Судебный случай. Вопросы права в классической литературе

Мораль, этика и право часто служили основой для глубоких художественных обобщений в литературном творчестве, отражая сложную, противоречивую действительность общества. Уникальные истории классической литературы, представленные в этом сборнике, позволяют изучить различные стороны права и юридической практики, помогают лучше понять мотивы противоправных действий, пороки и недостатки правосудия, призванного блюсти закон и охранять справедливость, в преломлении к судьбам персонажей литературных произведений.

© Д. И. Дедов, Д. Г. Шустров, предисловие, 2026

© В. Денисова, иллюстрации, обложка, 2026

© ИД «Городец», 2026

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

@ Электронная версия книги подготовлена ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

Предисловие

Право и литература: литература в праве и право в литературе

Дорогие читатели! Перед вами прекрасная книга «Судебный случай. Вопросы права в классической литературе», которая представляет собой сборник небольших рассказов или частей более внушительных произведений, есть в нем даже басни, а также поэзия. Эта прекрасно изданная книга способна не только украсить самую шикарную книжную полку, заинтересовать всеядного книгочея, литературного педанта, книжного эстета или страстного любителя детективных сюжетов в литературе, но и скрасить быт самого настоящего профессионального юриста, которому требуются художественные впечатления, чтобы отвлечь его от тяжелых процессов или вдохновить на новые свершения во благо Юстиции. Нельзя представить себе не только полноценной жизни человека, но даже полноты образования юриста, который бы игнорировал хорошую литературу, обделяя себя одним из самых дорогих богатств, которые создало человечество, – художественным словом, живым и действующим!

Несмотря на разные профессиональные области, право и литература тесно связаны друг с другом. Вполне уместно говорить о влиянии литературы на право и об обратном воздействии права на литературу. Это происходит потому, что искусство по своей природе гуманистично, оно сосредоточено на человеке, каким бы противоречивым не было человеческое существование: на его достоинстве и нравственной чистоте, на его страданиях, метафизических переживаниях и угрызениях совести, на его пороках и недостатках, стремлении к счастью, на субъективном представлении о реальных обстоятельствах жизни и, наконец, на величии его разума. «Человек – это звучит гордо» (М. Горький). Именно через литературу человеческие конфликты достигают высшего напряжения, «оцифровываются» и превращаются в правовые ценности и принципы. Литературе Просвещения, книгам Данте, Руссо и Вольтера мы обязаны рождению, правовому оформлению и официальному признанию концепции основных прав и свобод человека. Замятину, Оруэллу, Рэнд, Стругацким и другим авторам антиутопий мы признательны за то, что они показали, насколько губительным для любого человека является тоталитаризм, как он убивает все человеческое в тех, кто подчиняет и кто подчиняется.

В свою очередь, насколько же бедной была бы литература без юридических сюжетов, положенных в ее основу или формирующих важные сюжетные линии? Можно ли представить себе полноценный остросюжетный детектив без убийств и прочих преступлений, а также без искусного маэстро следователя, распутывающего клубок доказательств, причин, тайн и обстоятельств, связанных с этими преступлениями? Существуют ли романы, написанные великими авторами, которые бы не ставили философско-правовых проблем добра и зла, права и морали, справедливости, свободы и ответственности, властителя и подвластных, влиятельных и угнетенных и т. д.? Разве нельзя встретить практически в любом рассказе бытовую сценку, связанную с правом, судом, карательными органами или юристами?

Все это в избытке присутствует в истории мировой литературы! Разумеется, без права литература была бы скучна, скудна, серьезно обделена животрепещущими сюжетами, нередко ставящими на кон человеческую жизнь или судьбу, в ней не было бы накала бушующих страстей, сталкивающих людей друг с другом, в ней отсутствовала бы энциклопедия человеческих отношений, содержащих советы по взаимодействию с ближними, наконец, у литературы исчез бы постоянный объект критики и поиска совершенства и идеала – право!

Казалось бы, что может быть общего между правом, принадлежащим к сфере должного, и литературой, описывающей сущее или выражающей самые смелые фантазии писателя? Прежде всего, это само СЛОВО! И право, и литература работают со словом и текстом. Если в литературе слово и текст выражают мысль, передают идею, формируют настроение, воспитывают вкус, заставляют переживать, то в праве слово и текст выражают норматив, передают веление, формируют правосознание, воспитывают законопослушное поведение, заставляют соблюдать право. Право с помощью норм, сформулированных на основе слов и знаков препинания, формулирует общеобязательные веления, адресованные неограниченному кругу лиц, направленные на установление, изменение, прекращение прав, свобод, обязанностей, полномочий и правоотношений. Таким образом, слово является точкой соприкосновения права и литературы и стоит в начале их формирования и познания.

