Маньчжурский гамбит. Книга седьмая
Кстати про Марусю. Первым, кто бросился нам навстречу, был Еремей. Он птицей пролетел расстояние от конторы до пролётки, хотя «лететь» там было не особо много. Возница обхватил кобылу за шею и что-то принялся ей нашёптывать в ухо. При этом он умудрялся бросать на Гастона раздражённые недовольные взгляды.
Разлуку с любимой лошадью Еремей пережил тяжело, как и тот факт, что она несколько часов провела в чужих руках.
Помимо Ерёмы были ещё встречающие. Я бы сказал, целая делегация.
Впереди стоял Корф. Барон был при полном параде, в шинели – он с шести утра ждал моего возвращения и, похоже, весь извёлся за это время. Увидев его сиятельство в целости и сохранности, Владимир Николаевич с облегчением выдохнул и посветлел лицом.
Ему объяснять ничего не пришлось. В частности, появление отряда семёновцев. На такой поворот он, конечно, не рассчитывал, однако был одним из немногих, кто знал, куда отправился князь. Стоило ему увидеть казаков, сразу всё понял.
Рядом с бароном прыгал Осеев. Реально прыгал, на одной ноге. Вторая нога была занята тем, что Алексей упорно пытался попасть ею в сапог. Инженер выскочил из барака в чём был, спросонья. Одевался на ходу, обувался, походу, так же.
Дальше стоял Селиванов в распахнутом полушубке, Шаховская, несколько караульных и бабка Арина с половником в руках. Она, пожалуй, выглядела воинственнее прочих. Вид у нашей кухарки был боевой, лицо решительное.
На крыльце конторы замерла Дарья. В руках она держала ведро, из которого сиротливо свисала тряпка. Сегодня очередь Дарьи мыть полы. За этим занятием её, видимо, и застал сигнал тревоги.
Ещё чуть в стороне топтались пятеро мужиков из рабочей бригады Селиванова. У каждого наблюдался какой-то рабочий инструмент. У кого топор, у кого лопата. То есть эти тоже собрались биться за родную лесопилку.
А в самом центре замер Тимоха. К нему я, по сути, и подкатил на санях.
Вахмистр широко расставил ноги, скрестил руки на груди и смотрел на меня таким взглядом, каким на ученика смотрит учитель. Типа – видали? Мой пацан! Тимофей сейчас искренне и от всей души мною гордился. Тем, что я вернулся, что у меня всё получилось, что не только сам приехал, но и целый отряд с собой привёл. Казак быстрее остальных, даже быстрее Корфа понял, что отряд этот действительно мой. Потому как Тимохе вся казачья история известна лучше, чем прочим. Он наверняка знает – полсотни семёновцев просто так не попёрлись бы за князем.
Рядом с вахмистром подпрыгивал на месте и тихо ругался Лебедев. Так понимаю, Сергей Петрович тщетно пытался догнать пластуна, чтобы вернуть его в медчасть. Догнать получилось, а вот с возвращением – хрен там.
Первым подал голос Селиванов.
– Ваше сиятельство, – растерянно произнёс он, оглядывая толпу семёновцев и коней. – Это что ж у нас за гости такие? А как же ж… А чего без предупреждения?
Управляющий сделал два шага вперёд, снова окинул взглядом колонну, потом подался в мою сторону и громким шёпотом спросил:
– Чем мы их кормить-то сейчас будем?
Пётр Иванович в своём репертуаре. Другой бы спросил, откуда взялись, кто такие и не зарежут ли нас ночью. Этот сразу перешёл к сути.
– Это не гости, Пётр, – «успокоил» я управляющего. – Это наш боевой отряд.
Селиванов моргнул, размашисто перекрестился. То ли от восторга, то ли надеясь проснуться. Вдруг это только кошмарный сон.
Я отвлёкся от страданий Селиванова, повернулся к барону.
– Ваше превосходительство, – произнёс с улыбкой. – Принимайте пополнение.
