Ость

Глава 9

В кабинете директрисы отчаянно не хватало Ярека. Настоящего, честного и смелого.

Он бы разделал её под орех или позвонил деду. Просмотрев камеры, пани Козак заключила, что в травме виновата исключительно я. Мол, нечего крушить школьное имущество, и маме придется заплатить за раскуроченный замок.

— Вы в своем уме? — К тому моменту мама сидела рядом со мной, сонная и растрепанная. Пани Козак позвонила ей полчаса назад и срочно дёрнула в лицей. — И слепому видно, что вы нарушаете технику безопасности.

— Пани Квятковская, — обратилась директриса к моей маме. — Вы флорист?

— Причем тут моя профессия?

— При том, — припечатала пани Козак, — что электрику полагается чинить проводку, а сантехнику — унитазы.

— Вы мне зубы не заговаривайте. Хорошо, что без сотрясения обошлось. Это раз. Два: у моей дочери под боком ошивается сын убийцы. Нормально, по-вашему, пани как-вас-там?

— Козак, — пролепетала я, блуждая взглядом по потолку. Обе — и мама, и директриса шикнули, а мама вдобавок ударила меня под столом, прямо по лодыжке.

— Ай, ну мам! Отстань от Ярека, мы взрослые люди и умеем договариваться.

— А я вот не умею! — Мама лязгнула ключами по столу и встала. — Вы бы вместо навороченных камер повесили безопасные шкафчики. Иначе натравлю санэпидемстанцию, а там недолго до пожарных и министерства образования. Учтите, я сказала — я сделала.

— Помню, — мстительно бросила пани Козак.

Она указала подбородком на приемную секретаря, за которой был выход, и, не комментируя слова моей мамы, уткнулась в монитор.

А мы отодвинули стулья (мама нарочно протянула его по линолеуму), переглянулись. И обе двинулись к секретарю; она торчала на пороге с бумагами: я, Анна Квятковская, не имею претензий к лицею...

— Имею, — обронила мама на пороге и утянула меня за собой.

Уже в машине, пристегнувшись, она сунула в рот сигарету. Мы ещё куковали на парковке, а мама курила третью подряд и цедила сквозь зубы:

— Jebana kurwa, wszystko mnie wkurza*.

— Мама. — Я приглушила радио, из которого безымянная певичка блеяла «мы две галактики, две черных дыры, посмотри на себя, кто я, а кто ты». Воображение почему-то перенесло к Яреку в темном закутке лицея, потом к Руже и одинокому стаканчику на линолеуме. Вчера мы считали друг друга просто знакомыми. Сегодня ситуация резко сдвинулась, но я пока не понимала, хорошо ли это.

— Домой, — рявкнула мама и выкинула окурок в окно.

Домой так домой. Спорить с ней, когда она только что чуть не перегрызла горло пани Козак, было чревато новой травмой. Но на половине пути я всё же осмелилась и выдавила:

— Пан Покаржевский убийца? Ты говорила, он сколотил группировку…

— Ага, а что он там делал, по-твоему? — фыркнула мама, пока стрелка на спидометре качалась от 80 к 90. — Огурцы выращивал?

— Кого он убил?

— До фига кого. Страшно жить было, Аля. Бабушка стояла на рынке с тряпками, так и ее за волосы оттаскали, уроды. Я чуть без матери не осталась. Суки.

— Зачем они это делали? — тихо спросила я. Мама увильнула от ниссана, подрезавшего ее, ляпнула ладонью о клаксон и крикнула:

— Жене своей зад подставляй, придурок!

Потом сорвала с носа очки-хамелеоны и вцепилась в руль так, что кулаки покраснели.

— Чего тебя потянуло на историю криминала? И особенно на Покаржевского? Больной выродок и психопат. Надеюсь, бывшей женушке хватит мозгов спустить его с лестницы.

— А он возвращается?

Не отрывая рук от руля, мама перекрестилась перед иконой, которую лично прилепила к торпедо.

— Упаси Бог, Алуся. Я прошу, нет, умоляю, держись подальше от его сынка. В городе разное поговаривают. Не хочется проверять на практике.

Про Ярека я слышала только то, что все девушки наскучивали ему через неделю, и он бросал их, тут же находил новую, и так по кругу. Но почему-то наивно верила, что моя поддержка растопит его сердце, и я стану единственной, кого он по-настоящему полюбит. Ох, как разозлилась бы мама, умей она читать мысли. В любом случае, я не горела желанием спрашивать, что именно судачат про Ярека.

