Пристанище Ноль. Первая крутка
— Порядок такой, — сказал я у витрины. — Первым не вхожу я. Первым входит наука.
Наука — то есть загонный свисток, в который я дунул через разбитую витрину, — дала результат немедленно: в глубине зашуршало, зашипело, и наружу, злобно вереща, вылетели две мелкие твари вроде голых хорьков и падальщик-подросток. Свистка они не выносили физически.
— Мои! — Вера шагнула вперёд, и хорьки кончились. Оба. Топорик комментариев не требует.
Падальщик прыгнул мне в лицо. Я видел, как перед броском натянулся знакомый сборочный шов на загривке, — такой я уже рассматривал на первых тушах. Не всё тело. Одна связь. Я ударил открытой ладонью под его челюсть и отпустил именно её. Щёлк. Тварь обмякла в воздухе, ударилась о край витрины и осыпала меня пеплом. Пепел набился за шиворот и в левое ухо.
[Расщепление: одна сборочная связь.]
[Восстановление: 00:00:03.]
Геннадьич с монтировкой прикрыл меня, пока я вытряхивал воротник. За эту возню с воротником отсчёт успел погаснуть. Ладонь снова была готова; с полным разбором я стоял бы сейчас среди тварей и ждал сорок минут. Для магазина я выбрал эту, короткую работу — одну знакомую связь.
— [Пепел — 9. Компоненты — 3], — прочитал Млякс. — Хозяин, с тебя причитается: ты только что изобрёл самообслуживание.
Внутри магазин был печален, но щедр: то, что не сожрали хорьки и время, лежало на стеллажах и ждало.
— Крупа! — Геннадьич светил фонарём вдоль ряда. — Гречка, рис... овсянка, кому надо овсянку?
— Всё надо, — отрезала Вера. — Овсянка — это завтрак двадцати человек четыре раза.
— Макароны крысиные.
— Целые пачки есть?
— Есть штук двадцать.
— Берём целые. Геннадьич, тачку сюда!
Геннадьич вкатил тачку через пролом с грацией ледокола. Полки он читал по-своему: постучал по банке сгущёнки, послушал, кивнул сам себе — «полная, живая» — и дальше стучал по каждой, сортируя на слух быстрее, чем я читал этикетки. Тридцать лет аварийки не пропьёшь.
Мы работали два часа, как бригада на разгрузке: консервы, крупы, соль, сахар, спички, свечи, бытовая химия — Вера гоняла нас по списку, который держала в голове, и список этот был составлен человеком, который в подвале пересчитывал последние банки на голодные дни.
— Тушёнку всю. Сгущёнку всю. Макароны — только в целых пачках, крысиные не берём... Артём Ильич, положи шоколад.
— Это стратегический запас глюкозы.
— Это пять кило веса. У нас лимит и очередь на порог. Положи... одну плитку возьми. Соне.
— А тебе?
Она посмотрела на меня поверх стеллажа. В магазине было полутемно, пыльно, пахло прошлой жизнью, и глаза у неё в этом полумраке были очень тёмные и очень весёлые.
— А мне, — сказала она, — принесёшь в следующий раз. Отдельно. Будет повод.
Я стоял с плиткой в руке дольше, чем требует грузоподъёмность. Млякс на плече издал тихий звук, который у него означал «я всё видел и буду это использовать».
Плитку я убрал в карман осторожнее, чем добычу из лотереи. Соне — эту. Следующую Вера уже заказала отдельно.
Уже на выходе — не спрашивайте зачем, руки сами — я пробил одну банку тушёнки через мёртвый сканер на кассе. Сканер не пикнул. Я отсыпал на кассу сорок шесть пепла. Серую горсть, которую там никто никогда не найдёт.
— Ты только что заплатил призраку магазина, — прокомментировал Млякс.
— Я закрыл гештальт цивилизации.
— Вы, люди, удивительные. Конец света, а вы чеки пробиваете.
