— Пять? — догадался человек.
— В лоб те дать! Ровно десять. Плюс налог на сбор… — священник наклонил голову поближе к большой амбарной книге.
— Как налог? У меня забирають, еще и налог мне платить? — человек развел руки в разные стороны.
— Ну, не мне же! Конечно, тебе. Итого с налогом пятнадцать штук. Выдавай, — священник открыл ящик.
Человек опечаленно вздохнул.
— Да кого ты мне даешь? Этих щуплых себе оставляй. А мне пожирнее, пожирнее давай!
***
Солдат на привале не знал отдыха от мыслей.
«Чтоб его медведь задрал, — думал он, — сколько можно изгаляться».
Солдат презрительной украдкой глянул на командира.
«Тут и лес недалеко. Где ж медведь-то? — солдат огляделся. — Да хоть бы медвежонок. Этому бы хватило в штаны наделать».
Он натянул лыбу. Командир повернулся.
«Черт! Знает же когда. Задницей чувствует, что ли, — нахмурился солдат. — Отъел на харчах-то командирских. Вот я бы, вот я бы таким не был. Думал бы о брате-солдате, а не о брюхе и теплом месте… Да не гонял бы нас спозаранку. А то какой из солдата солдат, коли он выспаться не может».
Солдат сладко зевнул.
«И жрать охота постоянно. Зато этот сытый. Гад, — живот заурчал в поддержку. — А главное, жрет и жрет, жрет и жрет. Даже сейчас, кажись, жрет».
— Пехота, подъеееем! — заорал на всю округу командир.
Солдат нехотя встал, как и остальные.
— Стройся! — продолжил орать командир.
Командир оглядел строй и вцепился взглядом в солдата.
— Ты! — указал командир на него. — Шаг вперед!
Солдат вздрогнул, но сделал шаг.
— Сколько ты у нас?
— Девятый… нет, десятый год, — нерешительно ответил солдат.
— Лааадно, — поморщился командир и снова рявкнул, — Пехота! На следующую неделю вы все под командованием этого, — он показал на вышедшего вперед, — Кто ослушается его — ослушается меня! Я отбываю в расположение его святейшества. И чтобы тихо тут!
Строй переглянулся и уставился на солдата.
«Так что? Я теперь командир, что ли? — заулыбался счастливчик и вдруг помрачнел. — Ну, я им задам, лежебокам. Вставать будут, петухи еще не проснулись! И кормежку надо убавить. Голодный волк быстрее бежит».
***
«Какой прекрасный погожий денек, — подумалось Судье, — и продуктивный. Надеюсь, все остались довольны».
В этот момент он расплылся в улыбке.
«Но размаха не хватает. Что это: отрубленные руки да головы всяким нищим? Мелко это для меня, мелко», — Судья осмотрелся, щурясь от солнца, и шагнул со ступени.
На улице было необычайно многолюдно. Народ не сновал туда-сюда, а будто замер в ожидании. Судья, не желая пачкать мантию о простолюдинов, сторонился их и обходил поодаль, пока нечто возмутительное не привлекло его слух.
— И судью на мыло! — донеслось до него.
— Да-да! Из него много мыла получится! — поддакивал кто-то.
— Не скажи, — раздался бас, — из священника больше выйдет.
— И священника тоже! — заорала толпа.
Судья остановился, в изумлении открыв рот.
«Бежать быстрее, куда глаза глядят», — подумал бы любой другой на его месте.
«Вот и мой шанс», — подумал Судья и влился в толпу.
Толпа гудела.
— Безобразие! — раздавалось то тут, то там.
— Доколе! — отвечало эхом.
— А кто в этом виноват? — шепнул Судья на ухо самому горластому.
— А кто виноват? — закричал горластый.
— Королева? — шепнул Судья вновь.
— Точно! Это Королева во всем виновата! — закричал горластый. — С нее надо спрашивать!
Толпа одобрительно кричала.
***
— Что там за шум? — возмутилась Королева. — Сколько раз твердить, чтобы никто не смел меня тревожить!
— Ваше высочество, — стоявший рядом слуга согнулся пополам, — покорнейше прошу меня простить. Народ бунтует, — слуга показал в сторону окна балкона.
— И что же им надо? — удивилась Королева. — Я ведь всё для них и ради них. Неблагодарные! — она нахмурила брови. — Посмотри, какие на мне шелка. Думаешь они мне нужны?