Более того, в юриспруденции существуют реалистические научные школы, которые отрицают за предложениями, сформулированными в текстах законов, нормативный характер, уподобляя их всего лишь правовым предложениям, то есть простой литературе о праве, юридическому тексту, который получает обязательность только в результате акта судебного правоприменения. Получается, что законодатели ничем не отличаются от писателей, за тем лишь исключением, что стиль первых не такой высокий, да и сюжет не такой увлекательный, как у вторых.

Очень часто искусства, верно служащие добру и правде, – а право и литература несомненно относятся к их числу, – имеют очень много общего, особенно в части высоких гуманистических идеалов. Разумеется, мы не берем в расчет антигуманистическое право авторитарных и тоталитарных государств, как, впрочем, и человеконенавистническую, деструктивную, фундаменталистскую литературу. Наши идеалы – правовой закон, справедливое право, демократическое правление и гуманистическая литература, служащие формированию свободного человека. И вот такие идеальные право и литература имеют общую цель – совершенствовать людей. Только средства у них разные. Литература совершенствует общество посредством формирования этики, воспитания морали, определения эталона нравственности на основе сюжетов, находящих отклик в сердце человека, то есть с помощью воспитания. Тогда как право – это та же возведенная в закон мораль, но находящая отклик в людском сердце более эффективным способом – с помощью общеобязательных правил поведения, нарушение которых влечет ответственность и иные механизмы государственного принуждения.

«Вода камень точит», – гласит народная мудрость. Нередко именно литература изменяла право, пусть медленно и не так результативно, как это делает властное веление, но художественное слово оказывало определенное влияние на правопонимание и даже сами нормы права. Достаточно вспомнить произведения классиков отечественной литературы XIX – начала XX в., которые заложили высокие идеалы гуманизма и справедливости в образ мышления русского человека. Убежден, что юрист, однажды осиливший высочайшую философию права «Братьев Карамазовых» или «Преступления и наказа- ния» Ф.М. Достоевского, увидевший убожество полицейского государства в ехидных рассказах М.Е. Салтыкова-Щедрина, укатывавшийся от смеха под «Двенадцать стульев» или «Золотого теленка» И. Ильфа и Е. Петрова, не сможет пройти мимо слезинки хотя бы одного ребенка, будет способен находить справедливый баланс между дрожью твари и обладанием правом, с отважностью отреагирует на злоупотребления сильных, а нередко и глупых мира сего, будет страстно хотеть не какой-нибудь там севрюжины с хреном, а настоящей Конституции, будет по-настоящему чтить Уголовный кодекс и с юмором относиться к жизненным перипетиям.

Юристы, особенно облеченные в должность, довольно часто являются на публике сдержанными и застегнутыми на все пуговицы своего костюма или мантии, поэтому литература очень редко публично проявляется в официальных юридических документах и позициях. А вот в своих устных речах политики, а также юристы, не занимающие публичных должностей, готовы цитировать литературу, прибегать к литературным приемам в попытках заполучить чаемый результат. К цитированию хорошей художественной литературы прибегали и даже ныне, – когда общий уровень эрудиции серьезно упал, – прибегают солидные адвокаты, стремящиеся ярким словом дополнить силу стройных юридических аргументов. Многие дореволюционные адвокаты увлекались литературой, состояли в дружбе с великими писателями, писали критические статьи на их произведения и сами занимались художественным литературным творчеством.

