Там, за линией горизонта есть только жизнь. Да еще какая! Все, что здесь – это просто туман. Все ложь. Все иллюзия. Поэтому я хочу тебе все рассказать. Хоть кто-то обо мне правду узнает…
Как хочу я правду слышать. Правду говорить, и чтобы тебе не смеялись в ответ. Грязью не опрыскали с вращающихся колес.
Знаешь, я все чаще и чаще думаю. Вот Богородица, что испытала она в тот момент, когда перед нею на кресте стоял ее сын?
Он пришел к нам, как живое слово. Как живое слово! А у нас веры нет. Он отдал годы на то, чтобы всех любить и он любил всех. А тут такое предательство…
Над ним все смеялись…
И вот стоит он на кресте, веревками привязанный, и вдруг как закричит – как гром прогремел: «Гвозди!»…
И вбили.
Не могли ослушаться, потому что глас Божий…
Испуская дух свой, он увидел маму свою: на коленях стояла, грязь по лицу размазала, волосы кровью склеены, потому что лицо расцарапала: ведь смотреть на это было невозможно!..
Так и лежала на мокрой земле, неподвижно. А по ней от страха бегали люди, потому что гром был… в грязь ее втоптали… и с грязью смешали…
Лежит она вся в крови, в грязи, у ног сына своего… который на кресте распятый…
А вечером уволокли ее, обезумевшую, домой…
С тех пор не много времени прошло. Капелька…
Каким видом искусства это изобразить?
Это же сам Бог к нам приходил!
Люди не верят мне. Я говорю им: " Это же правда было!» А они смотрят на меня стеклянными глазами… Тогда с кем же мог разговаривать Бог наш – Иисус Христос? Только с мамой своей? И с Магдалиной. Она была по левую руку – его половина. Как зеркало. Такое далеко, чем где-то изображено. Это мое предположение.
А знаете ли вы, сколько стоило то масло, которое принесла Магдалина, чтобы помазать ноги Христа? Она вытерла потом своими волосами его ноги, которые столько прошли в этих сандалиях…
Мне никто не верит. А вера – она и есть одухотворенная любовь к себе и к Богу. Если нет веры в то, что тебе говорят, ты теряешь детство – то есть ту самую веру. Помни про своего ребенка, который всегда в тебе жил. И пусть он живет. Лучше улыбаться, чем строить умное лицо, которого не бывает.
Я учила тебя улыбаться. Прости за назойливость, но давай еще раз попробуем повторить нашу волшебную улыбку – улыбку в глазах, моя хорошая. Плавно, без нажима: Правая рука в танцевальном па полагает персты на уста, чтобы их придержать. Затем улыбка окунается в сердце и только потом распаковываются уста. Не позволяй устам распаковаться до того, как улыбка окунется в сердце! Только тогда она будет в глазах! Как только проснулась, говоришь: «Я улыбаюсь в глазах, улыбка окунается в сердце». К этим словам очень важно относиться с уважением и любовью.
Занимайся творчеством, чтобы душа пела и радовалась.
Сотворчество с Богом, со Святым Духом – это истинное искусство. Тогда поднебесье передаст тебе гены Ангелов, то есть гениальность.
Создавай что-то доброе, душою принятое. Капелька за капелькой – создается стебелек, на котором будут веточки и листики. А потом и плоды. И будет новое приятное древо. Так и в творчестве. Бывает, что тоненький стебелек очень силен. Как у хмеля. Или повилики. Попробуй, разорви! А он все вьется и вьется. И на нем возрастает творческая сила.
Получай удовольствие от своей работы. Удовольствие – это хорошее слово. Его просто растворили.
Что бы ты не делала, делай это с улыбкой в сердце. Делай для души, для Бога, с молитвой. Забудь все, что было. Все оставь позади! В каждый предмет своей работы вкладывай душу. Очищенная душа приведет в движение твои руки. Готовая работа должна петь. Тогда ты остаешься в ней навсегда.
Давным-давно, когда я была в Каире, я встретила там уникального человека. Бедного точильщика ножей. Он точил ножи совсем за копейки, ему едва ли хватало на хлеб. Но как он их точил! Он точил их для Неба! Он вкладывал в работу свое сердце. К нему ходил весь город… До сих пор помню, как из под его кривых ножей летели искры.
Зависти много… Души заковались. Сердца захлопнулись. Глаза запакованы – не горят. Они вроде бы как открыты, но совершенно закрыты. В глазах радости нет. Она лишь отрепетированная.
Ложь, зависть и жадность. От этого задыхаешься. Врут с блеском гневным в глазах! Знаешь, какие коконы может создавать злость? А самое страшное знаешь что? Жадность! Поэтому прошу тебя, послушай историю мою. Я знаю – ты не предашь. И пожалуйста, поверь. Я попробую передать свет…
Аве отвела глаза в сторону и они начали наполняться слезами.
– И еще. Я прошу: выбирай, пожалуйста, Бога. Потому, что только он сможет помочь. Он есть то, что в сердце.
Мы сидели в ее маленьком домике, утопающем в кружеве лимонных роз. Он находился в пригороде Лондона. Нашим любимым местом в доме была кухня. Там всегда было тепло и очень уютно. Круглый дубовый стол был покрыт белой самотканой скатертью, вышитой вручную. В центре стола в персидской вазе стоял черный аконит – так изысканно прекрасен во всем своем ядовитом великолепии. Старинное окно было одето в штору из махрового бархата цвета чернослива – словно в черную рясу. Она насквозь пропиталась горько-пряным запахом шоколада и ванили. Но царствовал над всеми этими запахами – аромат горячего вишневого пунша. Аве подала мне фарфоровую чашечку:
– Этот пунш любила готовить моя бабушка. По особому рецепту. Я рада, что вдыхаю этот сладкий, дразнящий аромат вишни вместе с тобой, моя милая, добрая. Эти нектары так приятны мне по вкусу…
Меня воспитывала бабушка. Она учила меня делать реверансы: правильно вытянуть ножку, спиночку ровно держать: «Пяточка – носочек… Смотри на меняи улыбнись. Да только глазоньками… головушку на бочок… Да ты моя хорошая, да ты моя любимая…»
Бабушкин смех – колокольчик нежный! Столько слов, столько ласки. Мед разлит в душе. Меня напоили этой силой…
Аве достала маленькие ложечки, сделанные из перламутровой ракушки, с золотой, ювелирной работы ручкой.
– Это оставил мне мой род. Ложки с вензелями.
Мой род – царственный.
Эти руки меня нянчили. Они меня баюкали, сказки рассказывали…
Аве подошла к окну и открыла шторы, чтобы видеть сад, в котором играли ее собаки. Затем она снова села за стол.
– Я была тогда на острове Цейлон…
Аве начала свой рассказ очень тихо. Она смотрела не на меня, а куда-то в сторону. Как будто в какой-то воображаемый экран, где оживало ее таинственное былое. Словно открылась завеса времени и она увидела там себя.
– В биологической экспедиции…
Ах, Джоконда! Что это за остров! Это остров сокровищ! Как найти слова, чтобы передать тебе то состояние… Представь, что ты попала в огромный зеленый камень – колумбийский бархатный изумруд и живешь в этом камне…
На острове находилась моя закрытая лаборатория. Время от времени я ставила там опыты. Я называла ее своей кельей. Я привыкла работать в изоляции. Кругом должна царить тишина Храма. Мне нравилось это обречение на одиночество. Я всегда в себе. Чаще всего – в себе. Поэтому я отправилась на Цейлон. Там, на острове, я исполняла обряды. Монастырские правила. Они переданы мне по роду. Для этого я использую природу. Я должна была уйти в грот: в свой грот. Уйти в себя, чтобы познать себя.
Именно тогда я почувствовала, что пришло время хоть как-то в себе разобраться и хоть как-то начать понимать себя. Вспомнить себя. Надо об этом писать, думать. Говорить о себе. Но у нас же запрет: «Почему ты все о себе да о себе»… А о ком же? О ком же?
Я всегда общаюсь с человеком, который дороже мне всех на свете. И это есть я сама!
Мне жаль… Правда жаль… Совершенно не хотят себя найти… раскопать… Однако у них много сил и есть время на то, чтобы проверять меня. Прямо сосредоточились. Они только притворяются, что брезгливые. А сами любят копаться в чужом белье: где-то что-то потрогали, где-то что-то понюхали, где-то что-то отлили… Прости, пожалуйста, за это выражение, язык настолько опорочен…
Лезут, засовываются, в окна заглядывают – издалека: я думаю, уже бинокли купили – следят. У них ухо становится, как гармошка – оно вытягивается, растягивается. Ночью выходишь – стараются увидеть, почувствовать: куда пошла, когда пришла… А в уме ли она? А вдруг она… Вот интересно!
А в уме ли вы?
Зачем я вам? Наблюдайте за собой! Вам это пригодится…
Ленивые очень. Ленивые… Им хочется лежать. Им это нравиться. Вроде как роскошь любят. А что такое роскошь? Арабская сказка? На подушках валяешься, вкушаешь сладкие дыни, кожурки тут же валяются. Там много валяний. Там только и хотели, что валяться на подушках. Туда- сюда… Засыпать, тут же вставать, идти в душ, опять дыня… Но их утонченность – это запутанность. В арабской вязи можно завязнуть…