Обратно тачка сделала четыре рейса, порог отработал тридцать циклов. Очередь у двери выглядела сюрреалистично. Подавал Геннадьич — по пять кило, на глаз, без весов, и порог ни разу не срезал ни грамма: у аварийщика рука — сама себе безмен. Он один раз ошибся на банке горошка, крякнул, забрал банку назад и больше об этом в его присутствии не говорили. Млякс вёл счёт циклам. А Соня, самоназначенная приёмщица с той стороны, орала через порог «ЕСТЬ!» на каждую передачу, как на разгрузке сейнера.
— Цикл двадцать восемь! Сгущёнка!
— ЕСТЬ!
— Цикл двадцать девять! Опять сгущёнка!
— ЕСТЬ!!
— Кто-то, — заметил я, — очень стратегически формировал очередность груза.
— Не понимаю, о чём ты, — сказала Вера, у которой список был в голове.
Кладовка Пристанища впервые стала похожа на кладовку, а не на посмертную опись отшельника. Млякс пересчитывал банки с таким лицом, что стало ясно: сегодня у него праздник, который он будет вспоминать до пенсии, если демонам её дают. В строке дневной заготовки ещё держалось начисление за разобранный сустав — одиннадцать пепла. Млякс был прав: капало. Но главный приход теперь стоял на полках в банках, а не светился в кошельке.
Ужин в тот вечер был первым за всю историю поселения, который назывался не «приём пищи», а «стол». Вера развернулась на новых припасах: макароны с тушёнкой, чай с сахаром — с настоящим сахаром, белым, — и на сладкое по дольке шоколада каждому, начиная с Сони.
— За добытчиков, — Геннадьич поднял кружку.
— За науку, — сказала Вера. — Которая свистит в свисток, чтобы самой не лезть.
— Это называется «методология»!
— Я и говорю. За неё.
Соня свою дольку не съела — разломила пополам и половину спрятала в пустой будке у двери.
— Это сторожу, — объяснила она, вытирая шоколадные пальцы о Верин подол, за что была поймана и вытерта уже сама. — Который заведётся. В будках всегда заводятся сторожа, если прикармливать.
А потом случилось два события, и оба вошли в анналы.
Первое: Геннадьич провёл в избу второй контур света — теперь от новой скрутки питались и лампочка над столом, и гирлянда, и самодельный ночник в углу, где спали Соня с Верой. Геннадьич закрутил последнюю жилу, щёлкнул рубильником, свет зажёгся — и Геннадьич вдруг замер, глядя в пустоту перед собой.
— Эт чего, — сказал он. — Мне... капнуло?
— Что капнуло?
— Пепла. Полтинник.
— Откуда?
— А я знаю? Вот, буковки. — Он ткнул пальцем в воздух перед собой, зачитал по слогам: — «На-чис-ле-ни-е за со-зи-да-ни-е. Объект: освещение жилой зоны. Пятьдесят». — Пауза. Он повернулся ко мне медленно, как поворачивается человек, у которого картина мира хрустнула и складывается заново. — Ильич. Мне заплатили. За проводку. Сразу. Без наряда. Без прораба. Без «в следующем месяце». Ильич, я тридцать лет ждал этого работодателя.
— Млякс?!
— А, да, — Млякс даже не открыл глаз (он лежал на печи в блаженном состоянии после обеда). — Забыл сказать. Система платит за созидание. Построил, провёл, починил — капает. Немного, но честно.
— ЗАБЫЛ СКАЗАТЬ?!
— У меня было много дел! Меня похищали!
— Тебя ещё не похищали!
— Значит, будут! С моей биографией — обязательно!
Геннадьич сел за стол, положил перед собой обе монтировки и потребовал бумагу.
— Ты чего задумал?
— Тихо. Не мешай. Я тридцать лет ждал работодателя, который платит сразу.
Следующий час он составлял — я не шучу — прейскурант работ: проводка, сварка, кладка, сантехника, «прочее по согласованию». Млякс консультировал по оформлению — двенадцать лет приёмных описей — и дважды прослезился от качества граф. Внизу Геннадьич приписал: «Оплата пеплом. Системой. Без посредников» — и посмотрел на Млякса с вызовом.
