Ость
— Извините, — навесила я самую любезную из своих мин. — Услышала твой голос, Пола. Подошла сказать, что всё в силе. Получится в понедельник в пять вечера?
— Ох… Аля! — Ее взгляд заметался между мной и Руже. — Да-да, конечно. Понедельник… А что у нас в понедельник?
— Латынь, обществоведение и два польских, — отчеканил Руже.
— Да-да, — быстро сказала Пола. — Я приду. Напиши мне адрес и телефон. Я буду, честное слово.
— Не сомневаюсь, — улыбнулась я. Стоило развернуться и уйти, но я решила давить до конца. — А где твой лучший друг, Пола? Или теперь он твой лучший друг? — Я кивнула на Руже. — Простите, запуталась, вокруг столько событий.
— Дома, наверное, — сухо бросил Руже. — Напиши ему и узнаешь.
— Я бы с радостью. Но, боюсь, он перенял у тебя скверную привычку молчать неделями.
И тут случилось то, что вышибло из-под ног опору.
Руже широко улыбнулся — точно так же, как тогда, в кафе. А я с ужасом поняла, что перехитрила сама себя. Я только что вслух призналась, что скучала по нему и ждала его сообщений. Но хуже всего — это дошло до Полы.
На секунду она нахмурилась. Её глаза недобро сузились, изучая сияющего Руже, а затем меня. Она явно сопоставляла факты. Но в следующий миг её губы растянулись в приторно-сладкой улыбке. Пола поправила ремешок сумки, приобняла Руже за шею и демонстративно чмокнула его в губы.
— Ну, мне пора, — нарочито легко сказала она и бесцеремонно хлопнула меня по спине. — Увидимся в понедельник, Аля. Созвонимся, Ру.
Она развернулась и зашагала к выходу. А я осталась стоять, сгорая под ликующей усмешкой и проклиная свой длинный язык. Я была уверена: первое, что она сделает, выйдя из лицея — напишет Яреку. Он сорвётся к ней и «утешит», как утешал вечерами пятницы.
Какая я дура... Господи! Щеки запекло от жара; наверное, они полыхали ярче сигнального маяка. А кожа под блузкой, там, куда прилетела ладонь Полы, зудела от унижения.
Я молча пялилась на мыски балеток и молилась, чтобы пол подо мной провалился. Увы, строители поработали на славу. Как назло, Руже продолжал смотреть, и я задыхалась от его торжества.
Он выждал идеальную, мучительную паузу. И тихо, с явным наслаждением, произнес:
— Я целиком в твоем распоряжении.
— Вижу, — буркнула я. — Могу догнать Полу и вернуть тебе.
— Спасибо, обойдусь.
— А зря. По ней же все видно. Девушки такие вещи сразу считывают.
— Тогда, надо полагать, ты тоже всё считываешь.
Я прочла его намерения еще в кафе, пока он ломал зубочистки и притворялся несчастным бывшим. И больше всего боялась очутиться на месте Полы. Руже сказал, что Ярек игрок? О нет. Пока Ярек пускал слюни на фотографии Полы, Руже играл по-крупному. И в этом азарте мы стоили друг друга. Мне хотелось выставить ему встречные условия, установить свои правила игры. Но как подступиться? Соберись, Аля! Смелее!
— Я запуталась, — выкатилось изо рта прежде, чем я осознала, что сказала.
— Помочь тебе распутаться? — прошептал он.
— Да. Нет. Блядь. Зачем ты это делаешь?
— Пока я ещё ничего не делал.
— Вот именно!
— Скажи, что нужно, и я сделаю.
— Скажи мне правду.
Улыбка мгновенно сползла с его лица. Я никогда не видела, чтобы люди так быстро сдавались. Руже потупился в пол, опустил руки в карманы и замер. Хотелось тряхнуть его за шкирку, отвесить подзатыльник. Наорать на него. Он опять играл в кошки-мышки, корчил из себя страдальца. Он опять ждал, пока я решу за него.
