Маньчжурский гамбит. Книга седьмая

Соломон Маркович выбирался из экипажа долго и обстоятельно, как человек, который твёрдо знает – его подождут. Сначала появилась трость, потом каракулевый воротник и шляпа, затем остальная часть господина Блауна.

Мой партнёр потоптался на месте, поправил шарф и только после этого поднял голову.

Как раз в эту минуту вдоль забора протащили здоровенное бревно. Тащили его восемь человек, все восемь – семёновцы.

Соломон покрутил головой. Оценил обстановку. И лошадей, и толпу работающего народа, и даже кузнеца. При этом губы ростовщика беззвучно шевелились. Он словно подсчитывал что-то.

Я спустился с крыльца, пошёл навстречу.

– Соломон Маркович! Какая радость. Не ждал вас сегодня.

Лукавил, конечно. Ждал, ещё как.

– Ой, не надо мне радости, князь, – отозвался ростовщик, не глядя в мою сторону. Он всё ещё наблюдал за казаками, – И не надо мне «не ждал». Вы меня ждали, потому что являетесь умным человеком, даже несмотря на недостаток в виде молодости. Как только отправили ко мне Еремея с письмом, уверен, сразу и начали ждать.

Я вежливо улыбнулся гостю, попутно соображая, как поступить. Приглашать Блауна на чаепития времени нет совсем. Опоздаю к Ковальскому. Это первая проблема. Вторая – поляк сказал приезжать без ростовщика. Но знает ли сам ростовщик, что его партнёра пригласили на встречу коммерсантов одного? И третья – обидится ли Соломон на такое пренебрежение к его персоне? Так-то с Ковальским меня свёл именно он.

Блаун наконец повернулся ко мне. Оглядел с ног до головы. Задержал взгляд на галстуке, который виднелся из-под распахнутой шубы, и в глазах старого лиса мелькнуло понимание. Он догадался, что его визит слегка не к месту, но совершенно от этого не смутился. Сделал вид, будто менее сообразителен, чем принято считать.

– Павел Александрович, – начал он проникновенно. – Я старый человек. Полчаса трясся в этой пролётке по морозу, отбил себе всё, что у меня ещё оставалось целого, и приехал к вам. Позвольте сказать сразу, чтобы потом не портить хорошую беседу.

Я открыл рот, собираясь признаться Блауну, что мне вроде как некогда, но он даже не стал слушать. Тут же заговорил опять, не дождавшись моего ответа.

– Так вот, князь. Весь Харбин с обеда обсуждает одну новость. И эта новость касается вас. Даже не так. Не одна новость. Их несколько. – Соломон поднял указательный палец в вязаной перчатке. – Первая: князь Арсеньев увёл у японцев целый отряд семеновцев прямо из-под носа. Замечательная новость. Приятная. Я её сам сегодня пересказал два раза и один раз получил за это рюмку коньяка.

Блаун к указательному пальцу добавил безымянный.

– Вторая: князь Арсеньев собирает войско. Эта новость мне нравится меньше, но с ней ещё можно жить. Пусть говорят. Князь у нас молодой, горячий, кровь играет.

Он сделал паузу.

– А третья, Павел Александрович, вам не понравится совсем. Люди спрашивают друг у друга: полсотни сабель – это, конечно, прекрасно. Но с кем наш дорогой Арсеньев собирается воевать? Куда он направит эти сабли?

Ростовщик замолчал и пристально посмотрел мне в глаза.

– Что вы отвечаете? – невозмутимо поинтересовался я.

– Отвечаю? – Соломон искренне изумился. – Совершенно ничего. Потому что мой партнёр не счёл нужным заранее предупредить старого Соломона о таких переменах в своей жизни. Что я могу ответить? Развожу руками и делаю лицо человека, который знает больше, чем говорит. Вы понимаете, что натворили, князь?

– Нанял охрану на предприятие.

– Ой, вэй… – Блаун всплеснул руками. – Ну что за святая детская наивность. Вы наняли кавалерию. И это совсем другая история.

– Да, но в договоре будет указано, что я нанял пятьдесят два сторожа.