Слуга опустил взгляд в пол.
— Нет! Это всё для них! Чтобы королевское тело не знало жары и зуда и не отвлекало королевский ум от дум о народе. А эти духи тончайшего аромата, думаешь, мне нужны?
Слуга пожал плечами.
— Не будь идиотом! — повысила она голос. — Мне они без надобности. Это тоже для них: чтобы о моем приближении знали заранее и успели подготовиться. А деликатесы эти на блюдах, они мне нужны, что ли?
Слуга проглотил слюну.
— Да мне эти вот омары с ананасами осточертели уже! Это ведь всё ради народа, чтобы Королева ваша жила дольше и дольше могла править разумно и справедливо.
Слуга кивнул.
— Надоел ты мне! Ступай, — скривила лицо Королева, — и этим бездельникам внизу скажи, чтоб проваливали. А я пока полежу, подумаю о народе.
***
— Многоуважаемый народ! — вдруг начал речь Судья.
— А, это ты! Это же он! На мыло его! — кричали из толпы.
— На мыло можно, но потом. Дайте сказать, — продолжил Судья, и толпа притихла, — я понимаю и, прошу заметить, — тут он сделал многозначительную паузу и посмотрел по сторонам, — разделяю ваше негодование. Да! Сколько можно терпеть эту тиранию? Скажите мне, сколько? Простой народ страдает от поборов…
— Да! — завопила толпа.
— …простой народ страдает от несправедливости…
— Да!
— Но если наш мудрый народ позволит, то я подскажу выход, — услужливо-приторно улыбался Судья.
— Пусть говорит! — выкрикнул горластый, и воцарилась тишина.
— Чтобы наша родина не погрузилась в разруху и анархию… Ведь никто не хочет разрухи и анархии? — Судья обратился к толпе, толпа понимающе молчала. — Так вот. Королеву нужно судить! По закону!
— Разве ж есть такой закон судить Королеву? — усомнился кто-то.
— Закон один для всех! — Судья поднял указательный палец вверх. — И поверьте мне, суд этот будет по всей строгости и справедливости.
— Ура! — ликовала толпа.
***
Судья строго посмотрел в центр зала, вдоль стен которого равномерно размазалась толпа.
— Вам есть что сказать?
— Есть! — топнула ногой Королева. — Где моя армия, когда она так нужна?
— Пьяные-с, — заметил офицер у входа, — в усмерть-с. Командир-с разгильдяй-с.
— Вы признаете свою вину? — спросил Судья.
— Нет!
— Этим вы только ухудшаете свое положение.
Судья догадывался, да нет, опыт и логика ему абсолютно точно давали понять, что следующий после Королевы — он сам. А он в центре зала ну никак не хотел оказаться. В конце концов, судейство ведь никому нельзя доверить, кроме себя.
— Я Королева! Меня нельзя судить!
— Но народ же судить можно. Неужели вы считаете, что лучше этих достопочтенных людей? — Судья показал жестом на присутствующую толпу.
Королева презрительно фыркнула.
— Конечно! — отсекла она.
Толпа неодобрительно загудела.
«Что ж ты, дура, делаешь, — подумал Судья, — на одном суку же повесят».
— Королева, поймите, — тут Судья наклонился вперед, смотря точно ей в глаза, — ваше искреннее раскаяние уменьшит наказание.
Королева напыщенно молчала.
«Ой, дура», — пронеслось у него в голове.
— Я повторю. Раскаяние уменьшит наказание.
Толпа зашепталась. Судья сглотнул.
— Конечно, если наш мудрый народ позволит.
Толпа довольно заулыбалась.
«Народ-то под стать, — еле сдержал ухмылку Судья. — Но ситуацию надо спасать».
— Что ж. Ответьте, подсудимая, вас ли называют кормилицей и защитницей?
Королева подняла брови.
— Меня. Кого ж еще.
— Хорошо. Вам ли власть дана богом?
— Да! Мне!
— И только бог может это изменить? — продолжал задавать вопросы Судья.
— Конечно!
— И бог разгневается, если противиться его воле? — Судья перевел взгляд на стоявшего среди толпы священника. — Скажите, священник, разгневается ли бог?
— Разгневается, — погладил себя по пузу священник, — ой, как разгневается.
«Хоть этот не дурак», — подумал Судья.
Толпа заохала.