Корф выпрямился, расправил плечи. Даже помолодел как-то, честное слово. Оглядел семёновцев слева направо. Медленно, не торопясь. С высказываниями пока не торопился, изучал, с чем предстоит работать. Вернее, с кем.
Внезапно из того десятка, который выстроился возле бани, раздался громкий, удивлённый голос:
– Владимир Николаевич?! Ваше превосходительство?
Барон прищурился, пытаясь понять, кто его позвал.
От десятка отделился пожилой казак с седыми усами. Шёл он быстро, на ходу стягивая папаху. Конкретно к Корфу.
Не дойдя трёх шагов, остановился. Вытянулся. Папаху прижал к бедру, каблуки сдвинул. И доложил, как положено:
– Ваше превосходительство. Младший урядник Мокеев. Пятая сотня, в двенадцатом году под вашим началом служил.
– Мокеев, – задумчиво повторил Корф. – Мокеев…
Он нахмурился, что-то соображая, а потом лицо барона буквально озарилось радостью.
– Ну как же! Помню! Мокеев Иван… Иван Гаврилович!
– Так точно! – обрадовался казак.
– Лагеря под Читой, двенадцатый год. Смотр в августе. – Владимир Николаевич шагнул вперёд. – У тебя на джигитовке подпруга лопнула. Прямо на карьере. Другой бы стянул повод и сошёл, а ты седло коленями зажал и упражнение до конца доделал. Я тебе тогда рубль серебром дал.
Мокеев расплылся в улыбке. Его пышные седые усы поехали в стороны.
– Дали, ваше превосходительство. Дали рубль. А ещё сказали: ежели за амуницией смотреть не буду, вы этот рубль мне… – Семёновец покосился на Арину, смущённо кхекнул. – При барышне не могу сказать, куда обещали рубль тот засунуть.
Наша кухарка, услышав, что её назвали барышней, зарделась как маков цвет. Принялась поправлять платок, повязанный на голову, одёрнула ватник. Я чуть не расхохотался, честное слово. Не потому, что Арина выглядела смешно, просто я её прежде в таком амплуа никогда не видел. Это же бабка Арина! Нянька Никиты! Наш «шеф-повар»!
Корф шагнул вперёд прямо к казаку, стянул перчатку, сунул её в карман шинели и протянул руку. Не по-начальственному, а как равный равному. Такое, пожалуй, только в эмиграции и возможно. Когда на чужбине встречаются генерал и обычный казак. Осколки рухнувшей империи.
– Здравствуй, братец, – сердечно высказался барон.
– Здравия желаю, ваше превосходительство, – кивнул Мокеев, а потом осторожно обеими ладонями схватил руку Владимира Николаевича и несколько раз тряхнул её.
Ясное дело, сейчас первый момент неожиданности пройдёт, ностальгия отступит, и Корф снова станет бароном, начальником моей службы безопасности. Но сейчас он был обычным человеком, увидевшим сослуживца. У него даже в глазах что-то подозрительно блеснуло.
Когда рукопожатие закончилось, Корф спросил:
– А из наших кто ещё здесь?
Мокеев помолчал. Было видно, что ответ ему даётся с трудом. Потом всё же заговорил:
– Из пятой сотни, ваше превосходительство, я один. Есаул Гнездилов под Верхнеудинском погиб, в девятнадцатом. Сотник Панкратов… тоже. Тарасенко тифом сгорел в эшелоне, сам его выносил. О многих давно не слыхал. Но большинство померли. Кто где. – Урядник повёл плечом. – Я, почитай, последний.
Корф опустил голову, выдержал положенную паузу, молча прощаясь с теми, кто ушёл насовсем, потом посмотрел на семёновца:
– Урядник Мокеев.
– Я! – казак снова вытянулся.
– Жду ко мне в контору через час. Вместе с вашим старшим. Будем смотреть, что у нас с людьми, с оружием, и решать насчёт будущей службы.