– Князь. – Соломон прикрыл глаза и потёр переносицу. – Сторож – это какой-нибудь Афанасий с колотушкой. Он ходит вокруг склада и в полночь бьёт в железку, чтобы воры знали, куда не надо лезть. У сторожа нет лошади и шашки. Сторож не строится в две шеренги и не разъезжает по Маньчжурии колонной под песню, чтобы весь Харбин на это смотрел с открытым ртом.

– Про песню откуда знаете?

– Мне рассказали трое. Причём все трое клялись, что видели лично.

Я не удержался. Хмыкнул и покачал головой.

Замечательно. Через неделю выяснится, что князь Арсеньев и уже две сотни казаков шли под знамёнами с оркестром.

Потом вздохнул, взял Соломона под локоть и всё-таки повёл его к крыльцу. Стоять посреди двора и обсуждать это при моих людях не хотелось совершенно.

Мы дошли до ступеней, я остановился, развернул ростовщика к себе.

– Соломон Маркович, простите великодушно, но долгой беседы у нас с вами не выйдет. Мне нужно уезжать. Прямо сейчас.

Старый лис прищурился, чмокнул губами:

– Позвольте поинтересоваться, Павел Александрович, куда это вы собрались при полном параде на ночь глядя? особенно в таких ботинках. Их блеск слепит даже в темноте.

Врать не имелось ни малейшего желания. Точнее, так было бы проще всего.

По большому счету, могу сказать – дела, поставщики, до утра буду занят. Только Блаун всё равно выяснит правду. Я его знаю. Уже к утру он будет владеть информацией, куда именно ездил князь Арсеньев и по какой нужде. Тогда мелкая ложь превратится в большую, а это для общего дела и для дружбы очень плохо.

– К Ковальскому, – сказал я. – Меня пригласили на ужин с коммерсантами.

Соломон сунул руку в карман пальто, достал часы. Щёлкнул крышкой, посмотрел на циферблат, потом закрыл и принялся перебирать пальцами звенья цепочки. Одно за другим, не торопясь.

– Хорошее дело, – произнёс он после паузы. – Ужин – это прекрасно. Люди должны кушать.

– Соломон Маркович.

– Что «Соломон Маркович»? Я разве сказал плохое слово? Я сказал – прекрасно.

Обиделся. Причём обиделся так, как умеют обижаться только очень умные люди – с достоинством и без единого упрёка вслух. Хуже всего, что ростовщик сам понял, почему его не позвали в общество коммерчески успешных людей. Его, человека, который даёт деньги под проценты. Типа не достоин.

Я взял Блауна за рукав.

– Соломон Маркович, не буду унижать ваше достоинство какими-то нелепыми речами, мол, вас бы тоже пригласили, но не успели или не додумались. Уверен, Ковальский озвучил приглашение только для меня исключительно потому, что в «Виктории» сегодня собираются коммерсанты определённого толка. Вам не нужно принимать это близко к сердцу.

Ростовщик задумчиво пожевал губами.

– Верно говорите, князь. Я всё понимаю. Обиды нет ни на вас, ни на господина Ковальского. Более того, вы только что развеяли мои сомнения о порядочности партнёра. Ценю, что не стали лгать. Это волновало меня в большей мере. Причина, по которой не присутствую на данной встрече, вполне очевидна, она меня не особо трогает. Так что всё хорошо. Езжайте.

Я облегчённо выдохнул, потом попросил Соломона:

– Дождитесь меня.

Он слегка нахмурился, прикидывая, насколько ему подходит данное предложение.

– У Арины сегодня пироги с капустой и рыбник. Квасу вам тоже подаст. Вкусного. Сами знаете, какой у неё квас. – Я сделал паузу. – Когда вернусь, мы с вами закончим столь волнительный и важный разговор. Заодно просветите меня насчёт официальных способов иметь охранный отряд.

Соломон обернулся и посмотрел в сторону столовой.

– С капустой, говорите… – протянул он с сомнением.

– И рыбник.

– Ай, ну что с вами делать, князь. – Ростовщик развёл руками. – Молодой, нахрапистый, вертит стариком как хочет… И ведь знаете, чем брать.

Я проводил гостя до пакгауза, сдал его с рук на руки Арине. Когда вернулся к пролётке, ожидавшей меня во дворе, там уже стоял Гастон. Наёмный экипаж Блауна территорию покинул практически сразу.