— И нашлет кары небесные? Болезни, голод?
— Нашлет всемогущий, точно нашлет, — кивал священник.
«Как врет-то заливисто. Неужто сам верит? Иль всё же дурак?»
Толпа зашумела.
— Тихо! — постучал Судья молотком по столу. — Тихо!
Судья замолчал. Толпа тоже.
— Итак, на основании вышесказанного с учетом вины подсудимой и ее заслуг и титулов, ее значения для общества и королевства, но принимая во внимание сказанное свидетелем, а также неоспоримые факты и неумолимые последствия, которые могут затронуть каждого, кроме того, важность нашей веры и следования ее заветам, нарушение которых может привести к фатальным изменениям, властью, данной мне подсудимой, а ей богом, в которого мы все верим со всей силой и почтением, повелеваю привести в исполнение с отсрочкой или без следующее наказание…
Судья запнулся и вновь провел глазами по безмолвствующей толпе. Чеканя каждое слово, наполняя зал своим голосом, он, наконец, произнес.
— Три! Долгих! Суровых! Испепеляющих!
Толпа ахнула.
И уже тише добавил: «Взгляда».
Судья выдохнул. Толпа оробела.
— Целых три, — шепот прокатился по залу, — целых три для Королевы!
Меня зовут Арти!
Люди пахнут хорошо. По-разному, но в целом хорошо. Человек из лавки пахнет сдобным тестом и мукой. Человек в грязной спецовке пахнет по’том и надеждами на будущее. От маленьких людей исходит аромат молока и печенья. Но больше всего мне нравится, как пахнет одна одинокая старушка, миссис Эйнсам: всегда чем-то вкусным, что приносит для меня и других таких же потеряшек. А еще она пахнет заботой. И этот запах я могу учуять и из соседнего двора. Так уж работает мой нос.
Как я оказался здесь, не столь важно. К сожалению или к счастью, я этого не помню. Видимо, я был совсем еще мал, чтобы что-то понимать. Чтобы осознавать, кто я и для чего живу. Но теперь я знаю. Я чувствую это.
И вот я чувствую, что она вышла из своего старенького домика, и несусь к ней со всех ног.
— Здравствуйте, миссис Эйнсам! — кричу я ей еще издалека, что есть мочи.
— Здравствуй, Арти! — отвечает она мне с улыбкой. — Соскучился?
— Соскучился! Соскучился! — радостно прыгаю я вокруг нее.
— А я тебе вкусненькое принесла, — она копается в затертом пакете и что-то достает. — Вот, держи!
И я начинаю жадно уплетать принесенное.
Эта картина повторялась после каждого восхода солнца. Иногда миссис Эйнсам спрашивала, где тот или другой потеряшка. Но ответ мой ей был не нужен. Вообще мне казалось, что она и так всё знала, поэтому просто рассказывала мне что-нибудь, а я хоть и старался слушать, но не мог всё запомнить. Дурацкие висячие уши. Думаю, именно в них была причина моей невнимательности.
Помню, что дети ее, повзрослев, давным-давно уехали, оставив наедине со своими мыслями. Помню, что работала она всю свою жизнь кем-то, кто заботился о других. Вот и теперь она по привычке заботилась обо мне. Мне кажется, в этом она находила свою радость, как я находил радость в ароматной сосиске, сочащейся жиром.
— Знаешь, Арти, хорошо, что ты есть, — сказала она мне однажды.
И я внимательно посмотрел на нее.
— Спасибо тебе, — продолжила старушка.
Я не понимал, за что она меня благодарит. Сосиски-то были ее. Миссис Эйнсам положила свою руку на мою кудрявую голову и стала поглаживать.
Кстати! Ведь именно она так назвала меня — Арти. Сам-то я себя никак не называл. Это мне было без надобности. Раньше мне просто говорили «пшел отсюда» и давали пинком под зад. И я скуля уносился прочь. А она первая, да и, честно говоря, одна из немногих, кто повел себя иначе.
***
Да, мы называли себя потеряшками. Хотя, если положить лапу на сердце, мы были не потеряшки, а самые настоящие брошенки. Признайтесь, быть покинутым — а значит, и преданным — очень обидно. Звание потеряшки же давало надежду, что раз нас потеряли, то когда-нибудь обязательно найдут. Пусть это будут другие, но они найдут.
Скажете, глупо? Может быть. Но такова уж жизнь: она строится на глупостях.