— «Без посредников», — прочитал Млякс. — Это выпад?
— Это условия.
— У меня, между прочим, лицензия распределителя!
— А у меня шестой разряд. Посмотрим, чья бумажка старше.
— Уважаю, — сдался Млякс, и это было искренне. — Первый человек, который понял эту систему правильно: не крутить, а доить. Хозяин, учись у старших.
— Мне сорок пять.
— А ему тридцать лет платили «в следующем месяце». Это другой стаж. Это выслуга.
Между первым и вторым событием система попыталась устроить третье.
Я проходил мимо терминала — просто мимо, с охапкой компонентов для стеллажа, — и витрина ожила сама. Раздел [Сооружения особые]. Лаборатория химер. Миллион двести пятьдесят. Строка повисела, убедилась, что я смотрю, и выдала новое:
[Специальное предложение для обладателя класса.]
[Крутка «ВА-БАНК»: 2000 пепла.]
[Диапазон наград: от «Ложка столовая» до «Лаборатория химер».]
[Шанс главного приза: 0,000001%.]
[Шанс показан единоразово. Больше вы его не увидите.]
Одна миллионная процента. Я стоял с охапкой суставов и честно, по-научному, ощущал, как работает эта машина: вот мечта, вот цена мечты, вот лотерейный мостик между ними — две тысячи вместо миллиона, ну а вдруг, ты же везучий, тебе же система улыбается...
— Не смотри на неё, — сказал Млякс тихо. — Хозяин. Это ва-банк.
— Вижу.
— Его показывают каждому, у кого завелась мечта с ценником. Знаешь, сколько состояний он съел?
— Догадываюсь. Скажи мне другое. Она правда может выпасть? Лаборатория? С одной миллионной?
— Правда. — Он поскрёб обломанный рог. — В этом весь яд, хозяин. Она не врёт. Никогда. Она просто считает лучше тебя.
— Нет, — сказал я витрине. — Спасибо. Я лучше медленно.
[Предложение сохранено в вашем меню.]
[Оно никуда не денется.]
[И вы это знаете.]
— Она издевается?!
— Она работает, — вздохнул Млякс. — Пойдём, хозяин. Не корми её взглядом.
Второе событие было тише. Я разбирал на стеллаже дневной лут, когда подошла Вера — уже ночная, в отсветах гирлянды, с двумя кружками кипятка. Одну поставила рядом со мной.
— Слушай. А это твоё... расщепление. — Она облокотилась на стеллаж, близко, на дистанции, которую в учебниках по этологии называют личной. — Оно только демонов разбирает?
— Любую живую структуру, в которой я понимаю связи. Чем лучше понимаю — тем глубже.
— А человека?
Я посмотрел на неё. Вопрос был не праздный — вопрос был проверочный, и от ответа зависело больше, чем от любого дневного лута.
— Технически — да. Поэтому практически — никогда. Есть эксперименты, которые не ставят не потому, что нельзя, а потому что потом нельзя жить. Я на таких комиссиях сам сидел.
Вера кивнула. Медленно. Отпила из кружки.
— Правильный ответ, Артём Ильич. — Она оттолкнулась от стеллажа и пошла к избе, и уже через плечо, тем же ровным голосом: — Шоколадку мою не забудь. В следующий раз.
Млякс возник на стеллаже, как чёртик из коробочки, страшно довольный:
— Хозя-а-аин.
— Молчи.
— Я только хотел сказать, что по регламенту распределитель обязан сопровождать все перспективные вложения...
— МОЛЧИ.
Ночью я лежал и слушал дом. Млякс сопел на печи, свернувшись бубликом вокруг собственного хвоста. За стенкой Соня во сне что-то доказывала — судя по интонации, про котиков. Тридцать циклов порога, полная кладовка, новый свет, гудящее новое тело.
— Хозяин, — сонно сказал Млякс с печи. — Спишь?
