Хорошая девочка сломалась
За окном стояла лошадь. Просто лошадь у забора, привязанная к колышку, щипала траву. Юля смотрела на неё и думала: «Вот и я всю жизнь была такой лошадью. Привязанной. Только колышек был невидимый – долг, вина, обязанности. Я бегала по кругу, думала, что двигаюсь, а на самом деле – на месте. И хозяин доволен: лошадка работает, не брыкается».
Лошадь подняла голову, посмотрела на автобус и снова уткнулась в траву.
– Держись, – шепнула Юля.
***
Первый год брака. Она ещё пыталась быть собой.
– Рома, я на курсы дизайнера записалась. Буду учиться по вечерам, это недолго.
– Зачем?
– Ну, чтобы дом обставить красиво. Дачу нашу оформить.
Он пожал плечами:
– Ну, давай. Только по вечерам не задерживайся.
Она ходила на курсы и расцветала. Впервые за долгое время она делала то, что любит. Рисовала проекты, подбирала цвета, придумывала, как обыграть пространство. Преподаватель хвалил: «У вас талант, Юлия. Вам бы дальше учиться, в профильном».
Она пришла домой, загоревшаяся:
– Рома, мне предложили перевестись на профессиональные курсы, это полгода, вечером, можно совмещать с работой…
Он смотрел телевизор, ел котлету.
– Юль, ну ты чего? Какие курсы? Ты замужем, у тебя дом, хозяйство. Потом дети пойдут. Кому это надо? Рисуй себе для души, если хочешь. А профессия у тебя есть – экономист. Не выдумывай.
Она замолчала. Опять.
И больше не просила.
***
Автобус катил дальше. Солнце поднялось выше, стало жарко, Юля сняла кофту, подставила руку солнечному лучу. Кожа белая, городская, с голубыми венами. Никогда не любила своё тело. Оно было просто инструментом – носило одежду, готовило еду, убирало, иногда выполняло супружеские обязанности. Для себя она его не замечала.
«А теперь в нём рак, – подумала она. – Где-то в горле. Не могла ничего сказать поперек другим, вот и встало комом… Тело сказало: „Хватит. Я устало. Я болею. Заметь меня“. И я заметила. Только поздно».
Или не поздно? Она не знала. Врач говорил про шансы. Но Юля не хотела думать про шансы. Она хотела думать про то, как пахнет земля в саду, как поют птицы по утрам, как скрипит крыльцо под ногами. Всё, что она помнила из детства.
Она достала из сумки блокнот Кати с засохшими цветами, который кинула в последний момент. Открыла наугад. Между страниц – ромашка, пожелтевшая, хрупкая. Рядом Катиным детским почерком: «Мама, мы нашли это на поляне за домом. Я хочу такой же сад, когда вырасту».
Юля зажмурилась.
Катя. Дочь, которую она родила «потому что пора». Которую любила – да, любила, как умела. Но всё время была в беге: работа, дом, муж, родители, свекровь, отчёты. Катя росла с нянями, с бабушками, с секциями. Юля водила её на кружки, проверяла уроки, покупала лучшие вещи. Но когда Катя в старших классах плакала ночью от того, что мальчик не позвонил, Юля не знала, что сказать. Она сама забыла, как это – плакать из-за мальчика.
«Я её не научила быть счастливой, – подумала Юля. – Я научила только быть хорошей. Как я сама».
Она закрыла блокнот, спрятала обратно в сумку.
За окном пошёл лес. Высокий, сосновый, пахнущий смолой даже сквозь закрытое окно. Юля вдохнула полной грудью и вдруг почувствовала, как в груди что-то разжимается. Узел, который она носила в себе годами, – он начал распускаться. Медленно, по ниточке.
«Я еду домой, – подумала она. – Впервые я еду домой. Не в квартиру, не в гости, не к обязанностям. Домой. К себе».
– Девушка, а вы далеко? – спросила бабка напротив.
Юля повернулась и улыбнулась – впервые за долгое время просто так, незнакомому человеку.
– Далеко. Очень далеко. Туда, где меня никто не ждёт.
Бабка покивала, будто поняла что-то своё.
– Ну, значит, к себе едешь. Это хорошо. К себе надо ехать, пока не поздно.
Юля смотрела на неё и думала: «Откуда она знает? Откуда деревенская бабка знает то, что я сорок пять лет понять не могла?»