Француз, как и обещал, оделся прилично: тёмное пальто, шарф, шляпа. Со стороны – приезжий европеец, скучающий и вполне обеспеченный. Ему сегодня предстоит играть роль моего телохранителя, но пусть видят, каких достойных людей нанимает князь Арсеньев.

Дорога до Пристани заняла минут сорок. Ерёма гнал ровно, снег на Китайской успели укатать, фонари горели через один, зато витрины светились честно.

Гастон, как обычно, всю дорогу молчал и смотрел в темноту. Разговаривать он не любит вообще, а перед делом – тем более.

«Виктория» встретила нас закрытыми шторами и швейцаром, который распахнул дверь раньше, чем я успел взяться за ручку.

Внутри заведения сидели только шесть человек – пятеро гостей и Ковальский. Никого постороннего. Оркестровое возвышение пряталось в темноте, и сегодня там не было ни одного музыканта. Ковальский закрыл ресторан на вечер целиком – ради встречи с коллегами.

Владелец «Виктории», заметив моё появление, сразу двинулся навстречу.

– Павел Александрович! – Ковальский крепко пожал мне руку и, разумеется, скользнул по ней взглядом. Вроде бы остался удовлетворён. – Минута в минуту. Уважаю.

– Мой спутник, – я кивнул на француза. – Вы его уже видели. Господин Гастон.

– Да, – согласился поляк. – Видел. Вы нас представляли друг другу. Так понимаю, господин Гастон сегодня заботится о вашем спокойствии и безопасности. Давайте проводим его за отдельный столик, ему там накроют и дадут вина.

Ковальский посадил лягушатника в уголок, махнул рукой обслуге. Не успели мы вернуться к гостям, которые уже расположились за большим круглым столом в центре зала, как возле Гастона засуетился парень в белом переднике, повязанном поверх брюк.

Я устроился на свободном месте, с интересом принялся изучать участников сегодняшнего мероприятия. Ковальский сел рядом и, пока остальные переговаривались между собой, быстро назвал мне каждого.

Первым гостем оказался Иван Васильевич Кулаев. Мукомол. Из тех, кто до революции владел не только мельницами, но и золотыми приисками, а после семнадцатого остался с одним чемоданом и харбинской конторой. Кряжистый мужчина лет за шестьдесят, борода лопатой, рукопожатие как у грузчика. О нём я слышал ещё в первую неделю – Кулаев кормит беженцев в столовой на Пристани и содержит классы для детей на станциях дороги.

Вторым – Иосиф Александрович Каспе. Ювелир, а с недавних пор ещё и владелец «Модерна». Невысокий, аккуратный, с очень внимательными глазами человека, который тридцать лет определяет цену любого камня. Гостиницу его фирма построила в тринадцатом году, и с тех пор весь приезжий Харбин, у которого есть деньги, ночует и ужинает именно там.

Третьим Ковальский назвал господина от Торгового дома «И. Я. Чурин и Ко». Управляющий харбинской конторой, Иван Сергеевич Лыков. Сухой, костистый мужичок, лет пятидесяти. Вот на нем я задержал взгляд дольше, чем на прочих.

Дом Чурина – это три универмага в городе, папиросная фабрика, парфюмерная, колбасная, мыловаренный завод, кожевенный. И водочный завод с винными подвалами. То есть напротив меня сидел единственный за этим столом человек, которому мой товар не нужен вовсе. Потому что он делает свой.

Четвёртым был Григорий Борисович Дризин, мельник. Мельницы у него на Пристани, мука идёт по дороге на восток и на юг.

И последним Ковальский назвал Викентия Павловича, от Харбинского общества взаимного кредита. Того самого, который так рвался попасть ко мне на приём.

Мужчины замолчали, наконец, и хозяин представил им меня. Затем поляк лично налил коньяку каждому – по-хозяйски, не дожидаясь официанта.

– Господа, – он поднял свою рюмку. – Прежде чем начнём, прошу несколько минут терпения. Остаётся дождаться ещё одного гостя.

В этот момент хлопнули входные двери. Я обернулся, рассчитывая увидеть очередного коммерсанта. Однако меня ждал крайне неприятный сюрприз. В зал вошёл майор Хондзё.