— Руже, — твердо сказала я, хотя по щекам катились слезы. — Мы обязаны проговорить это вслух. Я хочу, чтобы ты открыл рот и извлёк оттуда внятные слова.
— Хорошо. — Вдруг поднял он глаза на меня. Его кадык дернулся, и большой палец забарабанил по бедру. — Ты слышала, что говорила Пола, не отрицай. — Я и не собиралась. — Правда в том, что мы встречались полтора года. Пока она не ушла к Яреку. Это было больно. Нет, пиздец как больно. Я думал, когда они расстанутся — мы снова сойдёмся. А потом...
Он громко сглотнул и взял паузу, самую долгую в моей жизни.
— Ладно... Все семь месяцев их отношений я вел себя... Недостойно.
— Как? — выдавила я, неуверенная, что хочу это знать.
Он подался ко мне. Его кожанка коснулась рукава моей блузки, а в нос ударил еле уловимый запах мятной жвачки и дорожной пыли.
Любой парень обнял бы меня. Любой, но не Руже. Его теплая ладонь коснулась моей щеки, стирая дорожку слёз. Я перехватила его руку. Наши пальцы переплелись, и я сжала их со всей силы, будто иначе Руже мог исчезнуть. Зачем? Зачем я этого сделала? Вдруг захлестнул жгучий стыд. Ладонь еще пекло от прикосновения Ярека, а я уже вцеплялась в его лучшего друга. Предательница.
Но что я могла поделать, если хотела удержать обоих?
Да, пусть я собственница и гореть мне в пасти Люцифера. Зато я живая. Настоящая, в отличие от пластмассового мира. Может, поэтому так нестерпимо тянуло к Яреку? Отогреть его, расшевелить, оживить… Но почему в то же время так сильно влекло к Руже?
Почему, зная, что он вот-вот вывалит порцию грязи, я все равно сжимала его ладонь?
— Как? — повторила я под тяжелый стук сердца.
— Я спал с ней, — выдавил наконец Руже.
Эта новость опоздала на два дня. Но в его исполнении ударила наотмашь.
Он не должен был видеть, как я плакала. Как ревность и обида перекосили мое лицо. Нельзя, не сейчас. Я уткнулась лбом в его грудь, уже не понимая, чего или кого желаю больше. А может, хочу, чтобы оба ревновали или дрались из-за меня? Все запуталось. Господи, помоги.
— Все равно, — вопреки всему прошептала я. — Я согласна, если твое предложение еще в силе.
Он не ответил.
Я чувствовала, как под моей щекой участились толчки, а пальцы Руже окаменели, и сам он не двигался, будто боялся, что я оттолкну его, очнусь и передумаю. Каждая секунда ожидания весила тонну. Я шмыгнула носом, и тогда его ладони скользнули к моей талии и сомкнулись в замок. Отныне нас связывал общий секрет. Одна на двоих ловушка.
— Аля… — Отозвался он сверху, и в голосе впервые прорезалась неуверенность. — Я уже не уверен, что у нас получится…
Его внезапная слабость смахивала на фальшь. Очередной трюк? Новая уловка?
— Почему? — Я упрямо ждала подвоха.
— Пожалуйста, не спрашивай очевидное, — ответил он шепотом.
В этой заминке я на миг увидела себя со стороны — нелепую, зарёванную девчонку с размазанной тушью. Жалкое, отвратительное зрелище. И это была я, а не Пола или кто-то ещё.
Черт возьми, я ведь упрямо рыла себе яму сразу двумя лопатами.
Ничего не выйдет. Никакой план не сработает, всё полетит к чертям, и этот аттракцион размажет нас вместе с костями. Но я уже купила билет и села в кабинку. Все, нас закрыли внутри.
— Получится, — упрямо соврала я, глядя ему прямо в глаза. — Всё под контролем. Слышишь? Мы справимся.