И так бы наше потерянное существование и текло от пинка к сосиске. Но однажды к нам во двор пришел он — Большой П, как называла его миссис Эйнсам, или просто БП. Что там было в этом П, я не знал. Может, просто «парень» или какое другое слово. Может, даже грубое и непристойное.
Хотя, как по мне, его стоило называть Жуткий, Огромный, Агрессивный П. Во всяком случае, слово, состоящее из этих букв ему явно подходило больше.
Нормального — человечьего — имени у него не было, поэтому он взял себе его сам — Аарр. Или же так его назвали отец и мать. И было что-то в этом имени грозное и свирепое, что скрывалось глубоко внутри.
Людей он сторонился. То ли недолюбливал, то ли откровенно ненавидел. На их приближение только рычал и скалился, но и желающих приблизиться было крайне мало. Даже Эйнсам, любящая потеряшек всем сердцем, явно опасалась его.
— Не дружи с этим БП, — говорила она мне. — Чувствую, будет с ним беда.
Да я и не собирался, миссис Эйнсам! Даю хвост на отсечение! Но как-то раз БП сам подошел ко мне. Холодок пробежал у меня по спине, и я сжался в комок шерсти.
— Ты! Как тебя? — спросил он басом.
— Меня? — я огляделся по сторонам.
— Тебя, пискля. Имя твое как?
— Ар… Арти.
— Что это? Что это за имя? — он оскалился и рыкнул. — Это рррабское имя! Тебе дала его та старруха, да? Возле которрой ты вечно ошиваешься.
Он обошел меня кругом.
— Аррррти, — рычал он, — нет. Мы не будем их рррабами. Аррти… Так не могут звать того, кто рродился на воле! Я дам тебе дррругое имя.
Он глянул на меня сверху вниз.
— У тебя есть особенность, пискля? — он снова недовольно рыкнул. — Хотя какие у такого могут быть особенности.
Он еще сильнее помрачнел.
— Теперрь ты — Тяв, — отрезал БП, — как звучит твой никчемный лай. Не благодарри.
Моего друга по несчастью, Джеки, маленького, вертлявого потеряшку, он и вовсе обозвал Иивом. Знаете, этот звук «иив» больше походил на нечто среднее между икотой и попыткой щенка первый раз залаять. Да, кстати, я совсем забыл вам рассказать, что у меня был друг. Он был совсем хилый, хотя, возможно, таким его и задумала природа или некий другой создатель. Бывало, в разгар ненастья, когда холодные капли с неба больно щелкали по носу, мы прятались под лестницей какого-нибудь дома и там, бок о бок, смотрели на взрывы брызг на поверхности луж, трясясь и еще больше прижимаясь во время раскатов грома. Если бы я точно не знал обратное, я бы думал, что Джеки — мой брат.
По-братски мы делили всё, что нам доставалось: сосиски Эйнсам и пинки остальных. Больше делить нам было нечего.
— О чем ты мечтаешь? — спросил я однажды у него.
— О большой-пребольшой сосиске, которую мы все могли бы жевать неделю, не меньше! — Джеки зажмурился от приятного предчувствия. — А ты о чем?
— А я мечтаю стать одним из них, — кивнул я в сторону проходящих людей. — Только тссс! Никому не говори. Это мой секрет.
***
Шло время. БП, словно звезда, притягивающая планеты, собирал вокруг себя всё больше и больше потеряшек, каждому давая новое прозвище. Перемалывал и переламывал их натуры вместе с их старыми именами. Так Айки и Рексы становились Авами и Ррыками. Парочку потеряшек покрупнее он держал поближе к себе, остальные же выполняли его мелкие распоряжения, а еще были его ушами и глазами. Так все мы волей-неволей становились частью одной банды, спутниками системы Аарр. Только кто-то был в ее центре, кто-то, как Джеки, летал на ее задворках, а кто-то, как я, мог вот-вот быть поглощенным жуткой и неведомой силой.
Не знаю почему, но Джеки — хотя теперь он и меня просил звать его Иивом — с радостью выполнял команды БП.
— Ты не понимаешь! — говорил он мне с горящими, словно у щенка, глазами. — Раньше мы были каждый по себе. Нас любой мог обидеть, пнуть. А теперь?
— Что теперь? — спросил я.
— А теперь мы вместе! Мы единое целое! Мы — команда!