— Нет.
— Хороший был день, да?
— Хороший.
— Вот и я думаю... — он повозился. — Подозрительно. Запиши куда-нибудь, что я был счастлив, а то потом никто не поверит.
Я уже почти спал, когда в углу зрения тихо, вежливо проступила строка. Не багровая. Не белая. Обычная, системная — и оттого вдвойне странная по содержанию:
[Поздравляем с получением класса, коллега.]
[Ваша ветка давно пустовала.]
[Архив предыдущего носителя класса «Создатель существ» частично разблокирован.]
[Доступно записей: 1 из 314.]
[Первая запись будет доставлена при следующем входе в Пристанище.]
Предыдущего носителя. Зурршвана — с тремя «р», съеденного своими созданиями, оставившего мне журналы, стража и незаконченное дитя в янтарной цистерне.
Мне только что пообещали наследство. Триста четырнадцать записей мёртвого коллеги — и вопрос, с которым я провалился в сон, был профессионально неизбежен: что такого понял создатель существ за тысячу лет работы, что его архив заперли на замок, — и почему замок начали открывать именно мне?
Глава 9
— Хозяин! — Млякс свалился на меня откуда-то сверху, с полки, вместе с носком. — У нас под дверью едят!
— Что едят? — Я подскочил на топчане. В избе была ночь, гирлянда мигала дежурным огоньком, за стенкой сопели Вера с Соней, с печки свешивалась рука Геннадьича.
— Охотника едят! Твоего! Падальщики пришли на тушу — слышишь?
Я прислушался. Через дверь, через межмировую прослойку, шло знакомое ощущение бормашины — только теперь не ритмичное, а суетливое, чавкающее, многоточечное. Так скребётся не один демон. Так скребётся столовая.
— Сколько их там?
— По звуку — шесть. Может, восемь. Жрут его пепел, между прочим. Твой пепел. Твой законный, не собранный до конца пепел!
— Я собрал всё, что насыпалось.
— А теперь досыпалось! Туша большая, она сутки осыпается! Они там доедают твои сто, а то и сто пятьдесят!
Вот теперь он сказал это на языке, который будит лучше любого будильника. Сто пятьдесят пепла. Десятая часть остатка долга. У моей двери. В чужих желудках.
С печки, не открывая глаз, сказал Геннадьич:
— Если идём бить морды, я с вами. Только чаю сначала.
Военный совет длился десять минут и проходил при свече из серой капсулы (я крутанул утром на пробу: [Свеча хозяйственная, 3 шт.] — Млякс сказал «мусор», Вера сказала «наконец-то что-то полезное», и по этим двум оценкам можно строить всю социологию Пристанища). Расклад был такой: снаружи кормится стая падальщиков, ранг F, поодиночке — недоразумение с зубами, стаей — уже фарш-машина. Зато трусливы, зато тупы, и зато — главное — заняты едой.
— Бьём от двери, — сказал я. — Дверь за спиной, отход всегда открыт. Геннадьич с монтировкой держит правую сторону, я...
— А ты, — перебил Млякс, — сначала крутанёшь синюю. Или две. Потому что идти на стаю с ложкой я тебе не дам, у меня в тебе финансовая заинтересованность.
— Кстати о заинтересованности, — Геннадьич отхлебнул из термоса. — Ты ему сколько платишь?
— Кому, Мляксу? Он на комиссии.
— С меня пять процентов берёт.
— С тебя пять. С меня — нервами.
— Нервами я бы тоже брал, — задумчиво сказал Геннадьич. — У тебя их много.
Пока я собирался за оружием, он купил одну серую за свой счёт. Внутри оказался чёрный чай — Геннадьич понюхал его, кивнул и отсыпал в термос. Десять пепла, один комиссии. После вчерашних пятидесяти за проводку у него оставалось четыреста тридцать семь; столько он и собирался внести в общий счёт вместо обещанных трёхсот девяноста восьми.