***
Автобус мерно покачивало, гул мотора стал ровным и тягучим, как колыбельная. Юля прикрыла глаза, но не провалилась в сон, а скорее соскользнула в него – мягко, без границы, как в тёплую воду. Голова откинулась на спинку сиденья, руки расслабленно легли на сумку, и реальность начала таять, уступая место другому миру.
Ей снилась Индия.
Она сидела на берегу реки – мутной, медленной, с коричневой водой, в которой плавали лепестки цветов вперемешку с мусором. Лепестки были нежные, шафрановые, розовые, белые, а мусор – пластиковые стаканчики, обрывки пакетов, какие-то тряпки. И то и другое плыло рядом, касаясь друг друга, переплетаясь в странном танце.
«Это я, – подумала Юля во сне. – Я плыву в этом потоке. Такой же мелкий лепесток, который не замечает мусора рядом. Плыву, и плыву».
Вокруг было жарко, влажно, воздух дрожал от зноя. Пахло чем-то сложным, незнакомым – она не могла разобрать, чем именно, но запах заполнял лёгкие, проникал в каждую клеточку.
Звякнула монета. Юля опустила глаза и увидела перед собой жестяную банку, а в ней – несколько мелких монет. Чьи-то руки бросили подаяние. Она подняла голову и встретилась взглядом с женщиной в выцветшем сари, которая сидела напротив неё на корточках. Женщина была смуглой, почти чёрной от загара, с глазами, в которых светилось что-то знакомое.
«Это же я, – поняла Юля. – Это я сижу и прошу милостыню».
Она посмотрела на свои руки – тёмные, в пыли, с обломанными ногтями. На теле дешёвое сари, рваное по краю, выгоревшее на солнце. На ногах – стоптанные сандалии, сквозь которые видна грязь.
И ей не было стыдно.
Наоборот – было легко. Пусто и легко. Как будто с неё сняли всю одежду, все слои кожи, все роли, все «надо» и «должна», и оставили только эту – сидящую на корточках у грязной реки, с монетами в банке, свободную.
Она встала и пошла по улице. Узкой, грязной, оглушительно шумной. Мимо неслись рикши, сигналили машины, орали водители, пытаясь перекричать визг клаксонов. Кто-то торговал овощами, кто-то чинил велосипед, кто-то спал прямо на тротуаре, завернувшись в тряпку. Коровы бродили между людьми, никого не боясь, жуя что-то своё, коровье.
Пахло тысячей запахов, смешанных в один – благовония и жареная еда, цветы и гниющая плоть, пот и пряности, коровий навоз и дешёвые духи. Безумный парфюмер смешал всё в одном флаконе, и этот запах назывался Жизнью.
Юля шла и не брезговала. Не морщила нос. Не пыталась обойти грязь – просто перешагивала, когда нужно, и шла дальше. Ей было всё равно.
Навстречу двигалась процессия. Люди в оранжевых одеждах – ярких, новых у одних, выцветших и рваных у других. Они танцевали, пели, играли на барабанах, и лица у них были такие счастливые, будто они знали какой-то главный секрет, который никому не рассказывают.
Кто-то схватил Юлю за руку и втянул в круг.
Она закружилась с ними. Сначала неуклюже, не понимая движений, а потом тело само вспомнило то, чего никогда не знало. Она танцевала и чувствовала, как в груди разгорается что-то тёплое, живое, настоящее. Она смеялась – впервые за долгие годы настоящим смехом, не для кого-то, а просто потому что хотелось смеяться.
А потом она остановилась и поняла: она дома. Не там, где родилась и выросла, а там, где её душа наконец-то выдохнула.
Рядом с ней стояла та самая женщина в выцветшем сари – её вторая, индийская, версия.
– Ты знаешь теперь? – спросила женщина.
– Знаю что?
– Что значит быть живой.
Юля посмотрела на свои руки – они снова стали белыми, городскими, с аккуратным маникюром. На ней было её платье, её туфли, её лицо. Но внутри осталось что-то от той, другой.
– Я хочу узнать, – сказала Юля. – Научи меня.
Женщина улыбнулась:
– Ты уже учишься. Просто плыви. Как лепесток. И не бойся мусора. Он тоже часть жизни.
***
Автобус тряхнуло на ухабе, и Юля открыла глаза.
Сердце колотилось, во рту пересохло, а в голове всё ещё звучали барабаны и смех той, другой себя. Она огляделась – обычный автобус, обычные пассажиры, за окном обычные русские поля с островками берёз. Никакой Индии. Никакой грязной реки. Никакой свободы.