Будто мама могла сказать нечто настолько мерзкое, что после этого я бы влепила ему пощечину. Уж больно хотелось дать шанс его светлой стороне. А скелеты в шкафу — дело десятое. Они есть у всех. Даже у Руже.

...Дома мама отлепила от меня пластыри, залила многострадальный лоб антисептиком и уселась за ноутбук. Мой ноутбук. Я выждала, пока она войдёт в браузер, проверила почту. Пусто. И полностью убедилась, что не зря порвала со Стефой. К гадалке не ходи — она шпионила за страницей Юльки.

Дел осталось мало: уроки на среду я сделала вчера вечером, а сегодняшний освободила для безделья. Неплохо бы углубиться в Божественную комедию. Завтра по расписанию два польского, а яркий розовый стикер на столе у пани Козак шепнул по секрету, что на должность преподавателя взяли некого пана Кравчика.

Вот так, без возраста, без крошечной пометки: кто, откуда, почему именно он?

Сначала я попробовала поискать его в соцсетях. Черт, легче найти потерянные носки Томека.

Представляешь, сколько Кравчиков в Польше?

«Д» вместо имени не помогала. Д — это кто? Давид? Доминик? Даниэль? Или, может… На лбу выступила липкая испарина. Хватит, Аля. Не думай о человеке по имени Д. Он не заслуживает твоего внимания. Думай о новом преподавателе. С чего ты решила, что он пользуется соцсетями?

Если он возраста пана Козловского, то с трудом понимает, где верх, а где низ у кнопочного телефона. Но хуже, если он только выпустился, а худшее — если выпустился с отличием.

Я ненавидела вчерашних выпускников так же рьяно, как мама Ярека и его отца. Либо слишком угодливые и косят под подростков (это смешно, честно слово!) либо дотошные ботаники и песочат за лишнюю запятую.

Завтра еще не наступило, а я уже накрутила себя до той степени, когда руки нужно срочно занять. Иначе они потянутся к телефону, настрочат Яреку лишнего. Ой, нет!

Руже! Мы не прояснили ситуацию в коридоре. Не закончили о Вергилии и предателях. И вообще, почему я должна сочинять предлог, чтобы взять и написать ему? Мама пока работала за моим ноутбуком. Поэтому я открыла диалог на телефоне и уставилась на полотно текста.

Суббота, 23:55. Мое: «Понятию не имею. Читала Паланика. Мужик дрочил в бассейне, сел на насос. Кровища-кишки — бац! — мужик стал инвалидом. Как взрослому человеку взбрело дрочить рядом с насосом. Ты бы осмелился?»

Руже: «Меня вполне устраивает кишечник, функционирующий без стомы. Жаль мужика. Мой отец полицейский, часто сотрудничает со скорой. Ты бы знала, что люди суют себе в зад…»

«И что же?»

«Ручки, пульты, бутылки — самое безобидное. Один запихнул в себя змею. Живую».

«Охуеть. Змея-то выжила?»

«Увы и ах».

«Блин. Как страшно и неожиданно порой обрывается жизнь. Ползла змея домой к деткам-змеёнышам…»

«Неожиданно, что мы проболтали до полуночи, а я не заметил и забыл покормить кота. Зато я предупрежден и вооружен: НЕ САДИТЬСЯ НА НАСОС!»

«Оу! У тебя есть котик?»

«О да. Завидую его наглости и беспечности».

К половине первого диалог завершился. Руже убежал кормить кота, а я после трёх часов вдохновляющей переписки опять захандрила. И сегодня мне срочно и безоговорочно требовалось вдохновение.

Я прикусила губу, побродила пальцем по экрану. И отважилась:

— Ты здесь?

— Здесь, — молниеносно ответил он. — Что случилось?

— Почему спрашиваешь?

— Не верю, что ты написала от безделья.

Какой проницательный!

— Я толком не поблагодарила за то, что ты спас меня. Иначе сидела бы в больнице как мумия.

— Не сидела бы. Я всегда наготове.

— К чему ты готов сейчас?

Он неожиданно вышел из сети. Ровно десять минут я обновляла страницу и проверяла сеть — опять барахлит?