— И для чего всё это?
— Как для чего? — удивился Джеки. — Чтобы они нас боялись!
— Они?
— Они! — он рыкнул в сторону проходящего человека, который лишь ухмыльнулся, глянув на пискляво рычащее, тщедушное тельце.
— Но ведь они нас кормят… некоторые из них… — пытался возразить я.
— Нет! — вдруг оскалился Иив. — Мы сами будем решать, когда и сколько нам есть! Мы стали сильнее их!
***
Отчетливо помню тот день. В воздухе словно взвыла тысячью голосов волчья стая. Люди заметались от дома к дому, бежали куда-то с увесистыми тюками, таща за собой хныкающих человечков. Другие садились в блестящие коробки на колесах, которые с ревом уносились прочь. Потеряшки же забились в щели и углы.
По-моему, солнце даже не успело сдвинуться по небу, а во дворе уже не было ни души. И только волчья стая где-то в вышине продолжала завывать на всю округу.
А я стремглав помчался к любимому старому домику, где жила Эйнсам.
— Ох-ох-ох, Арти, — залепетала старушка, — видишь, что творится? Да? Ой, что творится!
Она всплеснула руками.
— Что же теперь будет! Что с нами будет? — не унималась она.
А как по мне, стало только лучше. Свободнее, что ли. Уже и волчья стая замолкла, окончательно растворившись в воздухе. И наступила полная тишина. Миссис Эйнсам тоже замолчала.
Почему она не уехала, как остальные, осталась здесь? Видимо, ей, как и нам, некуда было бежать.
Она развернула кулек, который держала в руках, и аккуратно подала его мне. В нос ударил аромат жареного мяса.
— Вот и твои друзья, — вдруг улыбнулась Эйнсам, глядя вдаль поверх моей спины.
Я обернулся и увидел БП в окружении стаи. Да, из некогда разрозненных потеряшек Аарр создал настоящую стаю с иерархией и своими законами. Иив тоже был среди них.
Большой П посмотрел прямо мне в глаза и выставил клыки.
— Ну-ка цыц! — вдруг рявкнула Эйнсам. — Всем хватит! Иди сюда.
Она поманила рукой.
— Ну? Чего ты?
Аарр подтолкнул Иива вперед. Тот, семеня ножками, подошел к кульку и, резко выхватив его, побежал назад, к своим. Большой П тут же оттолкнул его и принялся жадно пожирать принесенное, рыча на любого, кто подойдет ближе. Другие просто стояли и ждали.
— Еще, — произнес Аарр, закончив.
Иив подбежал к Эйнсам и начал жалобно поскуливать. Старушка ойкнула и заторопилась в дом. Из дома стал доноситься грохот кухонной мебели и посуды, хлопанье дверок и лязганье ложек.
— Какие же вы голодные, — произнесла Эйнсам, спускаясь по лестнице с большим блюдом наперевес.
Она прошла по двору ближе к стае и поставила блюдо на землю. Свора окружила его и накинулась, будто на жертву.
Какое-то время слышно было лишь довольное чавканье и перерыкиванье. И вдруг снова наступила тишина.
— Еще, — прозвучал утробный голос Аарра, разнесшийся раскатом грома по двору.
Миссис Эйнсам охнула, прижав ладони к щекам, и заторопилась к дому. Стая приблизилась, окружила выход, оттеснив меня, и замерла в ожидании.
В этот раз старушки не было очень долго. Но она всё еще что-то делала: об этом говорил доходивший до наших ушей шум. Аарр ходил из стороны в сторону, скалясь и косясь то на дверь, то в мою сторону.
Знаете, потеряшкам нужно, чтобы их гладили. Так мы чувствуем любовь и заботу. А Большого П никто не гладил. Возможно, ни разу в его обозленной жизни. Может, потому он стал таким?
Наконец, дверь небольшого уютного домика отворилась, и Эйнсам вынесла кастрюльку, от которой шел ароматный пар.
— Вы только не обижайтесь, мои хорошие, — виновато заговорила она, — но это всё, что у меня осталось.
Старушка поставила кастрюльку перед всё еще голодной сворой на землю. Аарр наклонил голову.
— Осторожно! Горячо!
Аарр глянул на Эйнсам. Старушка умолкла. Помотав головой, Большой П выхватил из кастрюльки зубами кусок покрупнее и принялся яростно его разжевывать, активно двигая челюстями и широко открывая рот. Его примеру последовали другие.
Но кастрюлька была слишком мала и быстро опустела.
— Еще, — прорычал Аарр.
Старушка развела руками.
— Хорошие мои, у меня нет больше. Все запасы кончились. Я могу попробовать поискать в других домах, — пыталась оправдаться она.
Свора затихла. Напряжение и предчувствие чего-то страшного повисли в воздухе.
Аарр повернулся ко мне вполоборота, чтобы я точно слышал его и чтобы видеть мою реакцию.
— Как думаешь, если от нее так вкусно пахнет, может, и она сама вкусная?
Эйнсам стояла в недоумении, словно потерянная.
— Слышите, братья, — обратился Аарр к стае, — этот аррромат исходит от нее!
— Бегите, миссис Эйнсам! — вдруг закричал я. — Вставайте на четыре лапы, как все, и бегите! Сбрасывайте свои кожаные нахлобучки и бегите! Ну же!
Но старушка лишь грустно и растерянно улыбалась.
Стая окружила ее плотным кольцом. Миссис Эйнсам виновато села на ступеньку крыльца. Она положила руку рядом и стала водить по ступеньке, будто поглаживая ее.
Первым бросился Аарр. Следом кинулась свора. Эйнсам лишь успела закрыть лицо руками. И хоть мои уши способны услышать шорох в соседнем дворе, голоса ее я больше не слышал. Только жадное пережевыванье и гулкий хруст. Иив бегал вокруг, но всё никак не мог пробраться сквозь своих товарищей. Тогда он обернулся на меня и просто залаял. Нет, он ничего не говорил, это был лишь ничего не значащий, злобный псиный лай.
***
Да, я убежал. Виню ли я себя? Виню. Но до сих пор передо мной стоят глаза Аарра, в которых заплясали языки пламени, а следом один за одним пламя это объяло дома в нашем дворе. Не зря БП боялись: в нем действительно была неведомая сила.
Да, я убежал. Но им меня не настигнуть. Я прошел уже уйму дворов, таких же обгоревших, каким стал и наш. Видимо, Аарр побывал здесь прежде. И ни в одном из них я не встретил людей. Но я еще помню их запах. И пока у меня есть лапы, нос и уши, я буду искать, загляну в каждый уцелевший дом, чтобы сказать, что я не Тяв.
Меня зовут Арти!
Ни дня без гвоздя!
«Ни дня без гвоздя!»
Эта мысль крепко засела в голове Плотникова. Строить больше и лучше — вот, что он хотел. Вот, о чем он мечтал. Ну, или хотя бы просто больше. Да. Вполне хватило бы одного больше. Застроить своими творениями город и пригород. И область. И страну. Как Семен Королев. Как Агриппин Днепров. Чтобы заметили. Чтобы говорили. Чтобы любили и ненавидели. Но лучше любили, конечно. Лавры великого переработчика леса в деревянные постройки не давали Плотникову покоя. Кому-то хватало и заборчики да сарайчики с собачьими будками ставить, но только не ему.
«Забабахать бы деревянный небоскреб, чтоб из космоса видать!»
— Не выстоит! — критикуют критиканы.
Таким всегда лишь бы покритиковать, а сами и сортира деревенского не сколотили. Да что там! Молотка не держали в руке. Гвоздя не держали во рту, пачкая губы. Не вытаскивали заноз из ладоней. Не били метко по пальцу. Не били метко по пальцу повторно. Не орали на всю округу благим матом.
Плотников на это лишь вздыхал, закатив глаза, и продолжал лупасить по металлическим шляпкам.
— Ни шурупа, ни гвоздя! — поприветствовал Плотникова сосед.
— К черту! — махнул рукой Плотников, то ли ответив на поговорку, то ли отправив в путешествие соседа.
Иван Иваныч Столяров, сосед Плотникова, был старой закалки мастер. Никакой спешки. Никакой гонки. У него даже гвозди аккуратно лежали по размеру в специальной коробочке с магнитной подложкой. И он никогда не строил без четкого плана. Почти как Андрэй Берберов, на здания которого засматривался в детстве Плотников. Не вживую, конечно, лишь на блеклых фотокарточках. Андрэй Берберов был недосягаем. Он воплощал настоящий идеал. Но. Детство проходит. Зато приходит взрослая жизнь, а с ней и новые идеалы.