Крыть было нечем. Я взялся за рычаг терминала — уже привычно, уже слишком привычно, рука сама знала, где у рычага удобный упор, и это знание было из тех, о которых лучше не рассказывать наблюдающему врачу.
Первая синяя: стрекот, разгон, лоток.
[Получено: Дубинка Убедительности.]
[Ранг: D.]
[Урон: скромный.]
[Особенность: каждый удар сопровождается звуком, обидным для слушателя.]
[Срок службы: 200 ударов.]
В лотке лежала дубинка. Чёрная, литая, с удобной рукоятью и — я поднёс её к свету — с маленькими дырочками вдоль тела, как у флейты.
— Это что за дырочки?
— Резонатор, — сказал Млякс с гордостью, будто сам сверлил. — Услышишь.
Вторая синяя высыпала связку: [Налобный фонарь, 1 шт. Батарея: есть.] — трофей с человеческих складов, которые «завтра сгорят». Я надел фонарь, взял дубинку, Геннадьич допил чай и взвесил в руке монтировку. Вера с топориком встала у двери изнутри — договорились: открывает и закрывает только она, по стуку три-один.
— Вер, — спросила Соня с топчана, — а вы куда?
— Дядя Артём идёт выносить мусор, — сказала Вера, не моргнув.
— С дубинкой?
— Мусор сопротивляется.
У двери нас догнала Соня. Босиком, в Вериной кофте до колен, с самым серьёзным лицом, какое бывает у человека в шесть лет.
— Дядя Артём. Вот. — Она сунула мне в ладонь лампочку. Маленькую, из гирлянды, зелёную. — Она счастливая. Она мигала лучше всех.
— А гирлянда без неё как же?
— Гирлянда потерпит. Ты только верни потом, — она строго посмотрела снизу вверх, — а то узор нарушается.
Я убрал лампочку в нагрудный карман, к манку.
Я нажал ткань большим пальцем, убедился, что стекло цело. Эту лампочку стоило беречь отдельно от всей остальной добычи. Вера у двери проверила засов — три-один, стук только такой — и сказала нам обоим то, что говорят все женщины всех миров, выпуская мужчин за дверь с дубинкой и монтировкой:
— Без глупостей.
— Обижаешь, — сказал Геннадьич. — Только по плану.
— По плану у вас и есть глупости.
Дверь открылась, и мы вышли в предрассветный гараж — втроём: я, Геннадьич и Млякс на моём плече в роли артиллерийского наводчика.
Столовая была в разгаре. Туша охотника за ночь осела наполовину, и вокруг неё, спинами к нам, копошились семь серо-розовых тел. Чавканье стояло такое, что нас не услышали бы и с оркестром. Ближайший падальщик сидел в трёх шагах, целиком погружённый в гастрономию.
Я размахнулся и от души приложил его дубинкой по загривку.
Звук был... Я не знаю, как это описать в терминах акустики. Представьте, что кто-то уронил тубу с лестницы, и туба при падении успела оскорбиться. Глубокое, вибрирующее «БУ-О-ОНК» с обертонами унижения прокатилось по гаражам, и все семь падальщиков разом перестали жевать.
Мой — первый — не упал. Он развернулся и посмотрел на меня с выражением, которое я до сих пор считал невозможным у существа без мимических мышц: «за что?». Второй удар — «БУ-ОНК» — сложил его окончательно.
[Убит: демон-падальщик, ранг F.]
— Обидно бьёт? — с интересом спросил Геннадьич, встречая монтировкой первого подбежавшего.
— Судя по морде — очень.
Дальше было три минуты честной работы. Падальщики, надо отдать им должное, поняли всё быстро — но стае, чтобы развернуться и убежать, нужно решение большинства, а большинство было занято: жрало. Поэтому объяснять пришлось лично, каждому.
Геннадьич встретил первого подбежавшего на замахе — монтировка против падальщика, спор поколений: молодой зверь кидался низко и злобно, старый электромонтёр бил от плеча, экономно, как по групповой в щитке. Первый замах ушёл в воздух, второй лёг точно по хребтине. Падальщик ткнулся мордой в бетон и остался лежать, подёргивая лапами.
