Или ужасная заусеница, или геморрой, или сломанный хребет, или как там это называется... Отговорок хватало. Если же между нами все-таки что-то происходило, то в ужасной спешке.
Стоит ли удивляться, что, размышляя о ней, я был несколько не в себе?
Поэтому сначала у меня не было уверенности, что я действительно что-то услышал. Но "тук-тук-тук" повторилось.
Кто-то стучал или тяжело дышал прямо в стекло дверей моей конторы. Странно, но на память мне пришел Эдгар По и его черный ворон, твердивший: "Nevermor".
– Ну! – крикнул я все еще кисло – сожалею, что это было именно так, но тогда я еще ничего не знал об Одри. – Если ты крошечная птичка, то или влетай или отправляйся высиживать яйца!
После этого наступила пауза, показавшаяся мне долгой.
Наконец ручка повернулась, последовал толчок – и створки двери разошлись, образовав щель в два-три дюйма... Еще пауза, еще один внезапный толчок... и вошла она.
Вот она совсем недалеко, делает два шажка, быстро-быстро. Останавливается, стоит неловко, скованно, руки плотно прижаты к груди, прячут что-то в складках одежды. "Может быть, маленький острый маятник", – подумал я, все еще не в силах отделаться от мысли об Эдгаре По. Смотрит на меня, или почти на меня, но немного в сторону. Высокая, худая, острые локти вперед. Темные туфли, темные юбка и блузка, старый серый свитер, еще что-то неопределенное, застегнутое на все пуговицы. Она кажется женщиной, состоящей из сплошных углов и серости. Не знаю, как насчет острого маятника, но сердце мое пронзила внезапная жалость.
Я отнюдь не сентиментален, даже весьма отнюдь, но в ту минуту мне захотелось встать, подойти к ней, прижать к сердцу и сказать утешительно:
"Ну, ну, все в порядке. Все хорошо".
Не знаю, почему я испытал такой внезапный порыв – грусти? жалости? нежности? – но, к счастью, это странное и приятное чувство быстро прошло. Полагаю, однако, что любой, завидев тонущего, захлебывающегося человека, явно идущего ко дну, не задумываясь схватил бы беднягу за волосы и попытался выволочь на берег. А это худое, трагическое и некрасивое создание выглядело так (если можете себе представить, чтобы кто-нибудь так выглядел), словно тонуть для него – обычное состояние. Тонуть, все глубже и глубже погружаясь в пучину отчаяния.
Я испытал еще один приступ нежности, телепатии или слабоумия – считайте, как угодно, – и это было, когда на мгновение представил, что там происходит у нее в уме в продолжение той длинной паузы, которая наступила после моего совета ей отправиться высиживать яйца.
– Привет, – сказал я бодро, но бодрость эта была неловкая и наигранная. При этом я испытывал настоятельную, хотя и необъяснимую потребность сделать так, чтобы это бедное, утопающее существо почувствовало некоторое облегчение перед тем, как оно окончательно пойдет ко дну и, стало быть, навсегда исчезнет из моего поля зрения, оставив после себя одни лишь пузыри.
– Входите, входите, мисс... мэм... или кто вы гам... Все приносят сюда свои проблемы. Я уверен, что у вас их множество...
Ошибка. Но почему-то я не мог остановиться – теперь она смотрела прямо на меня, все еще стиснув пальцы, – ее кулачки, на которых обозначились тонкие косточки, казалось, что-то сжимали, надеюсь, все-таки не маятник... Возможно, она придерживала неоперабельную грыжу или смещенный пупок – по крайней мере, такое можно было предположить по выражению ее лица и по тому, как задвигались ее губы, силясь что-то вымолвить...
– Пожалуйста, садитесь, – пригласил я, вставая. И указал на обитый кожей стул, добавив: – Держу пари, вас смутило, что я смеюсь в своем кабинете и выкрикиваю о каких-то птичьих яйцах... Я думал, честно говоря, о вороне Эдгара Аллана...
Произнося эту галиматью, я постоял и без всякой разумной причины брякнул:
– Прошу прощения.
– Мистер Скотт? – У нее оказался тихий и нежный голос. Странно было его слышать от такой нескладной, угловатой женщины. Я кивнул ей, ободряюще улыбаясь. За этим ничего не последовало. Я подумал, она собирается что-то сказать, возможно, что-нибудь важное. Но ничего! Время, вязкое и медленное, тянулось и тянулось, и я не выдержал:
– Да, мэм, это я! – В эти простые слова я постарался вложить как можно больше искренности и тепла. – Это я. Шелл Скотт, частный детектив. К тому же хороший. Уж если я сам это говорю... И недорогой.
Еще одна ошибка с моей стороны.
– Это хорошо, – сказала она своим нежным голоском. – У меня всего тридцать долларов. Здесь, с собой. Могли бы вы... Достаточно ли этих денег, чтобы найти моего мужа? Сколько вы берете за ваши услуги?
– Ну... по-разному.
Я хмуро поглядел на нее. Она меня раздражала.
Вообще-то я беру сто долларов в день, это минимум, плюс расходы. Она же имела наглость предложить сумму, за которую я не взялся бы искать и расписную черепаху, потерянную в зоомагазине полминуты назад. Она бы могла заранее справиться, какова моя цена, а не являться сюда, будто ее выбросило на необитаемый остров, как доску с потонувшего корабля "Гесперус" или "Вечерняя звезда", если угодно...
– Что касается вашего мужа, – сказал я резко, – тридцать долларов это чересчур, если он прячется в соседней комнате... Ах, простите! Это была маленькая шутка. Он пропал, да?
