– Господин, я не хотел ничего дурного! – Торговец испуганно отпрянул от меня. – Та ворона…
– Правда? Тогда зачем вы налетели на меня, чуть не сбили с ног и выставили на посмешище?
Я потянул за локоны как бы пытаясь поправить парик, но в результате сделал так, что тот перекосился совсем по-дурацки. Какой-то мальчишка засмеялся, и женщина одернула его, сама с трудом сдерживая хихиканье. Я сердито зыркнул в их сторону и одной рукой снова поправил парик, придав себе безнадежно нелепый вид. За спиной у меня раздался хохот. Я обернулся так резко, что парик и шапка чуть снова не слетели у меня с головы.
– Грубияны! Невежи! Я уж постараюсь, чтобы стража Оленьего замка узнала, что творится на здешних улицах! Нападают на людей среди бела дня! Насмехаются над гостями короля! Да чтоб вы знали, я двоюродный брат самого герцога Фарроу, и уж я расскажу ему все! – Щеки мои раздувались, верхняя губа тряслась от наигранного гнева. Дрожи в голос мне подпускать не пришлось – он и так дрожал. Меня тошнило от страха, что кто-то узнает меня. Эхо моего имени, казалось, продолжало перекатываться по улице.
Я развернулся на каблуках и, старательно изображая оскорбленное достоинство, зашагал прочь по улице.
Какая-то девочка спросила:
– А куда подевалась птица?
Я не стал задерживаться, чтобы послушать, ответит ли ей кто-нибудь. Уповал я лишь на то, что, выставив себя дураком из-за парика, я развеселил толпу и отвлек ее внимание. Пока зеваки могли видеть меня, я еще несколько раз тщетно пытался поправить парик и шапку. И только удалившись достаточно, я свернул в переулок и накинул на голову капюшон. Птица лежала в складке моего плаща так неподвижно, что я вновь испугался, не умерла ли она. Пикируя, ворона ударила меня с такой силой, что могла себе и шею сломать. Но Дар сказал мне, что птица, может, и лишилась чувств, но жива. Переулок вывел меня на извилистую улицу Лудильщиков, я прошел по ней немного, потом свернул в другой переулок, еще у?же первого. Там я наконец решился развернуть плащ и рассмотреть неподвижное черное тело.
Ее глаза были закрыты. Крылья плотно прижаты к телу. Меня всегда поражало, как птицы умудряются так аккуратно складывать крылья, что их становится почти незаметно и человек, никогда прежде их не видевший, может подумать, будто у птиц есть только лапы. Я коснулся гладкого черного клюва.
Она открыла блестящий глаз. Я провел ладонью вдоль ее спины, прижимая крылья к телу.
Еще рано, подожди. Сначала уйдем туда, где безопасно.
Птица не ответила на языке Дара, но послушалась, и я уверился, что она поняла меня. Укрыв ее и сверток плащом, я поспешил к Оленьему замку. За дорогой теперь лучше ухаживали, ходили и ездили по ней больше, чем в прежние времена, однако кое-где идти вверх по обледенелому крутому пути все равно было непросто. Смеркалось, ветер дул все сильнее. Он подхватывал с земли мелкие и колючие, как песчинки, кристаллики снежинок, издевательски швыряя их мне в лицо. Меня обгоняли повозки и телеги с едой для завершающего пиршества праздничной недели. Я опаздывал.
Ворона у меня под плащом вдруг забеспокоилась. Извернувшись, она вцепилась мне в рубашку когтями и клювом. Я потянулся погладить и успокоить ее, но она бешено забила крыльями, и когда я отдернул руку, кончики моих пальцев были в крови.
Тогда я коснулся птицы Даром:
Тебе больно?
Мысленный вопрос отскочил обратно, словно камушек, брошенный о стену, но при этом боль птицы захлестнула меня и прокатилась по хребту. Я заговорил вслух, очень тихо:
– Оставайся под плащом. Вскарабкайся мне на плечо. Я постою неподвижно, пока ты туда не заберешься.
Несколько мгновений она не двигалась, потом ухватила меня за рубашку клювом и полезла вверх, перебирая лапами. Время от времени она бралась клювом повыше, чтобы подтянуться, и наконец забралась на плечо, а оттуда – на загривок, так что у меня под плащом образовался небольшой горб. Почувствовав, что ворона устроилась на новом месте, я осторожно выпрямился.
– Думаю, все будет хорошо, – сказал я птице.
Пастух-ветер собрал над нами стадо облаков, и теперь из них на землю обрушился новый поток снега. Густые хлопья кружились и танцевали вокруг нас. Я натянул капюшон и с трудом побрел вверх по крутому участку дороги, поднимаясь на холм, где стоял замок.