— Слева! — крикнул Геннадьич, не оборачиваясь.
Слева уже летел мой — длинным, злым прыжком. Тело развернуло меня навстречу раньше решения, ладонь встретила тварь в полёте, точно в знакомый шейный фиксатор. Щёлк. Голова качнулась под невозможным углом, тело ударилось о бетон. Тот же одиночный узел, который я разомкнул в магазине; три секунды перезарядки, пока Геннадьич держит мою сторону.
Второго своего Геннадьич взял уже хладнокровно, с оттяжкой: тварь попыталась обойти его справа, получила монтировкой плоским, по морде, и села. Села — и получила ещё. Напоследок монтировка встряла в бетон рядом с лежащим и загудела, как камертон, — Геннадьич вырвал её, поправил кепку и перехватил поудобнее: тридцать лет по чужим подвалам даром не проходят.
Оставшиеся двое всё-таки проголосовали лапами — побежали. А самый умный или самый трусливый побежал от моих «БУ-О-ОНК» к открытому люку — и встал на краю, поводя мордой: сзади дубинка, снизу темнота. Я шагнул и поднял дубинку повыше. Он выбрал темноту. Ушёл вниз добровольно, только лапы мелькнули. Крышку я на этот раз даже не трогал: судя по хрусту и обиженному эху, внизу ему нашлось чем заняться.
[Убит: демон-падальщик × 4.]
[Сбежало: демон-падальщик × 3.]
[Получено: пепел — 41.]
Плюс то, что осыпалось с охотника за ночь и что не успели дожрать: ещё шестьдесят три. Итого сто четыре за вылазку. Геннадьич, отдышавшись, посмотрел, как я собираю ладонью серую пыль, и сказал:
— Слушай, а ведь это я теперь так же могу. У меня же эти... буковки.
— Можешь. Доли пополам, а рейдовый заработок пока держим на одном счёте: долг и нужды избы. Твои личные четыреста тридцать семь — отдельно, пока сам не переведёшь.
— Погоди, а тварь, которую я по хребтине, — она чья?
— Твоя.
— А то, что насыпалось с охотника?
— Млякс, оформи протокол раздела.
— УЖЕ, — сказал Млякс со счастливым лицом демона, у которого наконец-то завелась настоящая бухгалтерия.
И вот когда мы стояли над остатками туши, делили пепел и были почти довольны жизнью, система решила, что мы засиделись.
[Внимание, пользователи.]
[Обнаружен: малый портал. Расстояние: 1,7 км.]
[Тип: кормовой канал. Пропускная способность: растёт.]
[Задание: закрыть портал.]
[Награда: 800 пепла. Бонус за скорость: есть.]
[Принять?]
Мы с Геннадьичем прочитали это одновременно — я по его лицу видел, как строки доходят и до него.
— Восемьсот, — сказал он.
— Восемьсот, — сказал я.
— «Кормовой канал» — это что значит?
— Это значит, — сказал Млякс, и голос у него был без всякого ларька, — что через него в город идёт корм. В смысле, идут те, кто ест. Каждый час открытого канала — это новая стая в кварталах. Он как труба: чем дольше течёт, тем шире дыра.
— А закрывать его как?
— У малых порталов есть якорь. Костяной нарост с той стороны рамки. Сломаешь якорь — канал схлопнется. Проблема не сломать. Проблема — дожить до якоря: канал охраняют привратники.
Я посмотрел на Геннадьича. Геннадьич посмотрел на меня. Счётчик долга в углу зрения — [2500. Осталось: 5 суток 18:44] — вздохнул так, что мы оба его, по-моему, услышали.
— Принять, — сказали мы хором.
До портала шли по светающему городу, и город добавлял мотивации лучше любого коуча: на перекрёстке — раздавленная легковушка со следами когтей по крыше; у аптеки — баррикада из тележек, за которой никого; на балконе пятиэтажки — простыня с надписью «ЛЮДИ ЕСТЬ» и никого на балконе.