– Он в ярости выбежал из дому вчера вечером, чтобы разыскать мистера Трапмэна, и не вернулся домой, вообще не пришел ночевать. Поэтому я думаю, что он ранен или попал в тюрьму. Может быть, мертв.
Мне казалось, что это совсем необязательно, безотносительно к тому, кем там ей приходится мистер Трапмэн, но я не прерывал ее, пока она рассказывала.
– Надеюсь, он никого не убил... Он был ужасно расстроен, когда уходил. Все из-за нашей нефтяной скважины. Лучше бы мы никогда ничего о ней не слышали. Понимаете, из-за нее все перевернулось в нашей жизни.
– Нет, – сказал я тупо. – Не понимаю. Нефтяная скважина, да?
После паузы я продолжал:
– Возможно, было бы полезней, если бы вы изложили события по порядку: с чего все началось, что это за нефтяная скважина и почему она разрушила вашу жизнь, а также какая связь между ней и исчезновением вашего мужа вчера вечером. И мы могли бы начать с вашего имени.
– О да. – Она чуть улыбнулась. Это выглядело невероятным. – Я и об этом забыла.
Это ее "и об этом" несколько обеспокоило меня, но я внимательно слушал. Она назвала свое имя – Одри Уилфер – и имя своего пропавшего мужа – Джиппи. Она призналась также, что сильно беспокоится о нем, потому что раньше он никогда не пропадал на целую ночь, и, наверное, случилось что-то ужасное, а иначе бы он уже вернулся. С ним, должно быть, случилось что-то страшное! Возможно, он даже уже мертв. Она наговорила еще много всякого, чего, конечно, не могла почерпнуть из Нормана Винсента Пила или даже Дейла Карнеги. Наконец сказала:
– Если бы мой муж был жив, а я знаю, что он мертв, он бы вернулся домой прошлой ночью, потому что это была годовщина нашей свадьбы, первая годовщина. Вчера исполнился ровно год, как мы поженились.
Наступило молчание.
Одри казалась воплощенным несчастьем. Я подумал, что причина не только в исчезновении Джиппи. Она казалась раз и навсегда потерянной, обиженной и как бы смятой разнообразными огорчениями. Но по крайней мере она не причитала, не голосила, не рвала на себе волосы, что в некоторой степени утешало и примиряло меня с ней, так как я совершенно теряюсь, когда такие, как она, закатывают истерику.
– Это, похоже, заслуживает расследования, – сказал я. – Вы были женаты всего год, так?
– Да. И что ужаснее всего, в тот самый день, когда он предложил мне выйти за него замуж, он и вложил все свои деньги в эту ужасную нефтяную скважину.
– Все деньги? И много?
– Практически все – больше, чем у него было за всю его прежнюю жизнь. Он говорил мне, что я стану "нефтяной королевой". – Она бросила на меня унылый взгляд. – "Нефтяной королевой"!
– Гм. И там не оказалось нефти?
– О нет, скважина функционировала, но потом начались эти проволочки, вроде той, когда мистеру Трапмэну все не удавалось провести трубы. А на прошлой неделе мы, наконец, получили первый чек. Я и мой муж. Да, как раз на прошлой неделе. Джиппи тогда так расстроился, что поклялся отомстить и тому подобное.
Я поглядел на окурки в своей пепельнице. Потом взял еще одну сигарету, закурил, сделал затяжку и начал задавать вопросы. Слушал. Задавал следующий вопрос. Это отняло на полчаса больше времени, чем я рассчитывал, но зато теперь я более или менее ясно представлял всю картину. Или так мне казалось.
Она и Джиппи познакомились на Шестой улице около "Хоупа" или, как она выразилась, прямо в "Хоупе", что дела не меняет. Они просто столкнулись друг с другом, а потом выпили по коктейлю в баре в полуквартале от Шестой улицы. Спустя три дня он сделал ей предложение, и она сразу же дала согласие. Она не думала, что это серьезно, но сказала "да" – еще даже до того, как он похвастался ей о своих капиталовложениях в разработку скважины, что было, по словам Джиппи, дело "верняк", так он сказал. И добавил, что каждый месяц они будут получать чеки на очень приличные суммы. Скважина будет приносить доход, это не труба, в которую могут деньги вылететь!
Джиппи и два его компаньона создали маленький синдикат и вложили в дело огромные деньги – все, сколько смогли собрать. К сожалению, она не помнит, сколько именно... Скважину бурил некий Арнольд Трапмэн, "большой специалист по газу и нефти". Естественно, они находились в состоянии напряженного ожидания, пока бурили скважину, и очень обрадовались, когда работа успешно завершилась – хотя вначале никто не мог сказать, сколько нефти эта скважина будет давать.
А потом начались нескончаемые проволочки. Одри не знала точно, в чем там было дело, но, кажется, все упиралось в то, что мистеру Трапмэну никак не удавалось получить разрешения на то, что он называл "правом прохода по чужому землевладению". Будь у него такое право, мистер Трапмэн мигом проложил бы трубы и подсоединил скважину к магистральному нефтепроводу. Но все как в тупик уперлось. Скважину пришлось законсервировать – до той поры, пока не будет получено разрешение на этот самый "проход".
Наконец проволочки, отнявшие чуть ли не год, завершились, и совладельцам были отправлены чеки – их часть дохода от производства. Кажется, они это называют "процент от рабочего вклада", сказала Одри. И этот первый чек, как сказала мне Одри, пришел на прошлой неделе.
Среди множества других деталей меня заинтересовала и эта, но Одри в своем довольно бессвязном повествовании делала упор на другом. Она твердила, что муж верил, что скважина заработает, и заработает прекрасно, она даст нефть, много нефти, потому что дело это – "верняк".
Я не выдержал: