Мрачные истории

© Пол Янски, 2026

ISBN 978-5-0069-8044-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Зуд

«Хырр, хырр», — почесался милейшей души человек мистер Мангес и приветливо улыбнулся молоденькой секретарше.

Мисс Дорсмен улыбнулась в ответ.

— Он у себя? — спросил Мангес, потирая одну руку о другую.

Секретарша кивнула.

— Превеликолепнейше, — проговорил он и, немного ссутулившись, сделал пару неловких ударов костяшками пальцев в тяжелую дверь.

— Входи, — послышалось из-за двери, и Мангес вошел в кабинет.

Кабинет был большой, что уж говорить.

«Всё-таки босс, не хухры-мухры», — подумал Мангес.

— Садись, Питер, поговорить надо, — начал босс.

Мангес с трудом отодвинул стул и тяжело плюхнулся на него.

— Слушай, Питер. Я, конечно, понимаю, что вопрос не к тебе. Ты не удивляйся, — босс замолчал, посмотрел на стоящий на столе графин и стал долго наливать чайного цвета жидкость в стакан. — Единство, — выдавил вдруг босс и довольно зажмурился, — понимаешь? Нам нужно единство. Вот как сейчас?

Питер Мангес неловко пожал плечами.

— Сейчас всё сикось-накось, — пояснил босс, — а надо, чтобы мы стали единым механизмом. Чтобы шестеренки одна за другую, — босс сцепил руки в замок, — понимаешь?

Питер неуверенно кивнул.

— Построение команды, единого целого, — продолжал босс, — считай, единого организма. Понимаешь намек?

Питер снова кивнул, но еще неувереннее.

— Вот! — расплылся босс в широкой улыбке. — Я знал, что ты поймешь. Поэтому ты-то мне и нужен.

— А что от меня требуется? — проговорил он. — Я же просто электрик.

— Так это же еще лучше! Ты ж ни у кого не вызовешь подозрений. Ходишь, крутишь свои проводки, бурчишь что-то под нос. Это-то мне… это-то НАМ и нужно! Собственно, ты будешь делать всё то же, что делал и раньше, с одной небольшой разницей.

Мистер Мангес внимательно поднял брови. Но босс молча взял стакан, медленно выпил и, покраснев от натуги, отрыгнул. Запахло деревом и ванилью.

— Я всё же не очень понимаю… — промямлил Мангес, но его слова прервал хрип босса.

— Что с вами? — опешил Мангес.

Босс привстал. Его раскрасневшееся лицо застыло в гримасе то ли ужаса, то ли гнева. Питер еще какие-то мгновения взволнованно смотрел на босса, затем подпрыгнул на месте и бросился к двери. Но она оказалась заперта.

— Мисс Дорсмен! — закричал Мангес через дверь. — Откройте! Боссу плохо!

Секретарша глянула в сторону двери и лукаво улыбнулась.

— Мисс Дорсмен! — вновь кричал Питер, уже тарабаня в дверь.

— Не шуми, — раздалось за спиной Мангеса, и он резко обернулся.

Босс стоял перед ним, не моргая, приоткрыв рот, из которого свисала тягучая слюна.

— Не привлекай внимание, — прохрипел босс, — всё пройдет быстро, — и слюна из его рта, оторвавшись, глухо шлепнулась о паркет.

***

Питер Мангес, как и на протяжении последних, кажется, двадцати или тридцати лет, в очередной раз стоял и скручивал провода. Розетка здесь, розетка там. Привычное дело. Особенно в мире, где техника и электричество правят бал. «Мне на хлеб всегда хватит, — размышлял он, — и на масло иногда». Пальцы его от такой работы огрубели, а суставы их с возрастом двигались всё хуже. Но занятие свое Мангес не бросал, как не бросил бы старую привычку.

— Питер, вот не надоело тебе всю жизнь ерундой этой маяться? — спрашивали его частенько, пока он ковырялся с приборами и отвертками.

Питер в ответ лишь улыбался уголком рта, словно знал некую великую тайну, которую не хотел раскрывать, и от этого волнительного момента сухая кожа его начинала зудеть. «Хырр, хырр», — чесал он то руку, то голову. Но зуд не становился меньше, скорее наоборот.

«Чертова чесотка», — думал он про себя поначалу, но люди привыкают ко всему, так и Мангес однажды перестал замечать, как ногти его соскабливают мелкие частички кожи, медленно падающие на стол, на пол, на всё остальное и просто парящие в воздухе.

Жизнь уготовила мистеру Мангесу многое: и службу в армии, и жизнь в чужой и чуждой стране, и не одну смену работы и сферы деятельности, — но всегда он оставался жизнерадостным и молодым душой. И даже несмотря на уже солидный возраст, любил заглядываться на новеньких сотрудниц. «Какие ножки пошли», — говаривал он вслух, не стесняясь быть услышанным хозяйкой ножек. Положение новичка всегда шатко, чем умело пользовался Питер, поэтому девушки, осознавая это, лишь натянуто улыбались и ускоряли шаг, цокая каблуками по коридорам, на стенах которых висели фотографии босса вперемешку с плакатами о единстве.

Старая гвардия фирмы состояла из таких же, как Мангес, проверенных временем людей и составляла ее костяк. Но старая гвардия на то и старая, что время ее неумолимо истекало, и требовалась свежая кровь. Конечно, на опустевшие места приходили новые люди, но мысли их были где-то далеко, их больше не волновала некая великая цель, которая когда-то давно, еще на заре молодости, родилась в голове босса. И потому этот еще совсем недавно живой организм стал погибать, отмирая кусками.

Мангес чувствовал отчасти ответственность за это. Когда работы у него особо не было, а в одинокой каморке его становилось вовсе тихо, он, взяв небольшой чемоданчик с инструментами, ходил от одного кабинета к другому, предлагая помощь.

— Давай помогу, — и Питер подскочил к крепкому парню, тащившему тяжелую коробку.

— Не надо, я сам, — отрезал парень, но Мангес всё равно подставил руку под угол коробки, не облегчив ее ни на грамм, но загородив обзор.

— Ну, ладно, дальше ты сам, — пройдя не больше десятка шагов, сказал Питер и скрылся в одном из кабинетов.

— Вы что-то хотели, мистер Мангес? — спросил, оторвавшись от монитора, «пиджак», как их язвительно называл Питер. — С электричеством у нас всё в порядке, — словно предугадывая желания Мангеса, заявил он.

— Я всё же посмотрю, вдруг что, — сказал Питер и встал за плечо «пиджака», который лишь тяжело вздохнул и сомкнул зубы.

«Хырр, хырр», — почесался Мангес, и «пиджак» крепко сжал в кулаке ручку.

— Слушайте, сделайте нам в том углу розетку, — вдруг попросил «пиджак», указав в дальний угол кабинета, — давно хотим поставить там… — «пиджак» задумался на пару мгновений.

— Наверное, аквариум? — догадался Питер, поглаживая свою голову по затылку, с которого медленно падали крохотные частички кожи.

— Почему аквариум? Зачем аквариум? — пытаясь понять, сдвинул брови «пиджак», смотря куда-то в воздух. — А хотя вы правы, аквариум. Точно! Сделаете?

— Конечно! Я знал, что он вам нужен, большой такой, с аэрацией и подсветкой, — отозвался Питер и проследовал с чемоданчиком в указанный угол.

***

Субботним зимним утром, когда любой психически здоровый человек еще спит в теплой постели, мистер Мангес, облаченный в спортивный костюм, стоял возле сугроба и важно рассматривал снующую молодежь.

— Сколько лет, сколько зим! — увидел Питер знакомую коллегу средних лет, с которой они были не то чтобы приятели, но мистер Мангес, вероятно, так считал. — Дай обниму!

Женщина криво улыбнулась и выскользнула из распахнутых объятий, как из лап хищника. «Сорвалась», — подумал он.

На морозе кожа его становилась еще суше прежнего, вызывая нестерпимое желание содрать ее ногтями. «Хырр, хырр, хырр». Мангес, наверное, никуда бы и не пошел в тот день, оставшись дома наедине с чем-то горячим или горячительным, но желание босса было для Питера почти что законом. Потому сегодня он и его сослуживцы толпились на заснеженной поляне, нацепив выданные лыжи. Это называлось мероприятием для укрепления единства, к которому так стремился босс. Босс ходил важный и раскрасневшийся то ли от мороза, то ли от содержимого любимого графина. «Почему он выбрал именно меня? — думал Мангес. — Наверное, он считает меня ценным сотрудником. Абы кому такую важную миссию не поручат. Всё-таки не каждого делают разносчиком спор единства». И, заметив проходящую мимо девушку, Мангес почесал неприкрытый шапкой затылок, с которого легко оторвались и полетели вслед за девушкой белые, как окружающий снег, споры.

— Эх, Мэри, приятный ты человек. Вот если бы я был лет на десять помладше… — мечтательно произнес вдогонку девушке Питер.

Девушка удивленно обернулась.

— То вы были бы ровесником моего папы, — процедила она и вдохнула белые частички.

«Еще одна попалась», — подумал Мангес, хитро щурясь, видя, как споры прорастают в ее глазах огоньком заинтересованности.

На плечо мистера Мангеса легла чья-то нелегкая рука. Питер вздрогнул.

— Питер, отойдем на минутку, — послышался знакомый голос босса.

Босс развернулся и пошел в сторону.

— Фух, вы меня напугали, — Мангес семенил по снегу, как маленькая собачка. — Видели, как я ее?

— Да… — босс оставлял глубокие следы, будто был намного тяжелее других. — Думаю, нам пора с тобой попрощаться.

— Что? Почему?!

— Пенсия. Слышал о таком?

— Но как же? Я же… Я же всё сделал! — запричитал Мангес и остановился.

— Вот видишь. Ты и сам понимаешь, что миссия твоя окончена, — босс безразлично глянул на него.

Мистер Мангес скривился, ощутив во всём теле зуд, какого прежде не знал. «Хырр, хырр», — пытался Питер избавить себя от него, стараясь в то же время осознать происходящее, но это не помогало. Каждая новая оторвавшаяся частичка поднималась вверх и кружила вокруг. Рой частичек разрастался, пока не скрыл Питера Мангеса от взора любого, кто был там тогда.

***

Толпа наблюдала за кружащимся белым вихрем похожих на снег спор. Воздух был так чист и свеж, что каждый находящийся там делал вновь и вновь вдох полной грудью, увлекая в себя белые частички и блаженно улыбаясь, пока, наконец, вихрь не растворился в пространстве, унеся с собой даже воспоминание о милейшей души человеке мистере Питере Мангесе.

— Что для нас самое главное? — громко спрашивал толпу босс, никогда не являвшийся ее частью.

Толпа, ни капли не раздумывая, хором кричала в ответ: «Единство!»

Часть меня

Я боюсь. До дрожи. До безумия. До онемения конечностей. До ноющей, пульсирующей боли. До ночных кошмаров и влажных от пота простыней. Боюсь ошибиться. Боюсь снова потерять. Лишиться чего-то очень важного для меня. Части самого себя. Одной из немногих оставшихся, чтобы размениваться на невесть кого.

Я чувствую. Что хожу у края. Или уже на краю. Что в этот раз могу потерять всё. Или получить, наконец, всё, о чем мечтал. Чувствую это телом. Буквально. Грозовой разряд пронзает мои нервы, чтобы я дернулся во сне, будто оступился и повалился ничком.

Я знаю. Я абсолютно убежден. Она где-то рядом. Ходит так же, как я, и ищет свой последний шанс. Главное, теперь принять верное решение: не выбрать ту, кто лишь заберет часть меня и уйдет прочь.

Я должен. Признаться себе — хотя бы себе, — что мне это нужно. Как воздух. Как живительная влага. Как защита от бури. Я должен найти. Должен собрать последние силы и волю в кулак и совершить решающий бросок.

Я хочу… Любить!

***

Раз.

Что-то делать впервые всегда тяжело. И очень волнительно. Кочки то и дело вырастают на пути, чтобы ты со всем чувством мог о них запнуться. Любое дело, любое занятие, которое кажется потом, по прошествии времени элементарным, сначала представляет собой некий сложный алгоритм со множеством ответвлений. В первый раз я даже не особо-то и понял, что он был первым. Только когда всё закончилось, и она ушла, прихватив часть меня, в голове сработал запоздалый звонок: «Поздравляем! Динь-дилинь-динь-дилинь! Вы стали обладателем любви!»

— Черт! — подумал я тогда. — Так это она была? А что так мало? А что так быстро? А что так больно?