– Слушаюсь, ваше превосходительство.
Мокеев нахлобучил папаху, развернулся и пошёл к своим.
Пока Корф разговаривал со старым знакомцем, Никифоров тоже времени даром не терял. Он сразу подгрёб к Тимофею. Тут обошлось без трогательных моментов. Эти просто постояли, посмотрели друг на друга, а затем молча обнялись.
Дверь конторы скрипнула, на крыльце появилась взволнованная Шаховская. Вышла, остановилась рядом с Дарьей. Княгиня явно наблюдала за происходящим из окна офиса и теперь решила присоединиться. Я заметил, что из бараков тоже выглядывают люди. Пока ещё осторожно, не до конца понимая, как реагировать на происходящее.
И только один человек был откровенно счастлив. Это Дарья. Она поставила ведро на ступеньку и приняла такую позу, будто её сейчас будут писать маслом.
Полсотни статных мужиков, военных, пусть даже пока немного общипанных, – для нашей знойной красавицы это событие уровня гастролей европейского цирка. Она у нас спит и видит, как бы найти себе достойного, а главное знатного мужа.
Я на её заигрывания внимания так и не обратил. Корф женат, да и возраст у него уже почтенный. Тимофея Дарья побаивается. Селиванов вроде при должности, но у него двое детей. А тут целая толпа семёновцев, среди которых всякие урядники. Хоть старшие, хоть младшие. Осталось только определиться, кто достоин её большой и чистой любви.
Дарья глубоко вздохнула, обвела двор сияющими глазами и уже открыла рот, чтобы что-нибудь пропеть.
Не успела.
Шаховская, стоявшая рядом, молча ткнула её локтем в бок. Не по-княжески ткнула, а как обычная тётка, которой смертельно надоело разгульное поведение нерадивой дочери.
– Уймись, – коротко сказала Вера Николаевна.
Дарья охнула, схватилась за бок и с большой обидой посмотрела на княгиню. Однако стрелять глазками перестала и пыл поумерила. Правда, уверен, это ненадолго.
Селиванов тем временем подобрался ко мне вплотную. Наклонился и заговорил громким шёпотом, каким обычно сообщают, что в доме покойник.
– Ваше сиятельство. Тут ведь какое дело. Их же полсотни. У нас два барака, и оба под завязку, ни единого места свободного. Стало быть, третий барак нужен. Строить надо. Прямо сейчас надо, а земля мёрзлая…
– Пётр…
– …и лесу уйдёт немерено, и печи класть, а печника где я вам возьму…
– Пётр Иванович, – я слез с саней, встал перед управляющим и крепко взял его за плечо. – Не суетись. Сейчас сядем и всё прикинем. Дай хоть дух перевести.
Глава 3
Через полчаса в офисе собрался мой «штаб».
Селиванов со своими амбарными книгами, Шаховская, Корф, Никифоров и Осеев, который к тому времени наконец выглядел опрятно, был обут в оба сапога.
Тимофея я честно пытался запихнуть в медчасть, но он туда запихиваться не пожелал. Увязался со мной на совещание.
– Начинаем с жилья, – объявил я, занимая своё место за столом. – Пётр Иванович, докладывай.
Управляющий раскрыл книгу, зачем-то послюнявил карандаш и сразу приступил к отчёту, который выглядел как драматическое выступление.
– Значит, так, ваше сиятельство. Бараков у нас два. В каждом нары в два яруса вдоль обеих стен. Мест по сто будет, ежели в притирку, и это я уже с натяжкой говорю. Народу двести душ ровно. Стало быть, все места заняты, свободных нет ни единого. Вот и весь доклад.
– Считай дальше. Сколько у нас женщин, детей и семейных, а сколько холостых мужиков.
Селиванов засопел и полез в книги. Шаховская молча пододвинула к себе второй том бесконечных «сочинений» Петра и начала листать с конца – у неё свой учёт, по семьям, он в некоторых вопросах точнее.