И ровно в пять снова объявился и стал печатать.

Неимоверно долго. Он будто переписывал «Божественную комедию» в оригинале.

Спустя пятнадцать минут карман интригующе пиликнул. Я швырнула книгу за кровать, схватила телефон и ткнула в чат.

— Я готов пригласить тебя в кафе. Если ты не занята, конечно.

Он? Меня? В кафе?

Напиши это Ярек, я бы носилась в одном чулке от ванной до шкафа, судорожно сдирала с вешалок платья. Красное? Чёрное? Нет, малиновое.

Я бы добралась до туфель на чердаке и научилась бы порхать на них за минуту, и повторила бы самый пленительный макияж.

Но позвал Руже. Вот его имя рядом с сообщением «Я готов пригласить в кафе». Сколько бы я ни моргала, ни щипала себя — факт оставался фактом. Сердце слабо встрепенулось, и вместо радостного импульса я почувствовала, как энтузиазм истлел. Его сменило разочарование, смешанное с удивлением. Он пригласил меня как подругу или как девушку? Уточнять? Ой, а вдруг он напишет, что это свидание? Ведь Ярек извинился, сам.... Значит не всё потеряно, и стоит подождать. Вежливо извиниться перед Руже, сослаться на кучу домашки.

И что?

Я посмотрела на книгу за кроватью, на унылые четыре стены. Ну уж нет.

Останусь здесь — и к завтрашнему утру отчалю в психушку. К тому же, перед глазами отчетливо возник образ Руже. Его безупречный маневр у подоконника и резкий запах дубленой кожи и бензина, который, кажется, до сих пор преследовал меня. И то, как близко — критически близко — я видела его губы всего несколько часов назад.

От этого воспоминания по спине пробежал вполне конкретный холод. К черту сомнения. Я разблокировала экран и напечатала:

«Да. Во сколько?»

***

Около шести я спустилась в гостиную в джинсах и черной водолазке. Черный — это практично, строго и безопасно. Мозг Руже автоматически настроится на дружеские посиделки. Мы закажем кофе, обсудим Паланика и котов, я посоветую ему сомнительных авторов, он мне — вечную классику. После я аккуратно уточню, правда ли, что отец Ярека убивал и грабил. Руже замнется, попробует перевести тему, но я дожму его, и он сдастся.

Решено. Встречусь с ним как с другом и обозначу границы: никаких поцелуев и секса, максимум обниму его на прощание.

Мы договорились на начало седьмого, в кафе недалеко от меня. Его я выбрала по двум критериям — безопасности и отдаленности от центра. Большинство одноклассников жили в других районах. Правда, через квартал от кафе жила Кася, но мы обычно встречались в соседнем районе. В нашем развлечений раз два и обчелся.

Руже обещал подъехать к кафе через двадцать минут. В этот раз я поклялась себе не опаздывать, а лучше — прийти заранее и ждать его за столиком.

План провалился. Когда я подлетела к кафе, Руже торчал у входа, переминался с ноги на ногу и клацал пальцами по телефону. Как и я, он пришел в джинсах, а под кожанку надел черную футболку, и на фоне мелькающих мимо девчушек и их кавалеров выглядел как живая скала.

— Привет. — Я робко дёрнула его за рукав куртки. Руже оторвался от телефона, затолкал наушники в карман и оглядел меня с головы до ног.

— Непривычно видеть тебя без формы.

— Непривычно, что ты причесался. — Я кивнула на его шевелюру.

— Они от волнения сбились в хвост.

— Почему ты волнуешься?

— Жаль, не прихватил пособие, как отвечать на риторические вопросы.

Мои губы растянулись в широкой улыбке. И вовсе он не горилла, не гиппопотам. Чуть полноват, но это неудивительно. Столько корпеть над конспектами. Ох, Аля-Аля...Ты оценила его как мужчину, плохой знак.

Мысль вильнула к его штанам, вернее, тому, что под ними. Внизу живота волнительно защекотало. Зачем, ну зачем я позволила фантазии пробраться к нему под одежду? Наверное, у него волосатая грудь, и спина в прыщах... Хотя, на лице прыщей нет.

Я пригляделась к его лбу и щекам, что Руже, видимо, воспринял за вопрос: «чего стоим?»