Обратно меня впустили без вопросов. Из Большого зала доносились музыка и голоса. Уже так поздно! История с затравленной вороной задержала меня куда больше, чем я думал. Я поспешил навстречу слугам, шествовавшим в зал с полными подносами еды, и гостям, припозднившимся не так сильно, и поднялся по лестнице. Капюшон я не снимал, глаз не поднимал и ни с кем не здоровался. Едва оказавшись в комнате, я первым делом сбросил засыпанный снегом плащ. Ворона запуталась когтями в локонах моего парика. Едва я разделся, как птица попыталась взлететь, но под тяжестью парика и шапки тут же шлепнулась на пол.
– Не дергайся, я помогу тебе, – сказал я.
Несколько минут она все же трепыхалась, потом легла на бок, наполовину развернув одно крыло. Я впервые смог ясно рассмотреть белые кончики перьев, перемежающиеся с черными. Из-за этих перьев любая встречная ворона попытается убить ее.
– А теперь лежи тихо, я помогу тебе, – повторил я.
Клюв вороны был открыт, она тяжело дышала. Блестящий глаз смотрел на меня в упор. Я не делал резких движений. И как ей удалось так быстро и так безнадежно запутаться когтями в парике? На полу темнели брызги птичьей крови.
– Ты ранена? – спросил я, пока распутывал лапы.
Птица закрыла клюв, посмотрела на меня, потом вдруг прокаркала:
– Пер-рья! Пер-рья выдергали!
– Понятно.
Интересно, сколько слов она знает? Впрочем, главное, она смогла рассказать, что с ней. Ворона – не волк. Я улавливал чувства птицы, но истолковать их было непросто. От нее исходили боль, страх и сильная злость. Будь это волк, я бы сразу понял, ранен ли он и насколько серьезно. А с этой страдалицей мы как будто говорили на разных языках.
– Дай мне помочь тебе освободиться. Для этого мне нужно положить тебя на стол, там больше света. Можно я подниму тебя с пола и перенесу?
Птица моргнула:
– Пить. Пить. Пить.
– И воды тебе дам.
Я старался не думать о том, как стремительно летит время. Словно в ответ на мою тревогу, Чейд мысленно поинтересовался, где я. Королева попросила Дьютифула сделать так, чтобы я непременно пришел. Очень необычная просьба с ее стороны.
Я скоро, – пообещал я, отчаянно надеясь, что смогу выполнить обещание.
Открыв потайную дверь, я подобрал птицу и стал подниматься с ней по темной лестнице, держа ее легко, но надежно.
– Фитц? – напряженно спросил Шут еще до того, как я встал на последнюю ступеньку.
Я видел только его силуэт в кресле у огня. Свечи давно догорели. От тревоги в голосе Шута у меня защемило сердце.
– Да, это я. У меня тут раненая ворона, она запуталась в моем парике. Я сейчас все объясню, только сначала положу ее, зажгу свет и напою водой.
– В твоем парике запуталась ворона? – переспросил Шут, и на удивление в его голосе сквозили веселье и издевка. – Ах, Фитц, я и не сомневался, что ты сумеешь влипнуть в какую-нибудь нелепую историю, чтобы развеять мою скуку.
– Ее прислал Уэб.
Я положил птицу на стол. Она попыталась встать, но волосы парика так оплели ее лапы, что она тут же свалилась на бок.
– Полежи спокойно, птичка. Мне нужно зажечь свечи. Тогда, надеюсь, я смогу тебя освободить.
Она не двигалась, но дневные птицы вообще часто замирают, оказавшись в темноте. Я ощупью побрел по комнате на поиски свечей. К тому времени, когда я нашел их и вставил в подсвечник, Шут уже был у рабочего стола, на который я положил птицу. К моему изумлению, своими узловатыми пальцами он распутывал пряди волос вокруг ее лапок. Я поставил подсвечник на дальний край стола и стал смотреть. Птица лежала тихо, только иногда моргала. Пальцы Шута, когда-то такие длинные, красивые и ловкие, теперь были похожи на сухие сучья. Он тихонько говорил с вороной, пока работал. Рукой со срезанными подушечками пальцев он ласково поглаживал ее лапы, чтобы она не шевелилась, а пальцы другой его руки тем временем ловко поднимали и отцепляли пряди волос.
Его голос журчал, как ручей, перекатывающийся по камням:
– Так, сначала вот эту… А теперь выпутаем коготок из петли. Ну вот, одна лапка почти свободна. Ох, надо же, как туго затянулось… Погоди, дай я поддену здесь… Вот так, эту лапу мы выпутали.
Птица тут же дернула освобожденной лапой, но Шут положил руку ей на спину, и она затихла.
– Потерпи немного, через минуту ты будешь свободен. А пока не дергайся, а то путы затянутся туже. Когда ты связан, от любой борьбы только хуже.
Когда ты связан… Усилием воли я промолчал. Шуту понадобилось куда больше минуты, чтобы освободить вторую лапу. Я уже хотел предложить ему воспользоваться ножницами, но он был так поглощен делом, что забыл на время о собственных бедах. И я запретил себе думать о времени и своих заботах и молча ждал.