Российские судьи, как и многие судьи в мире, никогда не обращаются к литературе, ибо не принято, нет времени, да и обстановка не позволяет. В этой связи можно процитировать замечательное произведение Оноре де Бальзака «Дело об опеке», входящее в состав данного сборника и повествующее о буднях простых французских судей: «Сидя в четырех стенах тесных, убогих по своей архитектуре комнат, в спертом воздухе, парижский судья невольно хмурится, лицо его искажается от напряженного внимания, сереет от скуки, бледнеет, приобретает зеленоватый или землистый оттенок, в зависимости от природы каждого. Словом, через известный срок самый цветущий молодой человек превращается в равнодушную “машину для рассмотрения дел”, в механизм, с безразличием часового маятника приспособляющий свод законов ко всем случаям судебной практики». Не поспоришь! С нами согласится каждый судья в том, что поток дел может утомить любого, даже самого одержимого справедливостью человека. Накопившаяся за много лет усталость приводит к тому, что замыливается глаз, а душа и разум могут задремать в самый неподходящий момент. Поэтому судья должен постоянно поддерживать себя в тонусе, чтобы сохранить способность за короткое время вникнуть в дело и понять основную проблему. Но бывают ситуации намного хуже. Л.Н. Толстой в своем юридическом романе «Воскресение» беспощадно обрушивается на судей от низших инстанций до Сената, показывая их в лучшем случае безразличными людьми, формально выполняющими свои функции, а в худшем – людьми, заботящимися лишь о том, чтобы затевать интриги и пускать шпильки в адрес коллег при любом удобном случае или с помощью высокопарных слов «блеснуть ученостью» при полном ее отсутствии (Сковородников, «толстый, грузный, рябой человек, ученый юрист»). Обычно вначале они «ставят своей целью служить людям», а затем, достигая цели своей карьеры, считают достаточным получать «удовольствие видеть себя в зеркале в шитом золотом мундире» (Селенин, «человек с очень темным цветом лица и черными грустными глазами»).

Однако не везде в мире и не во всех государственных судах происходит так. Например, в американских судах свободный стиль изложения судебного решения позволяет немного разрядить накаленную атмосферу процесса и вставить в официальный текст цитату из классического художественного произведения. Однако это все равно является отклонением от общей нормы поведения.

В России приятным исключением до недавнего времени были особые мнения и мнения судей Конституционного суда РФ, в которых юристы с общепризнанной репутацией в области права отводили душу, оставшись в меньшинстве по итоговому выводу или будучи не поддержаны по отдельным вопросам аргументации. Стоит упомянуть потрясающие по красоте слога и остроте юридических аргументов тексты судей А.Л. Кононова, В.Г. Ярославцева, К.В. Арановского, больше напоминающие образцы ораторского искусства или увлекательные рассказы, чем скучные меморандумы. Более того, эти судьи позволяли себе даже ссылаться на художественную литературу, чтобы сделать аргумент более образным. Это яркие примеры того, как особые мнения и мнения судей могут быть убедительнее, ярче и интереснее решения самого Конституционного суда РФ. И дело не столько в заигрываниях с публикой красотой слога, сколько в силе правды аргументов. Жаль, что особые мнения и мнения судей не подлежат ныне обнародованию, ведь этот институт гарантировал не только статус самого судьи, делал процедуру более открытой и интересной, но и подарил российской юриспруденции литературные и научные шедевры, которые будут изучаться последующими поколениями в качестве примера того, как можно и нужно писать юридический текст.

На протяжении истории очень часто литературе от права серьезно доставалось, благодаря чему она сполна узнала, что такое сила недемократического государственного принуждения. Государства с помощью своих норм нередко определяли хорошую и плохую, правильную и неправильную, полезную и опасную, передовую и отсталую и т. п. литературу. Произведения, которые официально квалифицировались в качестве плохих, неправильных, опасных, отсталых и т. п., погружали в забвение спецхранов, изымали из оборота, уничтожали и даже публично сжигали на площади, ну а их авторов ждали тюремные застенки, психбольницы, высылка из родной страны или летальный исход. Свобода творчества и выражения мнений в демократическом государстве имеет объективные пределы и требует ограничений, однако предполагает терпимость, сдержанность, уважение и способность увидеть в инаковости произведения отражение плюрализма общества.

Сборник «Судебный случай» составлен с огромным знанием, шикарным вкусом и несомненной любовью к русской и зарубежной литературе. Смеем утверждать, что в представленных произведениях нашли отражение все отрасли права, все юридические науки, все виды практической юридической деятельности, поэтому вся кухня юриспруденции, все кулуары здания права, все тайны нашей профессии отразились в этой книге в красивом и интересном литературном обрамлении. Остановимся всего лишь на нескольких примерах.

Лев Николаевич Толстой предстает перед читателем в роли глыбы философии права. В приводимом в книге письме студенту-юристу литературный гигант на нескольких страницах отражает научные споры, которым посвящены огромные тома научной юридической литературы, и отвечает на главный вопрос философии права: что такое право? «По общему всем людям здравому смыслу», великий русский писатель дает такой ответ: «правом в действительности называется для людей, имеющих власть, разрешение, даваемое ими самим себе, заставлять людей, над которыми они имеют власть, делать то, что им – властвующим, выгодно, для подвластных же правом называется разрешение делать все то, что им не запрещено». Исходя из такого понимания, «право есть не что иное, как только самое грубое оправдание тех насилий, которые совершаются одними людьми над другими».

Л.Н. Толстой, имевший негативный для него опыт юридического образования, выносит приговор юридическому образованию и науке права в целом: «и тысячи и тысячи молодых людей старательно изучают все эти глупости – еще не беда бы была, если бы только глупости, но гадости, на которых строится этот грубый и губительный обман, и большие миллионы простых людей, доверяя тому, что им внушают “ученые”, безропотно подчиняются той неестественной подавленной жизни, которая слагается для них вследствие этого проповедуемого и признаваемого “учеными” людьми обмана», «болтовня ученых имеет целью уклонение от решения трудных вопросов, болтовня эта, как это происходит при болтовне о “праве”, имеет часто еще самую определенную безнравственную цель – оправдание существующего зла».

Л.Н. Толстой полагал, что право не способно выполнять воспитательную функцию, не имеет этического значения, а «в суеверии и обмане “права” нет ничего, кроме самого гадкого мошенничества, желания не только скрыть от людей сознаваемую всеми нравственно-религиозную истину, но извратить ее, выдать за истину самые жестокие и противные нравственности поступки: грабежи, насилия, убийства».

Альтернативой праву великий писатель видел высший нравственный закон – самый простой и доступный всякому человеку, который состоит в том, чтобы «любить ближнего, как самого себя, и потому не делать другому того, чего не хочешь себе». А в том, что этот закон не соблюдают, опять же виноваты юристы: «если бы не те коварные и зловредные усилия, которые делали и делают богословы и правоведы для того, чтобы скрыть этот закон от людей, закон этот уже давно был бы усвоен огромным большинством людей, и нравственность людей нашего времени не стояла бы на такой низкой степени, на которой она стоит теперь».

Каждый юрист увидит в суровых строках Л.Н. Толстого дискуссии о праве и морали, о понятии права, о праве и государстве, о принудительной силе права. Разумеется, на каждый из этих вопросов существует целая палитра ответов с точки зрения разных научных юридических школ. Юристы вольны занимать ту или иную позицию в этой дискуссии, соглашаться и, скорее всего, не соглашаться с классиком, однако аргументы писателя никого не оставят равнодушными. Великий писатель имел право на свое мнение, называя науку о праве, «в сущности величайшей чепухой» (и этим он, несомненно, обидел нашего уважаемого коллегу Л.И. Петражицкого), но мы считаем себя людьми учеными и надеемся, что правовая наука оправдала ожидания Льва Николаевича и сделала мир лучше, вместе с литературой генерируя смыслы, выходящие далеко за пределы циркуляров, где зло называется злом, а добро называется добром, и никак иначе. Наука еще занимается закономерностями, о которых писатель мог бы и сам догадаться: власть несовместима с разумом и человечностью и преследует свои собственные цели, которые правовая наука может преодолеть лишь с помощью общественного мнения, пройдя через кризис и потери.

У Льва Николаевича Толстого, кстати, это основная линия мысли в романе «Война и мир», воплощенная во многих героях, темная сторона которых перевешивает. На светлой стороне один фельдмаршал Кутузов, который уклонялся от кровопролитных сражений в начале войны, а потом не хотел переступать границы России и идти до Парижа, чтобы сохранить жизни солдат. На темной стороне их много: Наполеон («Какая прекрасная смерть!»), погубивший половину Европы; Андрей Волконский, погубивший половину своего полка, стоя под обстрелом и не тронувшись с места; император, желавший унижения Бонапарта в столице Франции и лично возглавивший заграничный поход. Часто гениальные писатели (сейчас это чаще относится к кино) рождают смыслы и выражают своими произведениями гениальные идеи подсознательно, понять их и рационализировать дано далеко не всем, а правовая наука учит именно этому. Поэтому мы выступаем за союз права и литературы, которые дополняют друг друга.

Еще один пример. В книге приводится прекрасный рассказ Эдгара Аллана По «Убийство на улице Морг», который может выступать пособием по криминалистической тактике осмотра места происшествия и проведения допроса, теории доказывания и психологии юридического общения. Умелый следователь раскрывает запутанное дело, которое было просто обречено на нераскрытие. А убийцей оказывается… рыжий орангутанг!

Есть и контрпример – увлекательный рассказ Антона Павловича Чехова «Шведская спичка», повествующий о том, каким следователь не должен быть, как не должен осуществлять уголовно-процессуальные действия, как нельзя относиться к своему делу, к каким неудобным последствиям и стыду может привести необразованность в юридической профессии, несдержанность фантазий и презумпция виновности всякого встречного, сколько жизней и судеб такой неуч может разрушить. Отлично, что все в итоге обошлось легким курьезом!

