Манускрипт бабушки Светланы
И когда выяснил свою историю, то понял, что это знак судьбы, открывший мне не только тайну моего рождения, но и подсказавший дальнейшую дорогу. Мне оставалось лишь выкрасть свиток из храма, жестоко обидев своих спасителей, и бежать на далёкую родину, в Киммерию, где волхвы, для маскировки скрывающиеся среди местных жителей, приняли меня как героя, вернувшего тайному обществу похищенное у них знание.
– А зачем мы сейчас отправляемся в Египет? – спросила Лаодика, чувствуя, что настало благодатное время для выяснения всех вопросов, поскольку отец был настроен на откровенность, а это случалось не так уж и часто.
Он кивнул, одобряя её интерес.
– Отныне ты, как и я, принадлежишь к тайному обществу, которое называется «Вершители Судеб», и смею тебя заверить, в этом обществе я далеко не простой исполнитель. Так вот, до главных лиц нашего клана докатились слухи о том, что египетская мысль не стоит на месте: жрецы храма бога Тота по приказу своего царя добились поразительных успехов, разработав некое секретное учение, позволяющее влиять на людей. Нам надо выяснить, в чём оно заключается, и попробовать добыть его для нужд нашего клана.
– Но почему должен идти именно ты?
– Я знаю каждую келью в храме Тота, каждую потайную дверцу, каждый скрытый ход, и поэтому уверен, что египетскую святыню мы обязательно добудем. Никто другой это задание выполнить не сможет, – с уверенностью заключил волхв. – Кроме того, есть предсказание, что египетский царь скоро умрёт, и нашим волхвам хотелось бы повлиять на его будущее перерождение.
– Зачем?
– Он ещё будет нужен на Земле.
– И ты сможешь это сделать?
– Смогу… если ты мне поможешь.
5
…Лаодика бежала по пыльным улочкам города, а навстречу ей торопливо шли и бежали подданные царя, прослышавшие о его кончине и желающие узнать, что творится во дворце. Будет ли их правителем сын покойного монарха или нужно готовиться к вой не со сторонниками Мекетры. Многие из бегущих плакали и молили богов, чтобы жизнь вернулась в привычное русло и на египетский престол взошёл законный наследник, которому они готовы были вознести хвалебные молитвы как новому божеству.
– Задержите эту женщину! Остановите её! – раздался громовой голос за спиной Лаодики.
О боги! Охранники настигали её, чтобы поймать и подвергнуть пыткам! Кто-то из вельмож, метнувшись к ней, попытался её схватить. Она с воплями вырвалась, вонзив острые ногти в лицо рьяного служаки, и свернула в проулок между доходными домами богатых владельцев. Это были одно-и двухэтажные здания, с лавками и деловыми конторами на нижних этажах и с жилыми комнатами на верхних. Вместо крыш хозяева устраивали заграждения по периметру, создающие нечто вроде открытых лоджий, посреди которых возвышались небольшие деревянные навесы, спасающие жильцов от раскалённого солнца, готового обуглить кожу.
Воздух и земля обдавали жаром. Бежать становилось всё труднее. Кровь пульсировала в висках, накидка нагрелась, и перед глазами девушки вспыхивали пронзительно-красные пятна. Лаодика задыхалась. И поняла, что уйти от погони вряд ли сможет. Значит, нужно подняться наверх какого-нибудь дома и броситься с высоты вниз. Но свиток?! Неужели он достанется египтянам?! Не успела она преодолеть и несколько каменных ступенек, расположенных в боковой части здания, как кто-то схватил её сзади, зажав ей рот рукой. Она с хрипом дёрнулась, но незнакомец был сильнее. Он легко оторвал её от земли и быстро затащил за угол дома.
Они оказались на грязном дворе, где пахло помоями и жареной рыбой. Он втиснул девушку в какое-то помещение, толкнув плечом дверь. Та со скрипом закрылась за ними, оставив щель. После яркого солнца здесь стоял душный мрак. Лаодика яростно ударила похитителя ногами, забилась, как пойманная птица, которой намереваются отрубить голову.
– Тише, моя госпожа! – раздался над её ухом голос, который она уже и не мечтала когда-нибудь услышать. И благодарно вскрикнула, мысленно восславляя богов.
Это был Абарис! Но уже преображённый с помощью белого платка на голове, стянутого лентой, и одетый по-египетски: опояска до колен. На голом торсе красиво выделялись нити мужских ожерелий.
Первым делом он сорвал с плеча холщовую сумку и дал Лаодике маскирующие предметы: бисерное платье – подобную вещь могла себе позволить носить только знатная египтянка, накладные волосы. А в сумку спрятал её накидку. Тёмные спиральки волос, ниспадающих до груди, и крем под цвет густого загара до неузнаваемости изменили лицо девушки. Особенно ей понравилось украшение – широкая лента, усыпанная бисером, которая закрывала весь лоб до самых глаз и завязывалась сзади поверх парика.
– Теперь пойдём, – сказал Абарис, убедившись, что в новом облике узнать Лаодику невозможно. – Будем изображать обычных горожан.
Он рассказал девушке, как, увидев её, бегущую из дворца, их товарищи вступили в бой со стражниками, чтобы задержать, втянуть в битву как можно больше воинов охраны. А ему велели во что бы то ни стало помочь ей уйти от погони. Весь отряд знал, что между Лаодикой и Абарисом сложились особые отношения. Из всех молодых мужчин отряда она выбрала именно его. И каждый из свиты старика-волхва помнил, что девушке доверен ценнейший документ с письменами. Начинался он с древнего знания, когда-то запечатлённого на языке гиперборейцев, но в свитке записанном на египетском, – и рассказывалось в нём о возможностях путешествующей души. А в конце к свитку был приклеен новый кусок папируса, и сделано это было отцом Лаодики совсем недавно: там была описана секретная технология, изобретённая жрецами Сета и Тота, – это был папирус, выкраденный старым волхвом из египетского храма. Как именно ему удалось осуществить задуманное, Лаодика могла лишь догадываться. Очевидно, отец воспользовался своим давним знанием всех потайных ходов и лазеек в храме…
…Лаодика и её возлюбленный шли не один день и провели вместе не одну ночь. И однажды, ещё задолго до рассвета, когда счастливая Лаодика нежилась в объятиях Абариса, он пристально посмотрел ей в глаза и сказал:
– Возможно, случится так, что на родину тебе придётся добираться одной.
– Не думай и не говори о плохом! – встревожилась девушка, предостерегающе подняв ладонь. – А то притянешь беду!
– Я должен предупредить тебя… Ты многого ещё не знаешь, Лаодика… – Абарис приподнялся на локте и повернул её лицо к себе, чтобы лучше видеть каждую эмоцию и мысль, отражённую на лице любимой. – Я долго думал и решил, что нам нужно спрятать свиток где-нибудь в песках.
– Но почему? – возмутилась Лаодика. – Ведь мы обязаны отнести его иерархам, пославшим нас в храм Тота!
Абарис отрицательно покачал головой.
– Наш клан вот-вот расколется, и начнётся кровавая междоусобица. Будет два враждующих лагеря. Одни захотят возвыситься над людьми и сделаться их богами. Другие будут противостоять им в этом. Поверь, Лаодика, твой отец знал о том, что творится среди оставшихся иерархов, и перед самым нашим отъездом в Египет сделал защиту манускрипта Аристея, пропитав его специальным снадобьем, чтобы люди с чёрными помыслами не смогли воспользоваться тайным учением. А с собой мы взяли дубликат, переведённый твоим отцом на египетский язык. Замечу: среди волхвов этим языком владел в совершенстве только он один. После нашего отъезда в хранилище случился пожар. Издали я видел дым, столбом поднимавшийся в небо, видел искрящееся пламя… А следовательно, сработала защита, сделанная твоим отцом. Это снадобье должно было вызвать самовозгорание, если бы кто-то из враждебных нам иерархов прикоснулся к манускрипту Аристея… И действительно вызвало… Да, Лаодика. Твой отец отлично понимал, что любое запретное знание можно использовать во зло человеку, и не хотел, чтобы это случилось.
– Неужели всё это правда?! О боги!.. – девушка была близка к отчаянию. – Неужели нельзя доверять даже избранным? Ведь они послали нас… Надеялись, что мы не подведём…
– Увы, любимая. Создавая тайное общество, великий мудрец Аристей мечтал о благе, которое наступит для человечества, если среди них будут рождаться только благородные, талантливые и дееспособные люди. Он был наивен, как все мечтатели. И так же наивен поначалу был и твой отец, в которого вселилась душа Аристея. Однако жизнь показала, что большинство людей слишком несовершенны духом, и, к сожалению, именно такие люди смогли проникнуть в высший круг нашего клана. Поправив локон, упавший на лицо любимой, Абарис продолжал:
– Ради нашего дитя, чьё сердечко, я чувствую, скоро забьётся вот здесь, – он нежно прикоснулся пальцами к её животу, и голос его едва не оборвался от нахлынувших чувств. – Прошу тебя, давай спрячем свиток!
– Если так, то давай это сделаем прямо сейчас, – решила, взвесив всё сказанное, Лаодика. – Пока свитку ничто не угрожает.
В ту же ночь папирусный свиток, спрятанный в специальном футляре, они схоронили посреди пустыни. И пошли по направлению к Великой Реке, не оборачиваясь, чтобы уже никогда больше сюда не возвращаться.
– Постой, – вдруг встрепенулась Лаодика. – Ты говоришь, что мой отец фактически уничтожил манускрипт Аристея. Но ведь там, у иерархов, наверняка осталась копия! Могли же они сделать это втайне и давным-давно переписать текст со свитка? На всякий случай, чтобы из-за какой-то нелепой случайности не потерять учение навсегда! Правда, у них нет описания того, что отец выкрал у египтян в этот раз – новой секретной методики, изобретённой египетскими жрецами.
– Будем надеяться, что в пламени погибли все свитки, которые были у наших иерархов. Но ты должна помнить, что любые слова бесполезны, если не уметь их правильно произнести, не знать, как подготовиться к священному обряду и какие предметы при этом использовать. Твой отец умел это делать, поскольку он и Аристей, по сути, были одно и то же. И только тот человек, в которого теперь реинкарнируется душа твоего отца, сможет вспомнить всю последовательность воздействий на душу – древнейшее учение гиперборейцев, как вспомнил твой отец, и будет знать, как этим знанием воспользоваться. А возможно, вспомнит и секретную разработку жрецов Сета и Тота.
– И кто будет этот человек?
– Достойнейший потомок гипербореев. И никто другой! А вот то, что придумали египетские жрецы, может применить любой человек, если дать ему описание действий, правильный текст и специальное снадобье. Ему останется только безошибочно всё это применить. И правильно произнести слова.
– Откуда у тебя такие сведения?
– Так мне сказал в доверительной беседе твой отец.
Лаодика промолчала, с благодарностью подумав об отце. Ведь он, прежде чем идти с ней во дворец, начертал на изнанке её кожаной накидки какие-то знаки, целый текст, и сказал, что это очень сильный оберег от злых людей. И ей непременно нужно идти к египетскому царю именно в этой накидке, да и потом лучше не снимать эту вещь, потому что она обладает мощной магической силой. И оберег действительно помог… Более того, по словам отца, эта накидка сможет также оберегать женщин их рода, если они будут хранить её у себя. И ещё он сказал, что на Абариса можно положиться.
– Но ведь папирус, который отец выкрал у египетских жрецов Сета и Тота, тоже мог иметь копии? – высказала вслух вполне резонное предположение Лаодика, прокручивая в голове всю информацию, которая стала ей известна.
– Ты права, – Абарис с чувством сжал её пальцы и прижал к своей щеке. – Твой отец тоже думал об этом, даже искал их в храме Тота, но не обнаружил. А самих жрецов, авторов этой методики, наши бойцы обезвредили во время суматохи, поднявшейся во дворце в связи со смертью царя.
– Убили?!
– Нет. Но никаких секретных методик они больше придумывать не смогут.
Часть 1. Запутанный клубок
Глава 1. Необычный труп
В своей прошлой жизни Василий Васильевич Ахапов был царём. С большой натяжкой можно сказать, фараоном – в те архаические времена так ещё не называли правителей Египта. В этой жизни ему повезло гораздо меньше: вместо царской короны он носил обыкновенную полицейскую фуражку, а на печах – капитанские погоны. Хотя, справедливости ради, кое-какой властью как сотрудник полиции он всё же обладал. Правда, проживал вовсе не в столице, а в небольшом провинциальном городке, сумевшем сохранить облик давно ушедших веков. Впрочем, до Москвы отсюда было не так уж и далеко – меньше трёхсот километров, так что в столицу Василий заглядывал не так уж и редко. А вот в нынешнем Египте побывать ему ещё не доводилось.
Царское прошлое открылось ему совершенно неожиданно и внесло сумбур в его жизнь. Но об этом чуть позже. Ибо прежде всего как представителю закона Ахапову следовало заняться очередным трупом, который в эти минуты ему подкинула полицейская судьба.
Труп оказался необычный – судя по одежде, православный монах. При нём не оказалось никаких документов, ничего характерного, кроме чёрной мантии и скуфьи, и первоначально требовалось узнать, не из мужского ли он Борисоглебского монастыря, расположенного в Торжке.
Ахапов позвонил секретарю настоятеля монастыря, описал приметы трупа: рост сто восемьдесят три, телосложение плотное, борода и длинные волосы – чернота с проседью.
Секретарь тяжко вздохнул и обещал приехать в морг.
Нашли покойного в городском сквере, неподалёку от памятника Кирову. Он лежал лицом вниз, и между его лопатками торчала увесистая рукоять кухонного ножа. Трава вокруг и цветущая календула в клумбе не были примяты, никаких следов борьбы не обнаружилось, из чего следовало, что инока подкараулили незаметно для него. Ни на каких городских камерах слежения он не засветился.
Когда в морге приоткрыли простыню, закрывающую труп, секретарь долго всматривался в застывшие черты, даже оттянул веко покойного – водянисто блеснул круглый глаз. Посмотрел на руки усопшего.
– Никогда не видел этого человека, – с уверенностью сказал он. – Ни в нашем монастыре, ни на соборах.
«Значит, убитый был заезжий посторонний человек, возможно, и не принадлежащий к монастырской братии», – подумал капитан.
Действующая церковь в городе была одна, и её главу Василий знал достаточно хорошо, чтобы обратиться к нему с просьбой. Увидев, как батюшка степенно выходит из Божьей обители, Ахапов подошёл к нему. Выяснил, что его уже, оказывается, оповестили о случившемся.
– Не в службу, а в дружбу: если что-то узнаете, сообщите, пожалуйста, мне, – попросил капитан батюшку.
Патологоанатом Жора, заядлый приятель Василия и весьма неплохой специалист, немного приподнял завесу тайны:
– Смерть наступила почти мгновенно. Удар ножом на редкость точный, произведён опытной, я бы даже сказал, чересчур опытной, рукой.
– Когда это произошло?
– Где-то около двадцати трёх часов.
Совсем ещё не поздно!
– Теперь главное. Ночью, до вскрытия, кто-то побывал в морге.
– Почему ты так думаешь?
– Помнишь, секретарь из монастыря осматривал руки покойного? Я тоже обратил на них внимание. И могу точно сказать, что после ночи правая рука у покойника стала лежать немного не так. Сам он сдвинуть её не мог, следовательно, это сделал кто-то другой. Кроме того, на руке появился свежий след от склеенной ранки, правда, очень крошечный. Но раньше его точно не было!
– Ты славно поработал, Жора. – Ахапов нарочно удержался от эмоций, чтобы дальнейшие слова прозвучали как можно эффектнее: – Когда придётся вскрывать меня, посмотри, годится ли моя печёнка для обеденного стола неких безымянных потрошителей, – и многозначительно заглянул ему в глаза.
Жора усмехнулся всеми своими фарфоровыми коронками.
– Один – ноль! – крикнул он Василию, уже захлопывающему двери морга.
Такая жуткая перспектива – быть изрезанным и распиленным после смерти – сотрудника полиции Ахапова вовсе не прельщала. Однако правителю Египта, каким он являлся в прошлом, напротив, хотелось быть выпотрошенным в точном соответствии с ритуалом погребения, предназначенным для коронованных особ.
Хор-Аха ещё при жизни повелел, чтобы после смерти его непременно забальзамировали и погребли в окрестностях столицы Хи-Ка-Пта – в районе Саккара. Его великолепная кирпичная усыпальница – мастаба, построенная по его приказу и напоминающая усечённую пирамиду, – как ни странно, дожила до сегодняшних дней. Правда, царственных останков в ней не обнаружили. Некоторые египтологи утверждали, что его похоронили в Абидосе, но останков там тоже не нашли, а что касается сохранности сооружения, то вся надземная часть абидосской усыпальницы разрушилась, частично сохранилась лишь подземная.
Кстати, египетское прошлое Василия вовсе не было плодом больного воображения. Оно было реально, так же как была, безусловно, реальна его нынешняя жизнь, и никаких доказательств этому не требовалось. Ведь не надо же, к примеру, никому доказывать, что у него было детство или отрочество, или был период внутриутробного развития. И то, что это прошлое выявилось внезапно, Василия совершенно не удивляло. Вскрылись таинственные родники памяти! Достался самый ценный подарок судьбы, который только может быть! У большинства людей добрая половина мозга, хранящая информацию прошлых жизней, так и остаётся невостребованной. Да ему просто повезло!
А произошло это следующим образом. Василия подчищали и зашивали после очередной солидной трёпки – оперативная группа шерстила окрестности вокзала, и на одной из «малин» произошла серьёзная стычка. Он хорошо помнил, как на операционном столе врач поковырялся инструментом в его разорванном боку и сказал:
– Придётся дать наркоз. Рана, оказывается, глубокая.
Ахапову прокололи вену, потом он почувствовал на своём лице маску. Его лёгкие долго сопротивлялись сладковато-удушливому запаху, напоминающему трупный. Коллеги рассказывали Василию, как в подобных случаях улетали по узкому, тёмному колодцу в далёкую высь, и впереди видели волнующий яркий свет. Да, колодец точно был. А потом Ахапов ощутил себя в удивительно знакомом мире и сразу понял, что это и есть самый настоящий его мир. Именно тот, в котором он должен жить. А то, что существовало вне этого мира, было чем-то случайным, эпизодическим, абсолютно чуждым ему и пустым.
В том мире он был царём Объединённого Египта, так как его отец Нармер, правитель Верхнего Египта, женился на царевне Нижнего Египта, но, прежде чем жениться, завоевал земли её родителей. Когда у коронованной четы родился сын, Нармер даровал ему наследственную власть над всем Египтом. Таким образом, Хор-Аха, что звучало как Сокол Сражающийся, или Сокол Воинственный, Сокол-Воин, стал вторым царём Первой династии после своего отца.
Ахапов увидел себя в величественном храме бога Пта, выстроенном в конце правления Нармера. И явственно почувствовал, ощутил, что он – сын Нармера, царь Хор-Аха. Лучшие писцы столицы покрывали стены храма и священные монументы сине-зелёными письменами, восхваляющими Пта как творца мира. Когда Нармер основал свою новую столицу Крепость Духа Пта (по-египетски Хи-Ка-Пта), он повелел жрецам создать культ бога Пта, ибо этот бог должен был стать не только покровителем столицы, но и главным богом пантеона, так же как Крепость Духа Пта – главным городом Объединённого Египта.
– Никто не знает подлинного имени Верховного Творца, – сказал Нармер служителям культа. – В Иуну[7] его называют Атум[8] и Хепри[9]. У меня, правителя Египта, тоже есть другие имена. Итак, я, царь Нармер, повелеваю называть создателя всего сущего именем Пта.
И вот теперь, спустя тридцать лет после смерти основателя столицы, этот храм преображался, получив обновлённый облик, и щедро расписывался священными письменами.
Верховный жрец Пшеренптах, пожевав ложку особой соли, чтобы очистить свои уста, в почтительной позе стоял возле царя и показывал ему свежие надписи, ещё не просохшие, пахнущие растительной краской. И радовался, как ребёнок, поскольку понимал, что оставляет послания на века – впервые в истории Египта. К тому же росписи обладали могучей магической силой и, несомненно, должны были способствовать процветанию страны и её владыки.
В нескольких местах храма стояли курильницы, из которых тёк благотворный дымок, очищающий помыслы находящихся здесь людей.
Царь Хор-Аха внимательно рассмотрел иероглифы, только что рождённые под рукой мастера, и удовлетворённо кивнул.
– Читай!
Жрец вскинул руки в жесте благоговения, показав крашеные хной ладони. Его голова, лишённая всякой растительности, светилась, как полная луна.
– И каждое божественное слово возникло из того, что задумало сердце и вымолвил язык…
Голос жреца немного дрожал и был возвышен. Ритуальная повязка над его глазами была разрисована культовыми символами, среди которых особенно выделялись рога быка, держащие солнце, ибо священным животным бога Пта считался бык Апис.
– И воздано было по заслугам тому, кто любим, и тому, кто ненавистен. Так была дана жизнь миролюбивому и смерть – преступнику… И сказано было о Пта: «Тот, кто сотворил всё сущее и создал богов и людей…»
– Хорошо, – одобрил Хор-Аха, прервав его чтение.