— Стой, — сказал Геннадьич и махнул простыне монтировкой.
Секунд десять ничего. Потом штора за балконной дверью шевельнулась, и в щели появилось лицо — мужское, бородатое, с глазами человека, который трое суток спит по очереди сам с собой. Он посмотрел на нас, на Млякса у меня на плече — и штора закрылась.
— Не верят, — сказал Геннадьич.
— Демону на плече? Странные люди.
— Вернёмся этой же дорогой, — сказал Геннадьич, не оборачиваясь. — Примелькаемся. На третий раз поверят. Я тридцать лет по квартирам ходил, я знаю: в первый раз никто не открывает. Открывают, когда труба уже всех затопила.
— У нас на третий раз может не быть времени.
— А куда они денутся. — Он поправил рюкзак. — Люди — они как вода. Куда безопасно, туда и стекут. Твоя задача, чтоб было куда.
Я оглянулся на простыню. «ЛЮДИ ЕСТЬ». Люди были. Люди прятались. Город учился жить шёпотом, и каждый час этой учёбы оплачивал кто-то, кто не спрятался.
Портал мы услышали раньше, чем увидели, — низкий гул, как от трансформаторной будки размером с дом. Он висел во дворе школы, метрах в двух над баскетбольной площадкой: вертикальная рваная дыра, красная по краям, и края дышали. Из дыры на площадку стекал по пандусу из спёкшегося чёрного стекла ручеёк тумана, а в тумане, покачиваясь, стояли двое.
Привратники не походили на падальщиков. Рослые, под три метра, серо-красные, с пластинчатыми спинами и руками до земли; стояли они неподвижно, как шкафы, и только головы — низкие, лобастые — медленно поворачивались из стороны в сторону. Сторожа. Скучающие, но добросовестные.
Мы залегли за трансформаторной будкой (настоящей), и я долго смотрел на портал в упор.
И чем дольше смотрел, тем больше он мне не нравился — профессионально не нравился. Края дыры не рвались, а пульсировали. Ритмично. С задержкой после каждого третьего толчка, как... я поймал себя на том, что считаю: раз-два-три-пауза. Раз-два-три-пауза.
— Млякс. Это не механизм.
— А что это?
— Это сфинктер. Канал живой. Смотри: перистальтика. Он не открыт — он проглатывает. Всё, что идёт через него, он проталкивает порциями, как пищевод. А якорь твой костяной — это не деталь. Это позвонок.
— Хозяин, я сейчас не понял, стало ли мне спокойнее.
— Мне стало. Живое — это по моей части. У живого есть физиология, а у физиологии есть слабые места. — Я перевёл взгляд на пандус из чёрного стекла. — Смотри, как оно устроено: порция проходит — края сжимаются — три секунды канал слепой и глухой, он занят глотком. В эти три секунды он не пропустит подкрепление, даже если привратники его вызовут.
— А привратники?
— А привратники стоят по бокам от пасти. Как зубы мудрости: вроде есть, а в жевании не участвуют... Геннадьич, у тебя в рюкзаке трос был.
— Был. — Геннадьич уже разматывал. — Между стоек натянуть?
— Между стойкой и кольцом пандуса. На голень им, обоим сразу не надо, хватит одного. Второго я беру на дубинку и веду на трос. Ты со спины. Млякс...
— Я мораль поддерживаю!
— Ты считаешь глотки. Вслух. От паузы до паузы.
Дальше всё прошло не по плану, потому что по плану не проходит никогда.
Начало было образцовым: я вышел из-за будки, шарахнул дубинкой по баскетбольному щиту, и «БУ-ОНК» в утреннем дворе получился особенно оскорбительным — с эхом, с перекатом, с личным оттенком. Первый привратник развернулся всем корпусом, засёк меня и пошёл — тяжело, разгоняясь, как шкаф с горки. Голенью он зацепил трос и лёг с грохотом, от которого подпрыгнула сетка на кольце.