Глава 12
В прихожей лязгнул замок, захлопнулась дверь. Эхо оттолкнулось от стен, побродило под потолком и замолкло. Отныне дом принадлежал мне, от чердака до подвала (на случай, если Руже надумает удрать). Маловероятно, конечно. Он ведь писал утром. Предупреждал, что будет к одиннадцати. В запасе оставалось три жалких часа. Чем позже придет — тем лучше. Нет, я хотела его видеть, особенно ночью в пустом доме, где нас не достанет Пола. Загвоздка в том, что пока я выпроваживала маму и Томека, в доме и в голове нарастал бардак. Из-за него я добровольно лезла в новую ловушку. Уборка могла выдать незваных гостей. В принципе, мама разрешала приводить друзей: иногда Томек собирал дома всю футбольную команду, но мама выучила их имена и амплуа. Ага, это Якуб, нападающий, хороший мальчик, его мать домохозяйка, а отец водитель.
Я же и сама толком не знала, кого привожу. Руже молчал о своей матери, молчал о сестрах, братьях. Черт, он утаил, как зовут кота.
Спроси меня мама, а что за парень, я бы проблеяла: ну, он вроде разбирается в литературе и собирается поступать в Варшаву. А еще, мама, шанс умереть у него в пятьдесят раз выше, чем у автомобилиста. Кстати, знаешь, кто его друг?
К счастью, мама отчалила до воскресенья.
А я потратила целый час, прикидывая, как разобрать свинарник и не подстегнуть подозрения мамы. Первым делом подобрала полотенце Томека, запихнула в шкаф лишние куртки, прошлась тряпкой по столам и комодам. Затем вернулась в гостиную, чтобы оценить масштаб бедствия. Если не валяться на полу в белых штанах — вполне ничего. Надеюсь, Руже до рассвета прилипнет к дивану, и мне не придется… Ох, туалет и ванная!
Может, соврать, что у нас сгорела проводка? Нет. А если он до кучи хороший электрик или знает хорошего электрика, или знает друга хорошего электрика... Остановись, Аля.
Я пнула торшер у дивана, ударилась мизинцем и взвыла от боли. Ну не ставить же свечи, как в мыльных операх. Тогда он решит, что у нас свидание. А я пока сомневалась, куда заведет этот вечер. Именно поэтому металась от комнаты к комнате — какую закрыть? Какую отдраить?
Но сначала разобраться бы с санузлом. Я могла запретить Руже соваться в спальню мамы. Но приказать «терпи до дома» было бы слишком жестоко. А то у меня, видишь ли, старый унитаз и зеркало в разводах.
Но если не поить Руже кофе... Или отвести его в санузел на первом, туда, где за чистотой следила мама…
Решение созрело за час до встречи. Приглушить свет всюду, куда Руже, по идее, мог сунуться. Так я ловила двух зайцев сразу. И при этом встревала в очередную ловушку. В полумраке фокус смещался на меня, а я до сих пор носилась по дому в футболке Томека и морщилась, когда наклонялась к босым ступням. Пятьдесят минут требовали невероятного: принять душ, перебрать платяной шкаф, отобрать два образа: платье и футболку с шортами. Зачем? Ох, я ведь не посвятила тебя в свой план. Платье — на первые десять минут. Открыть дверь, встретить Руже, затем соврать ему, мол, только вернулась. Пусть верит, что я наряжалась и красилась для более важного случая. Затем попросить его подождать, вернуться в комнату и переодеться в футболку и шорты. Знаю, звучит по-дурацки. Но если встречу его в шортах и футболке — задам вечеру дружеский тон. А если весь вечер пробуду в платье — рискую обратным.
Если мою книгу когда-нибудь опубликуют и Руже прочтет ее — прошу, пристрели меня.