Возились они минут пятнадцать, переговариваясь вполголоса. Один раз крепко поспорили из-за вдовы Прасковьи, которую Пётр считал за одинокую, а княгиня за семейную, поскольку при ней двое племянников.
– Сто девятнадцать, – объявил наконец управляющий. – Бабы, дети, старики и все семейные, вместе взятые. Мужиков холостых и бобылей – восемьдесят один. Итого две сотни.
– Отлично, – кивнул я. – Тогда так. Первый барак целиком отдаём женщинам, детям и семейным. Второй барак будет полностью мужской.
Пётр моргнул, зашевелил губами. Принялся заново подсчитывать:
– Восемьдесят один наш да пятьдесят два казака… Это ж сто тридцать три, ваше сиятельство. А мест сто.
– Значит, тридцати трем не хватит… – задумчиво протянул я. – Ну хорошо, поступим следующим образом. Есть ещё медчасть. Две комнаты оставьте под палаты, перевязочную и операционную не трогать. Далее, мастерская Шэня и его спальня остаются. А из остального пространства делаем жилые помещения.
– Павел Александрович! Это же лазарет! – вытаращился на меня Селиванов.
– Это пакгауз, в котором расположен лазарет, – поправил я. – Причём лазарет на одного лежачего больного, который, между прочим, вопреки всем предписаниям доктора каждый день бегает по двору и орёт на караульных.
Тимофей, который пристроился у печки, крякнул, но благоразумно промолчал.
– А если завтра десять раненых? – не сдавался Селиванов.
– Тогда и решим, – категорично заявил я. – У нас тридцать три человека могут остаться под открытым небом. Селим туда наших, не казаков.
– А отчего же не казаков? – искренне удивился управляющий.
– Оттого, что отряд надо держать вместе, а не растаскивать по углам. Владимир Николаевич подтвердит.
– Подтверждаю, – отозвался Корф. – Разбросанные по территории люди – это не отряд, а полсотни отдельных людей. Ночная тревога, и я их полчаса собирать буду.
Управляющий хмыкнул и застрочил карандашом.
– И вот ещё что, – добавил я. – Комнату Манью под жильё не отдавать.
Пётр поднял голову.
– Так она ж пустая, ваше сиятельство. Там аккурат ещё двое встанут, а то и трое, ежели нары в два яруса.
Я поманил управляющего пальцем. Он подался вперёд.
– Ты, Пётр Иваныч, по-моему, забыл, для чего нам служит та комната. Она под склад приготовлена.
В офисе, помимо тех, кто знает о лазе и подземном ходе, присутствовали ещё Шаховская и Никифоров, говорить открыто я не мог.
Селиванов моргнул. Потом до него дошло, и он весьма заметно поменялся в лице.
– Понял, ваше сиятельство, – кивнул управляющий. – Тогда мы из той комнаты аккурат склад и сделаем, как планировали. Перенесём все медицинские принадлежности в неё. Как раз место внизу освободится.
Он выпрямился, записал что-то в книгу с самым безмятежным видом.
– Дальше, – продолжил я. – В мужском бараке пусть поставят третий ярус нар вдоль одной стены. Леса у нас навалом, плотников хватает.
Селиванов задумался.
– Разумно, ваше сиятельство, только потолок там низкий. На третьем ярусе сидеть не выйдет, разве лёжа.
– Лёжа и надо. Они там спать будут, а не в преферанс играть. Сколько времени уйдет на все перестройки, переселения и обустройство?
– В два дня уложимся, Павел Александрович, – отрапортовался Петр.
– Не устраивает, – категорично отрезал я, – Все должно быть готово сегодня к вечеру. Где ты прикажешь людям спать эти два дня? Возле лошадей стоя?
Пётр посмотрел на меня как на деспота и ирода, открыл рот, собираясь что-то возразить, но по моему взгляду понял – не стоит. В итоге просто молча кивнул и сделал очередную пометку.
– Печей хватит на сто тридцать душ? – подал голос Корф.
– Печей-то хватит. – Управляющий тяжело вздохнул. – Дров не хватит. Вы поймите, это ж не только нары. Это полторы сотни пудов хлеба в месяц сверху. Крупа. Сало. Чай. Мыло. Бельё исподнее. Портянки. И тулупы! Вы им новую одёжу обещали?
– Естественно, – подтвердил я.
– Пятьдесят два тулупа! – Пётр аж привстал. – Да где ж я их возьму разом? Вся Пристань лапки кверху задерёт от такого заказа!
– Значит, брать будем не разом, а по частям и у разных людей. – Я посмотрел на Шаховскую. – Вера Николаевна, у вас в общинном запасе что-нибудь осталось?
Княгиня чуть склонила голову, подумала, затем ответила:
– Осталось. Немного, но на первое время хватит. Сегодня выдам всем чистое бельё и рубахи. Тулупы… – она помолчала. – Тулупов у меня восемь будет.
– Восемь так восемь, – согласился я. – Пётр, остальное закупаешь.
Управляющий записал и на всякий случай ещё раз тяжело вздохнул. Для порядку.
Тут в разговор вступила Шаховская.
– Павел Александрович. У меня забота другая, не про тулупы.
– Слушаю.
– Полсотни здоровых мужчин, которые женщину вблизи не видели давно. У нас в общине порядка двадцати незамужних девиц. Вдовых особ не считаю. Поэтому предлагаю следующее. Первое: бабий барак – женская территория. Мужчине туда хода нет ни под каким предлогом, будь он хоть трижды казак. Второе: после отбоя во дворе никого, кроме караула. Третье, и самое главное. За всякую обиду девице спрашивать не с девицы, как это обыкновенно водится, а с мужика. Строго и при всех. И ещё…
Княгиня нахмурилась, помялась, потом всё же продолжила:
– Я знаю, что у вас в городе имеются договорённости с некоторой… как бы это сказать… дамой. По поводу отдыха для наших мужчин. Так вы отправьте их что ли без очереди, казаков. Пусть пар спустят. По возможности прямо завтра.
Я с уважением посмотрел на Веру Николаевну. Нет, ну что же за фантастическая женщина. Будь я постарше, непременно на ней женился бы.
Она, будучи дворянкой, открыто мне сейчас посоветовала отправить семёновцев в бордель мадам Розы, с которой у нас и правда договор. Парни с лесопилки наведываются к продажным женщинам раз в две недели, оплачиваю это всё я по корпоративному счёту.
Никифоров, до сих пор молчавший, вдруг подал голос:
– Дозвольте, ваше сиятельство.
– Говори, – разрешил я.
– Со своих за любое непотребство всегда спрошу. – Урядник посмотрел на Шаховскую. – И спрошу так, что второй раз никому не захочется. Токма и ко мне просьба будет, госпожа княгиня. У вас девицы есть весёлые. Одна вон с крыльца такими глазами по двору стреляла, что у половина отряда шапки поправлять кинулась. Тут ведь как ни спрашивай, ежели с двух сторон охота, оно всё одно случится.
Шаховская помолчала. Потом кивнула.
– Справедливо. С девицами поговорю я. С этой конкретной – отдельно.
Мне на секунду даже стало жаль Дарью.
– Владимир Николаевич, – я обернулся к Корфу. – С этим закончили. Теперь лошади. Что нужно, чтобы тридцать пять голов хорошо себя чувствовали?
Никифоров подобрался. Разговор о конях – это, как выяснилось, для него главное. Про людей он слушал молча и вопросов не задавал, а тут сразу подался вперёд. Ждал, что скажет Корф.
Барон начал загибать пальцы:
– Перво-наперво крыша и три стены. Открытой ставить надо на полдень, чтоб ветер с реки в спину не бил. Пол хоть какой, лишь бы не голая земля. Доски да опилок сверху. Коновязь. Кормушки, по числу голов. Дальше сено, ваше сиятельство. Много сена. На тридцать пять голов до весны – возов сорок, если не жадничать. Овёс. Соль. Скребницы, попоны, подковы. И кузнец нужен, потому как половина коней, уверен, перекована бог знает когда.
Владимир Николаевич подумал, соображая, всё ли перечислил, потом добавил:
– И самое главное – кормить их сразу досыта нельзя. Они голодали. Дай нынче овса вволю – половина к утру ляжет. Неделю надо подымать помалу, сенцом да тёплым пойлом. Место под конюшню предлагаю определить за баней. Там ровно и от ветра закрыто…
Селиванов в этом месте бароновской речи издал характерный стон. Я сразу понял, на что он среагировал.
– Владимир Николаевич, за баней теперь парники.
– Ах ты ж… – Корф осёкся, виновато посмотрел на управляющего. – Верно. Парники. Тогда вдоль восточного забора, за цехом, – предложил бодро. – Только там штабеля горбыля лежат, саженей на двадцать. Ну это мы уберём.
Осеев, который до этого сидел молча, вклинился в обсуждение:
– Ваше сиятельство, – обратился он. – Вы сказали, надо всё сделать за день. Но с лошадьми можем не успеть. Тридцать пять голов, это навес шагов на сорок в длину. Столбы вкапывать надо, а земля мёрзлая.
Я подумал немного, потом ответил:
– А ты не вкапывай.
Инженер удивлённо приподнял брови. Он-то не знает, что князь его когда-то давно сам был инженером.
– Ставь на лежни, – пояснил я. – Кладёшь на землю продольные брусья, к ним крепишь стойки укосинами. Как времянку. Простоит до весны, а весной переделаем по-человечески.
Алексей на секунду завис, осмысляя моё предложение. Было заметно, что он удивлён. Потом кивнул:
– Точно, Павел Александрович. Так быстрее. За день управимся.
Дальше пошло по мелочи, но этой мелочи оказалось на добрый час.
Договорились, что казаков первым делом отведут в баню в три захода, потому что все разом не влезут. Шаховская выдаёт чистое бельё. Драные шинели и бекеши складывают за баней. Пётр Иванович попросил не жечь, сказал, надо перебрать, авось на ветошь сгодится.
Кормить решили сразу после бани. Арина уже потребовала себе в помощь ещё шесть женщин и объявила, чтоб ближайшие пару часов под ногами никто не мешался. Потом осмотр у Лебедева, надо проверить, кто в каком состоянии. Двух больных, которые приехали на розвальнях, сразу после помывки и еды отправить в палату.
Последним пунктом остался договор о найме. Я сказал Никифорову, что завтра он будет готов отдельно для каждого. Только попросил список имён с полными данными, год рождения, звание, место рождения. Настраивался к этому делу подключить стряпчего Соломона, который составлял договор с Ковальским.
Тут же написал Блауну записку.
Мол, уважаемый Соломон Маркович, требуется договор о найме на службу для охраны предприятия, с указанием жалованья, довольствия, порядка расчёта и оснований для расторжения. Прошу поручить вашему стряпчему. Форму отдаю на его усмотрение, но нужна такая, чтобы бумага выглядела как обычный найм рабочих. Готовые пятьдесят два экземпляра прошу прислать завтра к утру.
Запечатал письмо, отдал Селиванову, чтобы тот отправил Еремея. Потом представил лицо Соломона, когда он прочтёт количество экземпляров, и тихо рассмеялся. Думаю, сегодня же к вечеру можно ждать старого еврея в гости. Он не преминет сунуть свой нос на лесопилку, чтобы выяснить – какого чёрта тут у князя происходит.
Наконец совещание закончилось. Селиванов схватил свои книги и понёсся во двор искать Ерёму. Осеев за ним. Никифоров вышел вместе с Корфом, и я слышал, как барон в дверях уже начал что-то втолковывать уряднику про смены и посты.
А вот Тимофей уходить не собирался.
Я пошёл на улицу, он за мной. Там нас попытался подловить Лебедев, чтобы вернуть-таки нерадивого пациента назад в койку, но вахмистр аккуратно взял доктора за плечи и натурально отставил его в сторону, чтобы не мешался на дороге.
– Павел Саныч, – бубнил Тимоха, топая за мной следом.
Хотя я, в общем-то, просто вышел во двор глянуть, что там происходит.
– Что?
– Дык это… – Казак ускорил шаг, пристроился рядом. – Вы бы рассказали, как оно там вышло-то.
– Позже, Тимофей.
– А есаул чего? Сам сознался али припирали?
– Позже.
– А японцы у ворот? Вас как выпустили-то? – Пластун обошёл меня, встал передо мной, загораживая дорогу.
– Тимоха.
– Я ж не любопытства ради, ваше сиятельство, – обиделся вахмистр. – Я ж по делу. Мне надобно знать, как оно у вас там вышло, чтоб в другой раз…
– В другой раз ты уже со мной будешь. А в твоей компании мне плевать на всех с высокой колокольни.
Тимофей сначала расплылся довольной улыбкой, но тут же насупился.
– Это вы мне, ваше сиятельство, зубы заговариваете. Чтобы не рассказывать.
– Это я тебе приказываю вернуться в медчасть и слушаться доктора. Вечером, обещаю, сяду и расскажу от начала до конца.
– Вечером вы к поляку поедете, – мрачно сообщил мне Тимофей.
Осведомлённость у этого человека, конечно, феноменальная.
– Хорошо. Значит, завтра, – пришлось поправиться.
Вахмистр пожевал ус, крякнул и потопал через двор. Правда, не в медчасть, а совершенно в другую сторону. К бане, где как раз толклись казаки в ожидании первого захода.
Логика была простая. Раз князь не рассказывает, значит, расскажут другие.
Через полчаса мне довелось услышать финал этого рассказа.
Возле поленницы стояли человек десять семёновцев, а в середине – тот самый детина, что орал в бараке про четвёртый разъезд. Он размахивал руками перед Тимохиным лицом, и голос у него был как у дьякона на Пасху.
– …и вот, значится, стоит он посередь двора. В тулупишке драном, в валенках. А супротив него семеро с винтовками, и все на него смотрят. И говорит он тому япошке…
– Погоди, – перебил вахмистр. – А винтовки-то в него уже наставлены были?
– Наставлены! Аккурат в грудь! А он и глазом не моргнул. Говорит: любезный, а ты уверен, что твои с моими казаками сдюжат? Вот прям так и сказал – с моими казаками!
Я посмеялся и пошёл опять в контору. Мне нужен был Корф. Разыскал его в офисе.
Барон сразу понял, что от него требуется. Подошёл к полкам, на которых лежали книги, вытащил из одной все те бумаги, что я оставил ему перед уходом. И дарственную на Тимоху, и список распоряжений, и указания, кому при какой должности оставаться.
– Он не в курсе? – спросил Владимира Николаевича, под «он» подразумевая, естественно, вахмистра.
– Никак нет. Специально убрал до поры до времени, – ответил Корф. – Верил, что всё сложится хорошо.
Я взял бумаги обеими руками и разорвал их пополам. Потом ещё раз. И ещё, пока не осталась горсть мелких клочков. Сгрёб их со стола в печку, с минуту смотрел, как они занимаются.
Всё. Это было последнее из насущных, требующих немедленного участия дел.
Дальше я наконец занялся собой, и, честно говоря, давно пора было.
Отправился в помывочную. Первая партия казаков заняла баню, поэтому воспользовался душевой. Отмывался долго и остервенело, потому что креозот, оказывается, въедается в кожу не хуже угольной пыли. Волосы пропахли насквозь, а тулуп, в котором я изображал возчика Иванова, вообще было проще сжечь.