Он придержал дверь с колокольчиком и пропустил меня в полупустое кафе. За барной стойкой зевала официантка. Когда мы вошли, она шумно вздохнула и сразу натянула гостеприимную улыбку.

Мы с Руже заняли столик в конце зала. Я села лицом к двери, чтобы видеть, куда бежать, если испорчу «свидание». Но он сел напротив. И я с ужасом осознала, что пути назад нет. Мы вдвоем, люди за соседним столиком расплачиваются, официантка идет к нам. Врать про утюг уже поздно. Все по-настоящему.

— Как поживает лоб? — спросил Руже, едва мы заказали по кофе. — По-моему, отек потихоньку спадает.

Он врал. Над бровью набухла шишка с бордовым рубцом. Мне казалось, ее видно даже из Германии.

— Ничего, могло быть и хуже. Спасибо тебе, Ру.

— Это не я. Это чуйка. Перепутал уроки и вместо второго приперся на час раньше.

— И чуйке заодно спасибо. Не представляю, как отблагодарить ее.

— Правда этого хочешь? — Он взял со стола зубочистку, покрутил между пальцев и сломал пополам. И у меня внутри будто надломилось.

Он спросил не из вежливости. Он проверял, а на что я готова ради него. Уровень сложности от одного до шести, где один: наконец прочесть его книгу, а шесть — подвинуть Ярека.

— Да, — тем не менее, ответила я.

Наши взгляды встретились и завязали красноречивый диалог, в котором уже вовсю сквозила атмосфера свидания. Я пыталась сопротивляться этой магии, и, скажу честно, обрадовалась, когда вмешалась официантка. Она принесла черный кофе — мне и ему. Убралась. Руже откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. Я невольно скопировала этот жест и тут же склонилась над кофе.

Когда мы синхронизировались? До того, как прикоснулись друг к другу или после?

В голове опять помутилось.

Я вспомнила, что сказала ему «да», и он волен просить что угодно. Все, на что хватит (или не хватит) совести.

— Слышал, вы с Яреком помирились? — спросил Руже совсем некстати. С тех пор, как мы вошли в кафе, Ярек остался за порогом.

— Ах… Да. Извинился передо мной. Поразительно, да?

— Его настоятельно попросили, — усмехнулся Руже.

— То есть? Он попросил прощения из-под палки?

— А сама как думаешь?

— Я не… Блин! Это ты! А он клялся и божился…

Руже залпом допил кофе, сместил чашку вбок и навалился локтями на стол.

— Ха, мимо! За тебя вступилась Пола.

— Пола? — Мы общались с ней раза два, и то на на бегу. — Зачем?

— Есть у нее пунктик насчет правильности. Уверен, именно благодаря ей Ярек еще не отравил шумных соседей и не угнал тачку пани Козак.

— И часто она борется за справедливость?

— Да всё время! — Руже криво усмехнулся. — Она ещё в понедельник заставила Ярека, но ты...

— Блядь, — вырвалось изо рта. А я утешала его, гладила по волосам. Насочиняла, глупая, что понравилась ему, и со Стефой покончено. Дура!

— Зачем он тебе?

В гневе я и не заметила, как Руже раскрошил зубочистку на щепки и взял две новых.

— Зачем? — Я тоже схватила одну и расковыряла заусенец до крови. — Ру, послушай! Со сраного сентября я целюсь в него, а он ускользает как ебаный комар из-под носа. Зачем? Потому что хочу. Потому что он нравится мне.

— И все? — Его голос дрогнул.

— Тебе недостаточно?

— Я к тому, что сейчас всё звучит как цель ради цели. Либо он с тобой, либо ни с кем.

— И что? Казнить меня?

— Ну отчего же. Просто ты выбрала ложный путь.

Жёлтые стены заволокло пеленой, и вместо Руже перед глазами закружил фантом Ярека, настоящего, каким впервые увидела его сегодня. Слова стали стрелять в Руже пулеметной очередью, и стоило бы заткнуться, но я уже не могла.

— Давай без нотаций, а? Ты весь из себя положительный и распрекрасный, и, конечно, за километр видишь и трясину, и яму. Но у меня на пути свои ямы. И лучше я сто раз оступлюсь, чем буду по чьей-то указке маршировать по гладкой дороге. Меня так учили, Ру: бороться, даже если весь мир против. И я буду бороться за Ярека. Сама. И падать тоже буду сама.

— Я не призывал послать Ярека. Я сказал, что твой метод заранее обречен.

— Почему, черт возьми?

— Потому что Ярек игрок, — перебил Руже. — Не просто игрок, а помешанный на адреналине.

— Мне в казино за него бороться?

Руже рассмеялся и махом разделался с двумя зубочистками. А затем разложил передо мной три обломка и указал на крайние:

— Это ты. А это Ярек. А это... — Он убрал среднюю и зажал ее в кулаке. — Пропасть между вами.

Казалось, он спятил. Но тут он разжал кулак и бросил на стол третий обломок.

— Это человек! — Осенила догадка.

— Верно.

— Но зачем нам посредник?

— Потому что у Ярека тоже есть пунктик.

— Он играет с двумя?

— Он просто играет, — припечатал Руже. — Игра называется "отбери чужое".

Он говорил настолько прямо, насколько я не хотела признавать, что это правда. Куда проще было внушить себе, что он манипулирует. Я мысленно возвращалась к обшарпанной парте, где днём обнимала Ярека. К его странным скачкам от отчаяния к смеху и обратно. Днём я списывала это на шок. К тому же, раз Ярек любил игры — почему не выдумал для меня особенную, с лабиринтом и ставками?

— Но человек не велосипед, не свитер, — пробормотала я. — Как можно отобрать девушку?

— Так же, как он отобрал у меня Полу, — сказал Руже, и на щеках его проступили красные пятна.

— Ты... Вы с Полой встречались?

Он понуро кивнул.

— И все равно дружите с Яреком?

И опять кивнул.

— Почему?!

— Это сложно, Аля. Пола вытянула меня из задницы, в которой я чуть не сдох, а с Яреком мы в началке кидали друг в друга кашей. Ты бы сдюжила?

— Я послала Стефу, ау!

— Значит, я тюфяк и размазня! Я простил его. Простил Полу.

— Куда же подевалось ее стремление к справедливости?

— Сконцентрировалось на Яреке.

— Почему он не с ней?

— Потому что игрок. — Руже сгреб древесную пыль, повозил по ней пальцем и поднял глаза на меня. — Они продержались целых семь месяцев. Мало похоже на Ярека, да?

— А потом?..

— Как видишь.

— То есть, чтобы Ярек обратил на меня внимание, нужно стать девушкой его друга?

Руже медленно кивнул. Отвернулся к выходу — никто не входил, не выходил; мы одни сидели в кафе. И дёрнул плечом, словно сбрасывал с себя ответственность за все сказанное.

Теперь уже я терзала зубочистки и втыкала обломки в салфетку.

Отношения... Ясно, зачем он позвал меня. Интересно, это спонтанный ход или отточенный план?

И почему я, подозревая, что он выдал главную слабость Ярека, все равно хотела сказать...

— Нет. Исключено.

— Как пожелает пани, — спокойно ответил он.

— Ру, я живой человек! Это как... Передержка питомцев! Какое-то извращение, фу.

— Зато со стопроцентной гарантией.

— Ага, сначала я сплю с тобой, потом сплю с Яреком, так?

— Мы не обязаны спать. Нужна видимость.

— Фиктивные отношения?

— Ну да.

Я возмущённо фыркнула. Ну да. Как конфетку съесть! Актриса из меня никудышная, прогорю на первом же дубле.

Да и как он представляет себе фиктивные отношения? Несомненно, с ним забавно болтать, и он кладезь мудрых цитат и единственный стабильный человек в моей жизни. И да, я разглядывала тайком громадные ладони, куда помещалось три моих. И краснела, когда воображала, куда мог завести лицейский коридор. Но мучительнее всего — фантазия металась от Ярека к Руже, от Руже к Яреку.

«Скажи да», — уговаривал черт на плече.

«Нет!» — возмущалось все естество. — «Ищи план Б!»

Из самых доступных и лёгких — сблизиться с Полой. Раз Руже утверждал, что она совесть Ярека, она вполне могла повлиять на него и без хитрых стратегий.

Но это займет недели, а то и месяцы...

На носу выпускной. Ярек получит диплом, поступит в универ — хорошо, если рядом с домом. Как, скажи мне на милость, я успею до лета? Легче и правда послать его.

Предложение росло в цене быстрее акций. Но рассудок отчаянно бунтовал. План Руже казался слишком сложным, слишком рискованным. Заключить сделку, притвориться парой, разыграть спектакль перед Яреком… Звучало как сценарий дешёвой мелодрамы. Одно неверное слово, один фальшивый жест — и вся эта карточная крепость рухнет. Похоронит меня под обломками позора. Я ведь запутаюсь в собственной лжи на первом свидании!

Но стоило отмотать назад и оценить масштаб бедствия, как круг неизбежно замыкался. Схема казалась чересчур хитрой, паршивой, но единственной. И я ненавидела себя за то, что понимала это.

Срочно требовался глоток кислорода. Добраться до дома, запереться в комнате, разложить всё по полочкам на трезвую голову. Прежде чем бросаться в омут, следовало хорошенько взвесить все «за» и «против».

*Сука, меня всё бесит.

Глава 10

Всю неделю я приходила в лицей за минуту до урока и покидала класс последней. Преподаватели подозрительно косились, но молчали. Однако в среду пан Зелинский явно забеспокоился. Одноклассники давно разбежались по домам — в тот день немецкий перенесли на последний урок. А я в очередной раз приклеилась к парте и собиралась торчать там до той поры, пока не лопнет терпение учителя.

— Пани Квятковская, — сказал пан Зелинский из-за стола. — Предпочитаю не вмешиваться в личную жизнь учеников. Но, извините, вынужден поинтересоваться: у вас что-то случилось?

— У меня? — Я глупо хихикнула и потрясла тетрадью, где всю перемену рисовала рожицы и каракули. — Ой, спасибо за беспокойство. Информации много. Вот, записываю.

— Но вы же врёте, — сказал он, и в голосе промелькнула жалость. — Поймите, учителя тоже люди. Мы списывали контрольные, влюблялись, расставались и даже дрались.

— И вы? — Я отложила мокрую от пота ручку. — Сложно представить, как вы деретесь, пан профессор.

— Это потому, что на работе я сдерживаюсь, — скромно улыбнулся он.

— Ну не знаю. Будь я учителем, то не вытерпела бы.

— Поэтому каждый выбирает профессию по себе, — сказал пан Зелинский и закрыл свои записи. — Вы размышляли когда-нибудь, кем станете?

Он надавил на больное. В детстве я грезила космосом, к двенадцати увлеклась судмедэкспертизой, через два года — неизлечимыми болезнями. А к шестнадцати выгорела и отупела. Если бы существовала профессия, где нужно сутками мечтать об Яреке, я бы её освоила на крепкую шестерку.

— Наверное, журналист или писатель. — Пришел запоздалый ответ. — Хотя мама говорит, это блажь. И тех, и других как грязи, а пробиваются единицы.

— Поэтому вам кажется, что логичнее слушаться маму и идти на хлебную специальность? Экономист, юрист. Да?

— Вы телепат?! — Иначе как объяснить, что он скопировал слова моей мамы с ее интонацией.

— Учителя тоже люди, — повторил он с усмешкой.

Замок на его портфеле щелкнул, намекая, что мне пора.

Я не могла прятаться здесь до пенсии. Рано или поздно зашла бы уборщица и погнала меня веником в шею. И правила запрещали пану Зелинскому дать мне ключ, даже личный. Хотя, Руже как-то признавался, что их англичанка с вечера оставляла ему ключи. Она жила за тридевять земель и, бывало, опаздывала из-за утренних пробок. Без пяти восемь Руже открывал кабинет, впускал одноклассников. С началом урока включал случайное аудирование и, внимание, иногда отмечал отсутствующих. Невероятно, да? Я так и не выяснила, в чем секрет его вседозволенности, но, казалось, учителя доверяли ему больше, чем родным детям.

Руже сделал дубликат ключа. В этом он тоже признался исключительно мне. И я с превеликой радостью воспользовалась бы этим ключом, если бы не подлое «но». Чтобы спрятаться от Руже, нужно было сначала к нему подойти.

Пан Зелинский стоял у двери, в пальто и с кейсом, на локте шерстяной змеёй болтался шарф — им пан профессор утирал краснеющий лоб. А я заторможенно, точно после маминого диазепама, собирала тетради и ручки. И поражалась терпению учителя. Не зря он сказал: профессию выбирают с умом. Если совсем откровенно — я бы уже раскричалась и назло заперла нахала, посягнувшего на мое время.