— Не волнуйся, будет еще, — сказал кто-то добренький, положив мне руку на плечо.

— То есть будет снова так же невыносимо?! — возмутился я.

— И не раз, — и кто-то добренький улыбнулся мне лукаво.

Чертов садист.

— Почему же тогда я еще думаю о ней?

— Потому что в голове твоей пусто. А мысли, как газ, заполняют весь предоставленный им объем. Даже если мысль всего одна, — он не переставал улыбаться.

Садист-философ.

— Ничего, ничего, вот я вырасту…

— Вырасти, вырасти, — сказал кто-то добренький и пропал.

Что остается в первый раз? Образ. Картинка. Карандашный набросок. Но время есть самая великая зараза во Вселенной: стирает всё, до чего может дотянуться. Фших — и в памяти осталось только лицо. Фших-фших — и даже лица там не осталось. Лишь глаза. Смотрят на меня эти глаза, не моргая. «Помнишь?» — как бы говорят. «Помню?» — думаю я.

Так это обычно и случается впервые. Она просто ушла, а я не досчитался пары зубов, благо они были молочные, и кусочка уха. Жаль, что и оно не было молочным.

И да, садист был прав.

***

Два.

Мне кажется, я не успел подготовиться должным образом.

— Можно не сейчас? — пытался я оттянуть пытку. — Мне еще кое-что доделать нужно, не хочу отвлекаться. Вот доделаю, и потом кааак…

— Надо, — сказал кто-то добренький, — она ведь не может ждать.

— Очень не вовремя. И куда это она торопится?

— Ее не много осталось, — кто-то добренький совсем не улыбался.

— Уже? Так рано? Ну… Ну, хорошо, — нехотя согласился я.

Вот чуял я, не стоит идти на поводу у странных сущностей. Зато тогда я понял, для чего мне сердце. Да чтобы тарабанить в ее дверь вместо нерешительных рук. А чтобы ноги не дали деру, кто-то добренький трамбовал их пушистой ватой. Любое слово ее ножом вонзалось в мысли, которые катались на карусели, вновь и вновь проплывая в сознании.

— Йухууу! — плыла мысль. — А вот и я! Скучал?

— Да еще как-то не успел. Недавно ведь была.

— Так я же «о ней»! Хочешь, появятся другие, которые «о неудачах» и «об одиночестве»?

— Слушай, они мне поднадоели порядком. Давай без них…

— А вот и мы!

— Черт! — начал я злиться. — Проваливайте!

— Нетушки, мы теперь с тобой надооолго, даже когда эта, — тут они кивнули в сторону мысли «о ней», — совсем пропадет.

— А не хотите оптом? Чтобы два раза не вставать.

Нет, не хотели. И не давали спать. Опускали мои руки. Тянули вниз. Мешали идти. И я почти не ел. Однако изнутри с наслаждением ели меня. И кто-то добренький не сводил глаз. Садист-естествоиспытатель.

— Тоскуешь? — спрашивает.

— Тоскую, — отвечаю.

— Она тоже, — говорит.

— Незаметно, — сомневаюсь.

— Так не по тебе же, — и смотрит на меня с прищуром, и хохочет затем.

— Не будь ты не пойми кем, давно бы уже вмазал! — рявкнул я.

— Да ухожу я, ухожу, — сказал кто-то добренький, — не забудь отдать причитающееся.

А причиталось ей по списку: отрез желудка, почка левая, селезенка и остальное по мелочи. Всего и не упомнишь. Словом, прошлась по органам.

И там, внутри, стало вдруг так пусто-пусто.

***

Три.

Ты думаешь — да нет, ты почти уверен, — что знаешь, как всё будет. Аж зубы мудрости прорезались. Ты построил в голове неприступную крепость, замок мечты. И его не сможет разрушить ни детская мимолетность, ни юношеский максимализм. Ты готов.

— Нападай! — кричу, потрясая мечом.

— Тише, — отвечает она ласково, — не шуми. Пирожков хочешь?

А вы знали, что пирожки, приготовленные заботливыми руками, сильнее любого меча, кто бы и из какого металла его ни выковал? С тех самых пор знаю и я.

И бури улеглись. И стало тихо и спокойно. И сказанное мной слушала она внимательно. И не спорила.

— Доволен? — спросил кто-то добренький с укором.

— Угу, — кивнул я, откусив пирожок.

— И всё, что ты хотел, теперь в твоих руках?

Да ты не садист. Ты сволочь.

— Что ты пристал?

— Мечты должны сбываться. А твоя еще не сбылась.

— Зачем? Зачем им сбываться? Живут же люди.

— Не живут. Существуют, — и кто-то добренький провел рукой по моей голове, оставив в своей ладони прядь слабых волос.

— Видишь? — спросил он.

— Вижу, — выдохнул я тяжело.

Аромат жареного теста обволакивал мысли и, казалось, тело, будто она завернула меня в один из своих пирожков. И как же в нем было тепло и приятно.

— Хочешь? — спросила она, очутившись рядом, держа поднос.

— Да погоди ты, — пытался я выбраться из липкой оболочки, — тьфу, пересолила в этот раз. Мне нужно кое-что спросить.

Она стояла и внимательно слушала, пока я набирался храбрости.

— Ты… ты меня любишь? — выпалил я. — Любишь ведь, да?

Она улыбнулась. Ласково так, по-матерински. И протянула мне поднос.

— Хочешь пирожок?

И понял я, что крепость строил из песка. Потому превратилась в пыль, стоило подступить к ней с чем-то покрепче незрелых грез.

И пока я летел вниз с осыпающейся вершины, успел растерять остатки волос и зубы бестолковой мудрости. Последние долго еще напоминали о себе кровоточащими ранами.

***

Ультимо.

Кажется, ураган, в центре которого я нахожусь, готов растерзать меня на куски. Но что-то сдерживает его, не давая сузиться. Помнится, у этого урагана раньше было имя. Сейчас же он кричит, завывая и швыряя в меня всё, что попадется на пути.

Даже забавно, что слово «ураган» мужского рода, хотя именно я был спокоен и безмятежен. Точно так было спокойно и безмятежно озеро, гладь которого когда-то отразила незнакомый силуэт. Легкая рябь заволновала воду, и я поднял голову.

Наверное, я тогда ослеп от яркого блика, и эта белесая пелена не сходила с моих глаз. Не видя истинного облика, я создавал образ в своем разуме по обрывкам слов и ощущений. Прокручивая этот фарш в голове, я думал, что он и есть истина. Но истиной от него и не пахло. Лишь резкими специями ее лжи и моего самообмана.

Говорят, герой должен меняться. Но я не герой, я человек. А люди не меняются. Меняется лишь наше отношение к ним. И их отношение к нам.

Помню, кто-то добренький сказал мне в начале: «Цени и береги».

«Ага-ага, — закивал я, — разберусь».

И я ценил. И я берёг. Держал в руках и любовался. И прижимал к себе, что есть силы. Да так крепко, что однажды она не выдержала. Хрупким фарфором разбилась вдребезги. И от моего былого спокойствия не осталось следа. Склонившись, пытался я собрать осколки, раня руки и пачкая одежду кровью.

— Что смотришь, гад? Помоги! — кричал я кому-то добренькому.

— Я бы с радостью, но не могу, — пожал он плечами, скривив лицо от досады. — Не могу я, пойми.

Собрать осколки трудно. Сложить воедино — невозможно. Еще не веря в это, я держал их и умолял кого-то добренького. Но он лишь становился мрачнее.

Ураган стал сужаться. Воздуха всё меньше, и я хватаю его остатки жадным ртом, но ничего не выходит. Еще чуть-чуть и меня унесет поток, ломая кости. Он уже меня несет. Осталось лишь прикусить язык и зажмуриться.

***

А что теперь? Я лежу на незастеленной кровати, открыв рот. Смотрю глазом вверх, в одинокий потолок, и щупаю остатками языка овдовевшие десны. Это сводит с ума. Язык пытается найти то, что еще недавно было тут, но чего уже нет и не будет. Веки усиленно моргают, чтобы сделать замыленную картинку четче, но это бессмысленно: оставшийся глаз всегда видел хуже. Подняться я не могу. И больше не хочу. Я не чувствую ничего: ни рук, ни ног, ни сердца. Словно кто-то сел на меня сверху тяжелой задницей, пригвоздив к матрасу, и не дает встать. Наверное, я бы сейчас закричал, но связки мои не издают никаких звуков. А, может, я просто не слышу свой крик?

И кто-то добренький стоит рядом и утирает слезу.

Наказание для Королевы

Победным шагом ступал Судья вниз по широкой каменной лестнице. Люди в страхе расступались перед ним, отводя взгляды от его внимательных глаз. Черная мантия волочилась следом, не давая толпе сомкнуться сразу за плечами. До ушей лишь доносился опасливый шепот: «…целых три! Три для Королевы!» Отчего губы на его непроницаемо серьезном лице дернулись в легкой улыбке.

Теперь его боялись все: и распоследние крестьяне, и высшие вельможи. Как же упоительно было это ощущать. Ведь он тот, кто осмелился совершить нечто невообразимое: вынести приговор не абы кому — самой Королеве! Что там говорить, теперь и она будет бояться его пуще страшного суда. А если он может управлять помазанником бога на земле, то, представьте на мгновение, он и есть бог?

— Подумать только, три для Королевы! — восклицали одни чуть поодаль.

— Немыслимо! — отвечали другие. — Целых три! Не шибко ли?

***

А всего неделю назад он сидел, подставив ладонь под зевающую челюсть, и рассматривал царапины на большом дубовом столе.

— Кто там следующий?

— Господин-с Судья-с, — начал офицер при входе, — вор-с.

Офицер пихнул вперед тщедушного мужичонку.

— Ворс? — нахмурился Судья.

— Так-с точно-с! — бодро рапортовал офицер. — Вор-с украл-с у-с старушки-с…

— Что-что он украл? Ус старушки? — Судья оживился от удивления.

— Никак-с нет-с. Украл-с он-с флягу-с спирту-с, — окончил речь офицер.

— Флягус спиртус? — изумился Судья. — Это что, заклинание какое? Говорил я тебе, заканчивай ты со своими сыканьями. Ни черта не понять же!

— Постараюсь, — офицер побагровел и тихо выдавил, — с.

В центре зала стоял мужичонка, переминаясь с ноги на ногу и теребя истрепанные рукава.

— Не я это, — пытался оправдаться мужичонка, — вот вам крест, что не я, — и он стал сбивчиво прикладывать руку то ко лбу, то к плечам.

— Цыц-с! — рявкнул офицер у входа.

И разом повисла гробовая тишина.

— Что ж. Тут всё очевидно. Да и без тебя забот полно. — Судья глянул на преступника. — Властью, данной мне Королевой, а ей богом, повелеваю: за незаконное изъятие чего-то там назначаю тебе наказание в виде отсечения с помощью наточенного лезвия, закрепленного на рукояти, кисти левой руки.

— Ась? — мужичонка щурился, словно пытался понять сказанное глазами.

— Руку-с тебе-с отрубят-с, — отчеканил офицер, — левую-с.

Мужичонка упал на колени.

— Ваша милость! Ваша светлость! Ваша… — мужичонка запнулся, стараясь придумать новый эпитет, а Судья выжидающе смотрел на него, — свежесть! Пощадите! Ведь у меня и так слева обрубок уже.

— Да? — Судья удивленно вскинул брови, изучая доказательство. — И правда. Ну, что ж. На «нет», как говорится, и суда нет, — деревянный молоток взлетел в воздух.

Мужичонка облегченно вздохнул.

— Отсечь ему правую кисть, — и молоток ударился о стол.

***

— Да что ты такой непонятливый, — сально скалился священник в красной шапочке, — сколько у тебя цыплят?

— Так, ну, — задумался человек в серой рубахе и потертых лаптях, — вот в загоне они…

— Что ты лопочешь? Сколько их, я тебя спрашиваю?

— Ну, эта, — человек стал загибать пальцы.

— Ты считать-то умеешь? — злился священник. — Вот, смотри! У меня всё записано. У тебя ровно сто цыплят.

— Помилуй, это када было-то? — запричитал человек. — Это ж яще вясной было.

— Весной, осенью, какая разница!

— Как какая, батюшка! Осьмушки-то ужо той жа вясной не стало, слабенькие были, а второй осьмушки летом. А третья осьмушка вот давеча преставилась. Эт жа всем известно: вясной цыплят больше, осенью меньше.

— Ты мне мозги-то не пудри! — возмутился священник. — Видишь запись? «Цыплят сто штук». Значится, десятина будет, десятина будет…