...Без десяти одиннадцать я вжималась в диван и молилась Иисусу, Аллаху и Будде одновременно. Десять минут. Девять... Вдруг он забудет? Заснёт? Забьет? Вдруг я пойму, открыв дверь, что напрасно затеяла эту встречу? Я ведь даже не думала, что скажу ему. Последний час мысли метались от красного платья к черному, от распущенных волос к косе, от розовой помады к бордовой. И вот без пяти одиннадцать я тряслась в ледяной беседке и подпаливала вторую сигарету. Роняла зажигалку, сыпала пеплом на чёрное платье и облизывала бордовые губы.
Наверняка Руже подъезжал. Где-то вдалеке визжал мотоцикл. Гудела машина. Стрекотал трамвай.
Потом звук уносился в ночь и исчезал так резко, точно его накрывали куполом. Вместе с этим улетучивались остатки здравого смысла. Темнота будоражила фантазию, заставляя снова и снова переигрывать каждую встречу с Руже. Все сплеталось воедино: и дискотека, и подоконник, и сделка. Память настойчиво тянула меня в кабинет, где Руже играл роль учителя, и тут же уступала воображению. Я подходила к учительскому столу, огибала его, ставила руки на спинку стула. Руже поднимал голову, я наклонялась, припадала к его губам… В моем сценарии он медленно разворачивался, бережно обнимал меня за талию и притягивал к себе. Я грелась в теплой иллюзии, пока реальность не начала рассыпаться. Потом наваждение лопнуло, и память подсунула другой кадр, где я с сапогами подмышкой липла к колонне, а Пола шептала «я люблю тебя». Ну и стыд!
Унизительное видение сдуло порывом ветра. Вздрогнув, я отбила зубами чечетку и покосилась на калитку. Часы показывали 23:07, а телефон молчал. Рука сама нащупала сигарету и зажигалку. Первый раз в жизни я курила третью подряд, и первый раз в жизни ждала ночью парня. Удивительно, как я осмелилась? Особенно после недели пряток. Вчера, пока я врала, что мы справимся, Руже вдруг спросил: что будем делать, если афера раскроется? Когда, а не если. Что, черт возьми, мы будем делать? Именно ради ответа на этот вопрос я жертвовала сном и доверием мамы. И, возможно, собой.
23:10. Ну, где же он? Может, дал заднюю? Или укатил к Поле? Но сегодня мой вечер! Сука! Гордость сдулась быстрее, чем после математики с Яреком. Примерзая к беседке, я сверлила глазами лавку напротив и воевала с призраком Руже. Воображение рисовало его в расстёгнутой кожанке и с сигаретой, хотя он вроде бы не курил. Фантомный Руже пытал меня взглядом, от которого вполне реально горели щеки. А я казнила его упрямым молчанием.
И как раз собиралась вынести новый приговор, когда надрывный скрежет выдернул из иллюзий.
Я вздрогнула и выронила окурок. Выдуманный Руже испарился. Зато у калитки появился настоящий. Совсем не похожий на байкера из дурацких фантазий. Сейчас в ореоле единственного фонаря мой главный страх воплотился в джинсах и толстовке, и это насторожило больше, чем если бы он пришел в костюме. Без слов, одним своим появлением, он загнал меня в рамки, где собственноручно застрелилась романтика.
— Привет. — Я с трудом разлепила губы и заставила себя подняться.
Сколько бы ни внушала себе, что привет — плохое начало, другого выдавить не могла.
— Привет. — Руже проскользнул в беседку и устроился напротив. Может, и к лучшему, что я не репетировала. Из черепной коробки будто вынули содержимое, и тело теперь подчинялось рефлексам. Я трясла ногой, то ли от холода, то ли от страха. Смотрела на тлеющий огонек. И мечтала провалиться сквозь землю.
— Прохладно, — прошептал Руже. Его внимание задержалось на моих руках, белых от холода, а затем на пепельнице.
— Прохладно, — шепотом повторила я и обернулась на дом. Он показался огромной мышеловкой. Едва мы войдем — дверь захлопнется, а я стану добычей. Парадоксально, но мне этого хотелось.