Есть в книге изумительный пример русского дореволюционного государственного права, показывающий неприживчивость западной модели государственного и муниципального управления, основанной на свободе, инициативе, расчете, порядке и результате. В творении Николая Семеновича Лескова «Язвительный. Рассказ чиновника особых поручений» повествуется об особом пути нашего публичного права, которое долгое время с трудом воспринимало конструкции западного конституционализма по причине отсутствия опыта свободного государственного управления. Эти новшества настолько претили душам простых русских мужиков, что они выбрали идти на каторгу, но не принять иноземного управленца с диковинными разумными порядками!

Наконец, приведу последний пример, чтобы убедить читателя в юридической энциклопедичности сборника «Судебный случай». В рассказе Оноре де Бальзака «Дело об опеке» содержится эталонный анализ дела о признании лица недееспособным. Только оцените проницательность писателя, который в свое время четко сформулировал гарантии современной справедливой судебной процедуры при признании лица недееспособным:

«– Да это сумасшедший! – воскликнул Бьяншон.

– Ты так полагаешь? – переспросил судья. – Надо поговорить с ним самим. Кто слышал только припев, тот еще не знает песни».

Российскому правопорядку потребовались десятилетия, чтобы понять значимость этой гарантии и отразить в своем правопорядке. Лишь после постановления Европейского суда по правам человека по делу Штукатурова и последовавших за ним постановлений и определений Конституционного суда РФ в российском праве появилось осознание, что суд не может принимать решения о недееспособности исключительно по медицинским документам, не вступив в контакт с лицом, вопрос о недееспособности которого он рассматривает.

Приведенных примеров достаточно, чтобы заинтересоваться сборником «Судебный случай», а больше права в литературе можно найти на последующих страницах этой замечательной книги, которая, уверены, станет приятной отдушиной в череде юридических будней любого профессионального или пока только обучающегося юриста, продемонстрирует читателю простую истину, что юристы никакие не небожители, властелины, снобы и педанты, а обычные люди, со своими страстями, фобиями, пороками, но и несомненными достоинствами, честью и безграничной любовью к своему призванию и главному делу жизни – ПРАВУ!

Дмитрий Иванович Дедов,

профессор кафедры конституционного

и муниципального права юридического

факультета Московского государственного

университета имени М.В. Ломоносова,

доктор юридических наук, доцент,

лауреат премии имени И.И. Шувалова.

Дмитрий Германович Шустров,

профессор кафедры конституционного

и муниципального права юридического

факультета Московского государственного

университета имени М.В. Ломоносова,

доктор юридических наук, доцент,

лауреат премии имени И.И. Шувалова.

Анатолий Кони

Федор Михайлович Достоевский

Я просил нашего председателя разрешить мне выйти из пределов программы сегодняшнего заседания Юридического общества, чтобы сказать несколько слов в память человека, пред гробом которого в эти последние дни пролито столько искренних слез и чей прах был предметом такого величавого выражения скорби. Я не опасаюсь, что меня спросят: «Какое отношение может иметь Федор Михайлович Достоевский к собранию юристов?» – и не думаю поэтому, что слово мое будет сочтено неуместным… Слово о великом художнике, который умел властно и глубоко затрагивать затаенные и нередко подолгу молчаливые струны сердца, не может быть неуместным в среде деятелей, посвятивших себя изучению норм, отражающих на себе душевную потребность людей в справедливости и искание наилучшего ее осуществления. Наше общество не должно составлять замкнутую корпорацию, чуждую всему выходящему из пределов узкой специальности, – мы соединились здесь не с тем, чтобы, уединившись от жизни и тщательно закрыв уши на шум и вечное движение волн живой действительности, толковать лишь о наших технических вопросах. Те темы, которые мы разрабатываем за последнее время, те вопросы, о которых говорят некоторые из нас пред вами, служили бы лучшим опровержением противоположного взгляда, если бы он мог найти себе место между нами… И когда за стенами нашего собрания происходит явление, возбуждающее общее внимание и скорбь, когда после обильной трудом и душевными тревогами жизни закрывает глаза человек, подходивший к вопросам, составляющим нашу специальность, со своей собственной, особой, оригинальной художественно-психологической стороны, – мы имеем право – нет! более, чем право, – мы обязаны помянуть его и хоть в немногих словах вспомнить, как относился он к этим вопросам.