И повелел у самого входа в храм поставить статуи сфинксов, чтобы надёжно охраняли его врата.
– Из алебастра? – поинтересовался Пшеренптах. – Это будет исполнено скоро, и в то же время скульптуры из такого материала достаточно долговечны. Лучше всего установить несколько сфинксов в два ряда, но для этого придётся немного подвинуть стелу с изображением ушей.
Такие стелы возводились у стен каждого храма как символ и предупреждение: внемлите гласу божьему и помните, что у богов тоже есть уши! Хор-Аха согласился с предложением жреца, потом показал пальцем на конец надписи, которую Пшеренптах только что прочитал.
– «И людей» убрать. Так будет значительнее.
Через некоторое время Хор-Аха вышел из ворот храма и нетерпеливым жестом подозвал к себе старшего слугу.
– Где жрецы Тота? – спросил у него, недовольно приподняв бровь.
– Они ждут твоего приказа, о великий.
Теперь уже слуга подал знак страже, и те подвели к царю двух служителей храма Тота. Этот бог считался писцом и визирем Верховного Владыки и являлся олицетворением божественного Разума. Он был столь могущественным, что считался также богом Правды и Истины. Когда Пта сотворял мир, то всё, что ему подсказал создать визирь, было тут же воплощено в действительность.
Бог Тот изображался с головой птицы ибис, поддерживающей луну, и его священным животным считали павиана. Именно такие символы и пестрели на налобных повязках жрецов, представших теперь перед царём. Белые льняные одежды на них были покрыты пятнами пота, особенно на одном, массивном, как гиппопотам.
– Мои уши открыты, – произнёс Хор-Аха, стараясь унять нетерпение.
– Государь, мы уже почти нашли рецепт снадобья, – с воодушевлением сказал толстый жрец. – И проверяем силу слова, заключённого в том воздействии, о котором мы тебе говорили в прошлый раз.
– Хорошо. Но мне кажется, вы не слишком торопитесь с результатом, – усомнился в их искренности царь.
– Мы делаем всё возможное и невозможное тоже, – вступил в разговор другой жрец, что был помоложе.
Он был очень тощ, что могло вызвать только похвалу, так как даже простой египтянин, не говоря уже о жрецах, должен был оберегать от «ношения» излишней тяжести свою истинную сущность, заключённую в телесных оболочках.
– Дело в том, – решился на откровенность толстый жрец, – что наше творение предполагает, что мы служим не только Тоту, но и Сету – богу хаоса, войны и смерти.
– Ну и прекрасно! – воскликнул Хор-Аха. – Как известно, именно бог Сет является покровителем царской власти. Я придаю слишком большое значение вашему изобретению, – с суровостью в голосе продолжал повелитель. – И хочу, чтобы эта работа была закончена до завершения сезона цветения. Так повелеваю я, и так будет!..
Когда, разбуженный после наркоза, Ахапов увидел лица в стерильных масках – хирурга и медсестёр, то не сразу осознал, что произошло. Но когда через некоторое время над ним склонилась Нина – зарёванная, растрёпанная, и принялась причитать и охать, – он впал в глубокую депрессию. В сладкой египетской жизни у него было три жены – одна красивее другой, и что за царственные это были женщины! Как умели они себя держать, и какая печать величия лежала на их лицах… А как эти жёны его любили!
И ещё ему смутно вспоминалось прелестное создание, которое ассоциировалось с богиней любви и красоты Хатхор… Но облик ускользал, подёргивался туманной дымкой… И проявить его более ярко Василий не мог. А хотелось!
Увы, у него пропало всякое влечение к женщинам двадцать первого века, в котором он находился сейчас. Слава Богу, Нина оказалась умной девочкой. Он объяснил ей причину своего охлаждения, и очень скоро её глаза неестественно вытянулись, обведённые толстой линией, волосы завились и почернели, а на ступнях появился характерный кирпичный оттенок, создаваемый хной.
Он стал называть её именем своей главной жены – Бенриб. Она приняла всё это за игру, которая понравилась ей, вытеснив надоевшее провинциальное однообразие. Во всяком случае, теперь муж для неё был не иначе как «царственный супруг». Потом она пошла ещё дальше: подобрала кое-какую литературу и стала вполне сносной копией египетского оригинала. Отношения между супругами наладились.