец не вызвал у них подозрений… Так я оказался в святая святых служителей египетского культа Тота – бога мудрости. Никто из них и не догадывался, кого они спасли и воспитывали много лет.

– А ты? Догадывался? Чувствовал что-нибудь необычное в себе?

– Сначала нет. И волхвы, учинившие акцию, много лет терпеливо ждали того часа, когда я прозрею, другими словами, когда во мне проснётся реинкарнационная память мудреца Аристея. И она действительно проснулась.

– А как это произошло? – теперь Лаодика смотрела на отца с любопытством и восхищением, боясь пропустить хоть слово. И не замечала, что накручивает на палец кончик длинной пряди своих волос, как всегда непроизвольно делала при сильном волнении. Ещё бы не волноваться, когда такое открылось, что дух захватывает и мурашки бегут по телу!

– Я часто и подолгу засиживался в библиотеке храма, – тем временем продолжал свою исповедь отец. – И однажды наткнулся на древний свиток с письменами на незнакомом языке. Как объяснили мне учителя, этот манускрипт никто не смог расшифровать, поэтому он и остался в храме неиспользованным.

Увидев странные письмена, я словно прозрел, поскольку неожиданно для самого себя обнаружил, что понимаю их. Вот тогда я и ощутил себя совершенно другим человеком. А окончательное перевоплощение произошло после того, как я прочитал древний текст и вник в суть гиперборейского учения. Я поинтересовался, откуда взялся в храме этот документ. Мне сказали, что он принадлежал какому-то затворнику-чужестранцу, который уже давно умер. Я спросил, как его звали, но не получил ответа. Впрочем, я уже знал благословенное имя. Мудрец Аристей! Никому не говоря о своём прозрении, я попытался узнать, каким образом сам попал в храм.