«Приснится же такое», – подумала Юля, но внутри что-то заныло. Сон был слишком ярким, слишком настоящим. Она чувствовала на губах привкус специй, слышала запах благовоний.
«Та женщина в сари – это ведь я. Я, которая могла бы сбежать не в Макарово, а на край света. Я, которая посмела бы потерять всё, чтобы найти себя».
Она посмотрела на свои руки – обычные, с обручальным кольцом, которое она так и не сняла. Белая кожа, аккуратный маникюр, никаких мозолей. Но внутри, под кожей, пульсировало что-то другое. То, что проснулось во сне и не хотело засыпать обратно.
Юля достала телефон.
Экран горел пропущенными звонками – муж, свекровь, мама, снова муж, неизвестный номер, опять муж. Сообщения: «Юля, где ты?», «Юля, возьми трубку», «Юленька, мама волнуется, позвони». С каждым новым уведомлением внутри шевелился привычный червячок вины: «Надо ответить, надо успокоить, надо объяснить».
«Надо, надо, надо».
Юля смотрела на экран и вдруг поняла: этот телефон – та же верёвка, которой её привязали к колышку. Маленькая чёрная верёвочка, которая тянется от неё к ним и дёргает каждый раз, когда она пытается сделать шаг в сторону.
– Хватит, – сказала она вслух.
Пассажиры обернулись. Юля не обратила внимания.
Она нажала кнопку, выключила телефон. Потом открыла заднюю крышку, вытащила симку. Маленький кусочек пластика лежал на ладони, поблёскивая золотистыми контактами.
Опустила стекло. Ветер ворвался в салон, взъерошил волосы, принёс запах травы и пыли. Юля разжала пальцы.
Симка вылетела в окно, мелькнула на солнце и исчезла в придорожных кустах. За ней полетело обручальное кольцо.
Юля выдохнула. Так глубоко, как не дышала много лет. И тут же испугалась.
«Что я наделала? Теперь меня никто не найдёт. Никто не сможет позвонить. А если с Катей что-то? А если маме плохо? А если… А если я?»
Она зажмурилась. Сердце бешено колотилось. В голове метались обрывки мыслей – привычные, старые, заезженные: «Ты не имеешь права», «Ты плохая дочь», «Ты плохая мать», «Ты плохая жена», «Что люди скажут».
А потом сквозь этот шум пробился голос из сна. Тихий, спокойный, с лёгким акцентом: «Ты уже учишься. Просто плыви. И не бойся мусора. Он тоже часть жизни».
Юля открыла глаза.
За окном плыли поля, леса, деревеньки. Автобус ехал в Макарово. Внутри, в горле, жил рак. В сумке лежали документы на дом и немного денег. А на пальце уже не было кольца, которое она обещала носить «пока смерть не разлучит».
Смерть пока не разлучила. Но она разлучила кое-что другое. Разлучила Юлю с той жизнью, которую она не выбирала.
«Я одна, – подумала она. – Совсем одна».
И вдруг поняла: это не страшно. Это страшно только если думать, что «одна» значит «брошенная», «ненужная», «потерянная». А если подумать иначе? Если «одна» значит «свободная», «ничья», «сама себе хозяйка»?
– Посмотрим, – шепнула Юля. – Я возвращаюсь к себе…
За окном показалась река. Юля помнила её с детства – широкая, спокойная, с илистыми берегами. Она смотрела на воду и вспоминала ту, другую реку, из сна. Мутную, грязную, но такую живую.
«Может, все реки – одна, – подумала она. – Может, не важно, где плыть. Важно – плыть».
Это было страшно. Это было легко. Это было как падение в пропасть – когда уже не важно, разобьёшься или полетишь, потому что главное – ты падаешь сама, без страховки.
Глава 3. Переправа
Автобус затормозил так резко, что Юля чуть не клюнула носом в спинку переднего сиденья.
– Дальше не поеду, – объявил водитель, поворачиваясь к салону. – Макарово залило. Кто туда – на переправе выходите.
Юля выглянула в окно и обомлела.
Вместо дороги была вода. Мутная, коричневатая, она расстилалась до самого горизонта, где виднелись крыши домов, торчащие прямо из воды. Дорожные знаки стояли по стойке смирно, но вода подступила к табличкам. Берёзы у дороги росли прямо из воды, и их нижние ветки купались в ней, как удочки.
А вдалеке, на возвышении, расположилось само Макарово. Оно стояло на пригорке, окружённое водой со всех сторон, как остров. Белые стены домов, зелёные крыши, маковка церкви – всё это отражалось в воде, создавая двойной мир: один в небе, другой – в реке.
– Ничего себе, – выдохнула Юля.
– Разлив, – объяснил водитель. – Каждый год весной Макаровка с ума сходит. Мост залило третьего дня. Теперь только на лодке в деревню попасть можно, пока вода не спадет. Недели две, а то и три.
Юля взяла сумку и вышла. Ноги утонули в чём-то мягком и хлюпающем – дорога превратилась в месиво из грязи, песка и воды. Холодная грязь тут же затекла в туфли. Юля поморщилась – туфли были хорошие, кожаные. В таких по деревне не ходят. Но других она с собой не взяла.
У самой воды стояла лодка. Старая, деревянная, с облупившейся зелёной краской, но на вид крепкая. В лодке сидел мужик в резиновых сапогах, брезентовом плаще и кепке, лихо заломленной набекрень. В руках он держал весло и смотрел на Юлю с таким интересом, будто она была инопланетянкой, приземлившейся прямо в воду.
– Ну, здравствуй, барышня! – гаркнул он так, что чайки с ближайшего столба сорвались и улетели. – И не сидится тебе дома! В такую воду припёрлась! Утонуть не боишься?!
Юля посмотрела на лодку, на воду, на свои хорошие туфли, которые уже были безнадёжно испорчены, и вдруг засмеялась.
Громко, звонко, как не смеялась много лет.
– Боюсь! – крикнула она в ответ. – Но ещё больше боюсь остаться на этом берегу!
Дед крякнул от удовольствия:
– Ну, молодец, барышня! С юмором! А то некоторые приезжают, ноют: «Ой, вода, ой, лодка, ой, мы промокнем». А ты – смеёшься! Садись давай, прокачу с ветерком!
Юля шагнула в лодку, чуть не опрокинувшись. Дед ловко подхватил её за локоть, усадил на скамейку. Сумку поставил на дно, прикрыв её куском полиэтилена.
– Держись, красавица! – крикнул он и оттолкнулся веслом от берега.
Лодка качнулась, заскользила по воде. Юля вцепилась в борта обеими руками. Вода была совсем близко, можно было опустить руку и коснуться её. Холодная, быстрая, пахнущая тиной и весной.
– Да ты не боись, – сказал дед, ловко работая веслами. – Меня дядькой Колей кличут. Я тут тридцать лет лодки по весне гоняю. Ни одной души не утопил. Хотя однажды сам чуть не утоп, когда самогон пил, но это другая история.
Юля снова засмеялась. Ей было странно легко. Холодный ветер бил в лицо, брызги летели из-под весел, а она сидела в этой старой лодке, плыла по затопленной дороге и чувствовала себя… живой.
– А ты откуда такая? – спросил дядя Коля, разглядывая её с весёлым интересом. – Не местная, видно. Наши бабы в туфлях по такой грязи не ходят. Они умнее.
– Из города я, – ответила Юля. – А в Макарово у меня дом. Родительский.
– А-а-а, вон оно что! – Дядя Коля оживился. – Чей же? Я тут всех знаю.
– Родители мои – Петровы. Нина Ивановна и Сергей Петрович.
– А точно! Знаю, знаю! – перебил дядя Коля. – Помню таких. Хорошие люди были. Мать твоя всегда пирожками меня угощала, когда я в гости заходил. А отец – мужик серьёзный, молчаливый, но справедливый. Давно они не приезжали. Я думал, дом уж продали. Стоит пустой столько лет.
– Не продали, – тихо сказала Юля. – Я не дала.
– И правильно! – Дядя Коля крякнул. – Такие дома продавать – грех. Там место хорошее, на взгорке. Вода никогда не доходит. А вон, гляди, – он махнул веслом в сторону, – видишь?
Юля посмотрела. Справа от лодки, прямо из воды, торчала крыша сарая. На крыше сидел петух, растопырив крылья, и орал, задирая голову к небу.
– У дяди Паши сарай затопило, – пояснил дядя Коля. – Он теперь кур по чердакам собирает. А петух этот гордый – на крышу забрался и орёт, будто командует. Дядя Паша его снимать пробовал – не даётся. Вот так и живут. Вода уйдёт – тогда петух слезет.
Юля смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри разливается тепло. Петух на крыше затопленного сарая, орущий в небо, как будто он – последний защитник деревни. Дядя Коля в лодке с веслом. Вода, в которой отражаются дома. Это было так странно, так по-настоящему, что у неё защипало в глазах.
– А ты чего в такую рань приехала? – спросил дядя Коля, прищурившись. – Не сезон ведь. Обычно дачники летом наезжают. А тут май, вода, холодрыга.
Юля помолчала, подбирая слова.
– Отдохнуть, – сказала наконец. – От всего отдохнуть.
Дядя Коля посмотрел на неё внимательно, но ничего не спросил. Только кивнул:
– Ну, отдыхай. Тут место такое – отдыхательное. У нас знаешь, кто живёт? Кто от жизни бежит, кто жизнь ищет, а кто просто так. Всех принимаем. Даже ведьма своя имеется, людей лечит. Вот и ты не стесняйся, если чего надо – обращайся. Я тут главный по лодкам, по рыбе и вообще по хозяйству. Дядя Коля меня зовут. А тебя как?
– Юля.
– Красивое имя. Редкое теперь. А то всё Алисы да Миланы пошли. А ты – Юля. Хорошо.
Он помолчал, работая веслами, потом добавил:
– Ты это, если рыбки захочется или там крольчатинки, ты скажи. У меня и то, и другое есть. Кроликов развожу, на мясо да из шкурок шапки шью. А рыбу я сам ловлю. Своя, из энтой реки, вкусная. По весне, как разлив, из большой реки рыба заходит, обновляется. Так что заходи. Горожане за ценой не постоят, а я по-соседски, недорого возьму.
Юля улыбнулась:
– Спасибо, дядя Коля. Буду иметь в виду.
– И мужика тебе хорошего могу подыскать, – вдруг добавил он, хитро прищурившись. – Для такой красавицы найдутся.
Юля покраснела:
– Дядя Коля, я вообще-то замужем… – Юля запнулась, а потом добавила – была.
– Была – не считается. Была – это прошлое. А тут будущее строить надо. – Он подмигнул. – Ладно, не красней. Я ж так, к слову. А вдруг?
Лодка ткнулась носом в берег. Дядя Коля ловко выпрыгнул, протянул руку Юле. Она ступила на землю – твёрдую, мокрую, но настоящую.
– С тебя полтинник, – сказал дядя Коля. – Не велики деньги, а всё мне к пенсии копеечка.
Юля полезла в сумку, достала купюру. Дядя Коля покачал головой:
– Ой, богатая! Пятьсот даёшь? А сдачи нету. Ладно, рыбки тебе потом занесу, должок отдам.
Он спрятал деньги в карман, подмигнул:
– Если на тот берег понадобится – кричи. Я всегда тут. Или у бабки Ани спроси, она скажет, где меня найти. А это, кстати, она вон идёт!
Юля обернулась. По тропинке от домов к берегу спускалась невысокая полная женщина в резиновых сапогах, ватнике и с огромным ящиком рассады в руках. Ящик был явно тяжёлый – женщина пыхтела, останавливалась каждые несколько шагов.
– Баба Аня! – заорал дядя Коля. – Ты чо рассаду таскаешь, у тебя ж спина! Давай помогу!
– Не надо, Коля, я сама! – отмахнулась женщина, но лодочник уже подбежал, перехватил ящик.
– Куда тащить-то?
– Да к Васильевне на участок, она просила рассады подкинуть. Я ж знаю, у неё руки не доходят, а без рассады какой огород?
Дядя Коля потащил ящик куда-то в сторону, а баба Аня наконец выпрямилась, упёрла руки в боки и уставилась на Юлю.
Глаза у неё были цепкие, умные, но добрые. Морщинистое лицо, седые волосы, выбившиеся из-под платка, натруженные руки – всё в ней было такое родное, что у Юли перехватило горло.
– А это кто ж такая? – спросила баба Аня, вглядываясь. – Не признаю что-то. Из города?
– Я… – Юля запнулась. – Я Юля. Петрова. Дочь Нины Ивановны.
Баба Аня всплеснула руками:
– Юлька! Маленькая! Да ты чо, не узнала меня? Я ж тётя Аня, соседка ваша! Мы с матерью твоей всё детство с тобой вожжались, пока она на работе! Ты ещё маленькая была, лет пяти, я тебя с крыльца уронила, помнишь? Шишку набили, мать твоя тогда меня чуть не убила!
Юля смотрела на неё и вдруг вспомнила. Точно. Тётя Аня. Она жила через два дома, всегда пахла пирогами и землёй, и у неё были огромные подсолнухи, которые Юля обожала разглядывать.
– Тётя Аня! – выдохнула она и вдруг кинулась обниматься.
Баба Аня прижала её к своей мягкой груди, пахнущей помидорной рассадой, и погладила по голове:
– Юлька, Юлька… А я смотрю – идёт кто-то, вроде не наша, в туфлях этих дурацких, а лицо знакомое. А это, оказывается, Нинина дочка приехала! А ты чо так рано-то? Вода же кругом, холодно, грязно. Случилось чего?
– Случилось, – тихо сказала Юля. – Но я потом расскажу. Можно я просто пока здесь побуду?
Баба Аня посмотрела на неё, и в глазах у неё мелькнуло что-то такое, от чего Юле захотелось заплакать. Понимание. Без вопросов, без осуждения, просто понимание.
– Можно, дочка, можно, – сказала баба Аня. – Тут все приезжают, когда случается. И уезжают, когда оттает. Пойдём, провожу. Ты не помнишь, наверное, где твой дом-то?
– Помню, кажется…
– Ну, пойдём, пойдём. Я тебе по дороге всё расскажу. Кто умер, кто родился, кто запил, кто завязал. Ты ж ничего не знаешь.
Она взяла Юлю под руку, и они пошли по размокшей дороге вверх, к домам. Грязь хлюпала под ногами, набиралась в туфли, холодными пальцами щекотала ступни. Юля думала, что туфли эти теперь точно можно выкидывать, но почему-то ей было всё равно.
– Вот, гляди, – баба Аня махнула рукой налево. – Тут дядя Федя живёт. Он в прошлом году женился, ты представляешь? В семьдесят пять лет! На вдове из соседней деревни. Теперь они вместе огород городить будут. Вода, правда, к ним подступила, но они на второй этаж перебрались, ничего.
Юля смотрела на дома, на мокрые заборы, на кур, которые бродили прямо по дороге, и чувствовала, как внутри разжимается ещё одна пружина. Та, которая всю жизнь держала её в напряжении.
– А здесь, – баба Аня кивнула направо, – у бабы Маши крысы завелись. Она теперь с ними воюет. Говорит, они такие наглые, что из рук хлеб вырывают. Ты, если пойдёшь к ней, хлеб не доставай, а то утащат.
Юля засмеялась. Просто так, от того, как баба Аня рассказывала про крыс, будто про соседей.
– А тут, – баба Аня остановилась у калитки, – а тут твой дом. Помнишь?
Юля посмотрела. Старый, деревянный, с крыльцом, на котором она сидела маленькой, с яблонями в саду, которые уже начали цвести. Дом смотрел на неё окнами, как глазами, и ждал.
– Помню, – шепнула Юля.
Баба Аня похлопала её по плечу:
– Ну, иди, располагайся. Вечером зайду, проверю, как ты. Печь топить умеешь?
– Кажется, умею, – сказала Юля.
– Ну, учись. Тут жизнь простая, дочка. Земля, вода, небо. Ничего лишнего. – Баба Аня вздохнула. – Может, тебе это и надо.
Она развернулась и пошла обратно, шлёпая по грязи резиновыми сапогами. Юля смотрела ей вслед и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Не горькие. Светлые.
Она открыла калитку, вошла во двор. Грязь хлюпала под ногами, но почему-то хотелось разуться и пройтись босиком.
Калитка скрипнула и закрылась за спиной с таким звуком, будто сказала: «Ну, заходи, раз пришла». Юля постояла секунду, вслушиваясь в тишину. Тишина была такая, которую в городе не услышишь – там даже ночью гудит что-то, фонит, вибрирует. Здесь тишина была живая: в ней слышалось, как ветер шевелит листву, как где-то далеко лает собака, как поёт птица, у которой явно хорошее настроение.
Дом стоял перед ней – родной, с резными наличниками, которые отец выпиливал своими руками, когда они только купили эту дачу. Краска на них облупилась, кое-где отвалилась кусками, но узор сохранился – листья, ягоды, какие-то сказочные птицы. Юля помнила, как маленькой водила пальцем по этим завитушкам и придумывала истории про каждую птицу.
Крыльцо просело, ступеньки скрипели предательски. Юля поднялась, достала из сумки ключи, которые хранила все эти годы неизвестно зачем. Протянула руку к замку и замерла.
А вдруг там кто-то есть? Бомжи, подростки, просто чужие люди, которые обжили пустой дом?