— Пойдем? — Я кивнула на окна гостиной. Руже тихо, почти невесомо, вынырнул из беседки, подал мне руку и будто невзначай скользнул пальцами по запястью.
Секунда — и тело затрепетало, а в груди вспыхнул горячий импульс. Я не помню, как добралась до крыльца. Как открыла дверь и впустила Руже. Как очутилась на кухне с кружками и кипятком.
Первый осознанный эпизод настиг в гостиной.
Я сидела на диване, поджав ноги. Пар из кружки обжигал подбородок. Вторая кружка томилась на журнальном столике. Руже расположился на краю дивана и поставил локоть на бархатную спинку. Мы играли в молчанку, пока он не заметил плюшевый плед на мамином кресле. Он встал, без разрешения взял его и положил рядом со мной.
Я отставила чай и робко взглянула на Руже.
— Уже хорошо, правда.
— Будет еще лучше, — мягко сказал он и снова подал мне руку. А я покорно подала свою.
Второй эпизод: дежавю. Нас снова связала коварная близость. Только в этот раз исчезли препятствия. Никаких прохожих и бывших девушек — бери и целуй, вот я, готова растаять от ласки и предвкушения.
Я пыталась напомнить себе о Яреке, честно. Пыталась вернуть ногам твердость и побороть дрожь. Одно неловкое прикосновение к его бедру — и робкий протест отступил. Если бы Ру не потянулся за пледом — я бы сама поцеловала его и отдалась течению.
Но он легко перехватил плед и набросил мне на плечи, сократив расстояние до неприличного. Тяжёлое, пушистое тепло окутало спину. Я замерла, боясь спугнуть внезапное волшебство. Сквозь мягкий ворс чувствовалось, как он нежно, но настойчиво удерживает меня на месте. Он чуть наклонил голову, изучая моё лицо: казалось, он проверял, насколько глубоко я увязла. А затем прикоснулся взглядом к моим приоткрытым губам и спросил:
— Все еще прохладно?
Вместо ответа я робко подалась вперед. Руже больше не медлил. Его ладони скользнули выше, ласково обняли мое лицо, и мы слились в поцелуе.
Капкан захлопнулся.
Существовали только его пальцы в моих волосах и то, как бережно и упоительно он меня целовал. Он прижимал меня крепче и крепче, и поцелуй становился глубже и плотнее, так, что я еле успевала схватить воздух. Я подчинялась, и скоро голову затуманил гипнотический гул, в который на миг затесался всхлип Полы, но я без стыда прогнала его прочь, а вместе с ним все сомнения и страхи.
Знаешь, когда пришло время поставить точку в абзаце про поцелуй, я разрыдалась и вернулась к середине главы, туда, где скрипнула калитка.
Ведь именно в этот момент я передала власть Руже и разрешила ему играть любую роль, будь то Вергилий с котом или учитель на байке. Главное, я подписала договор, даже не читая его. Да, черт возьми, я цеплялась за него как за последний оплот нормальности. И если бы в ту ночь он решил, что пора освоить второй круг — я бы поддалась.
После поцелуя мы, не сговариваясь, отпрянули друг от друга. Руже словил ускользающий плед и бросил его на диван. Казалось, он в шаге от того, чтобы бросить меня туда же. Но потом, отпустив мою руку, он еле слышно сказал:
— Не получилось.
— Что не получилось? — эхом откликнулась я и намеренно шагнула к нему.
— Создать видимость, — нахмурился он. — Я переступил черту, да?
— Нет. — Я провела ладонью по его переносице, разглаживая морщину. — У нас ночь откровений, верно?
— Допустим.
— Тогда я искренне говорю: ты поступил правильно.
В его глазах отразилось явное недоумение.
— Вроде мы собрались по другому поводу?
— Ру, ты такой умный. И такой глупый.
— Почему? — Он обнимал меня, но упрямо хмурился. Ох уж эти мужчины: они отправили людей в космос и придумали интернет, и все равно возводили баррикады у ног обожаемых женщин.
— Глупый, — повторила я, встала на цыпочки и прильнула к нему губами.
На этот раз я отчетливо ловила каждое движение. Его пальцы скользнули под воротник платья. Я перехватила их и легко подтолкнула Руже к дивану. В следующее мгновение он уже сидел, а я, не разрывая поцелуя, забралась сверху.
Внутри всё сорвалось в крутое пике. Не дав мне вдохнуть и опомниться, Руже перехватил инициативу, откинулся на спинку дивана и увлек меня за собой. Я почти лежала на нем, и был бы диван шире, а я смелее — эта ночь одарила бы новым сюрпризом, но вот поцелуй замедлился, стал совсем ленивым, и мы нехотя оторвались друг от друга. Я тяжело выдохнула, уткнулась в его шею и зажмурилась. Пахло улицей, мужским шампунем и чем-то только его, исключительно собственным. И этот запах успокаивал лучше любого лекарства. Сердце встрепенулось и наконец, впервые за вечер, успокоилось.
— Голова кружится, — призналась я, не открывая глаз.
— Сиди спокойно. Больше не нужно бежать.
Я давно смирилась с тем, что не хочу убегать, но Руже, похоже, в это не верил. Он зашевелился, приподнял меня как пушинку и усадил удобнее. Третий, самый красочный эпизод: сидя на Руже, я увидела перед собой старую исчерканную парту, и Ярека на ней. Невольно качнулась и едва не потеряла равновесие. Ладно Ярек, но я...
На секунду почудилось, что за спиной появилась мама — она цокнула языком, покачала головой и прошипела: ну и потаскуха…
Я неуютно поерзала, слезла с Руже и присела рядом. Ладони, только что гревшие меня, безвольно легли ему на колени. Минуту назад мы ощущались неделимым целым, а теперь превратились в немых чужаков. Что хуже — сквозь тишину пробивался вопль совести, и это досаждало сильнее любого признания Руже. Не выдержав, я встала и заходила от дивана к креслу и обратно. Пару кругов Руже наблюдал за мной с опасением исследователя, чей эксперимент вышел из-под контроля. Потом поймал меня за рукав и тоже поднялся.
— Аля. Все в порядке?
— Да. Нет. Можно вопрос?
— Конечно.
— Ты пришел ради этого, да?
— По-моему, это ты хотела что-то обсудить.
Я кивнула и тут же помотала головой.
— Сомневаюсь, что момент удачный.
— Мне уйти?
— Нет, пожалуйста, — выпалила я, чувствуя себя Полой. — Просто все так запуталось.
— Что же делать? — ответил он с притворной жалостью.
Старый вопрос заиграл новыми красками.
— Не знаю, — наконец перестала я врать и себе, и ему. — Я вообще ничего не знаю. Особенно про тебя. Например, та книга с закладкой. Или твои отношения с Полой.
— При чем тут Пола? Она в прошлом. Причем в том, которое тебя не касается. — Прозвучало довольно грубо. Впрочем, он сразу заметил, как я замерла и смягчился. — А книга… Почему ты сразу не спросила?
— Я не всегда хочу слышать правду, Ру. То есть, я требую от людей искренности, и при этом злюсь, когда они честны. Это лечится?
— Почему ты думаешь, что больна?
— Была бы я здорова, мы бы не торчали здесь в половину первого.
— Мне уйти? — повторил он.
— Нет, извини.
Он помолчал, разглядывая меня так, словно подбирал пароль к моим извилинам. Беда в том, что я и сама забыла его.
— Чего ты на самом деле хочешь, Аля?
— Ответов, — выдавила я, отворачиваясь от его растерянного лица.
— И ты обещаешь, что примешь неудобную правду?
«Как я могу обещать, не зная, что меня ждёт» — вспомнилось, как он огрызнулся на Полу.
— В книге нет ничего, что могло бы навредить, — сказал Руже. — Но если тебе нужно время, чтобы научиться мне верить, я подожду. Больше никаких секретов. Задавай, я отвечу на все вопросы.
Ему бы и года не хватило — слишком много всего накопилось. В первую очередь беспокоили вечера пятницы. Кто предложил? Зачем? Раньше я бы не церемонилась, но сейчас на кону было нечто большее, чем «любой ценой добраться до Ярека». И это пугало.
— Мне на днях сообщили кое-что. Про тебя, Полу и Ярека.
— Кто?
— Неважно. Скажи, кто начал и почему Пола согласилась?
— Нам обязательно обсуждать это?
— Я за честность, Ру. Ответишь — и спрашивай что угодно.
— Ладно. — Руже ненадолго замялся, снова сел и потянулся за чаем. — Боюсь, правда разочарует тебя.
— Пола?
— Извини. — Теперь он делал вид, что заинтересовался узором на кружке. – Я подтянулся позже, когда Пола заявила, что с ним скучно и однообразно.
— Зачем? Давно?
— Где-то год...
Целый год...
— То есть, каждую пятницу Пола позволяла пользоваться собой?
— Какое громкое заявление. Она сама звала. Или я похож на насильника?
— Нет, прости... — Голос подвел и сломался. Я так жаждала драмы с кровью и пистолетами, что не заметила, как застряла в куче чужого грязного белья. Единственное оружие, которое я повернула против себя, — это нездоровая мнительность. Одного выстрела хватило с лихвой. Я почувствовала себя дурой, которая умудрилась прострелить себе ногу в самом начале боя.
— Надеюсь, мы раз и навсегда закрыли эту тему, — сказал Руже тоном, не терпящим возражений. Я послушно закрыла рот и прямо в платье осела на пол. Наступил мой черед отвечать, и будь я Руже, то отомстила бы самым болезненным вопросом. Допив холодный чай, он отставил кружку и развернулся ко мне.
Глава 13
Я допрашивала его до пяти утра. Он оказался достойным соперником и выкорчевал из меня воспоминания, которые не поддались бы и гипнозу. Я сама вывалила ему кучу грязных историй.
Ими, конечно, я поделюсь и с тобой. Чуть позже. Дай мне пару минут, чтобы собраться с духом.
Первым делом Руже спросил про Ярека. Ну ещё бы. Почему я на нем зациклилась? Проще на ходу сочинить поэму, чем признаться, особенно, перед Руже: пока я охотилась на Ярека, жизнь имела смысл. Но это следствие. Мне внушили, или я внушила себе — уже неважно, что парни вроде Ярека западали исключительно на моделей. Ты спросишь: а как же Пола? Ну, в любом правиле есть исключение. Этим исключением должна была стать я. Не Пола. Но мы тут не Пруса анализируем. Поэтому, если совсем уж честно, — мечты о Яреке распространялись только на совместную ночь.
А видя его рядом с длинноногой блондинкой, я мысленно точила ножи. Как сказал бы какой-нибудь драматург: "трагикомизм ситуации" заключался в том, что моя ревность вгрызлась ещё и в Руже.
Да, я точно сошла с ума. Отношения с ним бодрили круче трёх кофе подряд. Я никогда не играла в настолько сложную игру. Мы сходу начали целиться в самые уязвимые точки. И некоторые выстрелы, скажу я тебе, пришлись близко к сердцу.
Не беспокойся, я отыгралась.
Образ маминого питомца с красным аттестатом разбился вдребезги, едва я заинтересовалась семьей Руже.
Он вырос с отцом.
Когда я спросила его про маму, он насупился, попросил ещё чая, а потом стал выпытывать, куда я сослала домашних.
— Ты не ответил, — напомнила я, передавая ему бесхозную литровую кружку.
— Она умерла, — сухо бросил Руже. — Давно.
— О Боже...
Многие обвинили бы меня в чёрствости и бестактности, узнав, что после паузы я все же рискнула и уточнила:
— Как это случилось?
— Буднично и прозаично. Авария.