Пристанище Ноль. Первая крутка
Глава 7
— НЕ СОГЛАШАЙСЯ! — заорал Млякс раньше, чем я дочитал первую строку.
— Я ещё даже не понял, на что.
— Вот именно поэтому!
Строки висели над терминалом — появились через час после того, как реестр Предела получил открытку с нашим адресом. Система выдержала паузу, как хороший коммивояжёр, дала осознать проблему — и постучалась с решением:
[Уведомление для владельца поселения.]
[Ваши данные внесены в открытые реестры. Уровень внимания к вам: повышен.]
[Рекомендация: соответствуйте вниманию.]
[Персональное предложение: Испытание первого класса.]
[Класс: Создатель существ.]
[Стоимость входа: 400 пепла.]
[Награда: определяется результатом.]
[Время прохождения: 10 часов. Время снаружи: 10 минут.]
— Так, — сказал я. — По порядку. Что такое испытание?
— Данж, — мрачно сказал Млякс. — Отдельный карман пространства с задачей внутри. Зашёл, выполнил, вышел. Или зашёл и не вышел, тогда награда не положена, зато положено место в статистике.
— А «класс»?
— Специальность. Официальная, системная. Класс открывает ветку: свои предложения, свои инструменты, свои испытания дальше. У людей классов не было никогда, потому что у людей и системы не было никогда. — Он забегал по столу. — Хозяин, это опять оно. Витрина под клиента. Она знает, что ты за существо, и вешает перед тобой именно ту морковку, за которой ты полезешь в любую дыру. «Создатель существ»! Она же тебе даже название подобрала по мечте!
— Название хорошее, — сказал я честно.
— ВОТ ИМЕННО!
Совет был короткий. Вера сказала «а если это ловушка» — и сама же ответила: «хотя у них всё ловушка, вопрос цены». Геннадьич спросил, что за десять минут может случиться с поселением, получил ответ «ничего, что не решат засов и две монтировки» и кивнул. Млякс поднял единственный процедурный вопрос:
— Кто выдаёт награду, хозяин? Чья касса?
— А это важно?
— Это всегда самое важное. Испытания первого класса — старьё, их не проводили... — он пошевелил ушами, вспоминая, — очень давно. Если касса живая — значит, кто-то её заново открыл. Под вас.
Мы все помолчали. Слово «под вас» повисело в воздухе и никуда не делось.
— Класс даст мне работу? — спросил я. — Не звание. Работу, за которую здесь платят.
Млякс покосился на полку с кистью охотника.
— Компоненты. Системная приёмка заготовок. Ты за куски уже получал копейки, а с классом сможешь отделять нужное, не превращая его в брак. Если понимаешь, что отделяешь.
— Это я как раз умею.
— Ты умеешь с тем, что видел в своих лабораториях! — Он ткнул в полку. — А эти лаборатории не твои!
— Пока.
— Четыреста пепла, — сказал я. — Десять минут снаружи. Постоянная специальность и награда по результату. Если за мной смотрят — я предпочту, чтобы смотрели на вооружённого. Плачу.
[Оплата принята.]
[Сопровождающий назначен.]
[Испытание начнётся через: 00:01:00.]
— Сопровождающий? — успел спросить я, и воздух рядом с терминалом сложился в демона.
Небольшого, аккуратного, в сером форменном балахоне с эмблемой, которую я не знал, а Млякс, судя по звуку, знал: за моей спиной раздался звук, каким счёты падают со стола. Демон был немолодой — это читалось не по коже, а по манере: он стоял так, как стоят те, кому некуда торопиться уже пару тысяч лет. В лапах — планшет из кости.
— Экзаменатор, — представился он голосом усталого лектора. — Отдел испытаний. Испытуемый — вы? — Он посмотрел на меня, потом в планшет. — Ильин. Первый пользователь. Так-так. Наслышаны. Это вы дверью охотника?
— Регламентом.
— Коллеги оценили. — Он сделал пометку. — Правила простые. Внутри — полигон: лаборатория коллеги Зурршвана. Коллега Зурршван... — он сверился с планшетом, — да, с тремя «р», вечно путаю... был создателем существ. Давно. Полигон собран из его наследия. Ваша задача: войти, выжить, дойти до сердца лаборатории и выйти через выходную арку. Время: десять часов внутренних. Убивать обитателей можно. Договариваться можно. Убегать можно и рекомендуется. Вопросы?
— Что значит «был»?
— Хороший вопрос, — одобрил экзаменатор. — За него полагался бы балл, если бы начисление уже шло. Съеден. Собственными созданиями. Это, к слову, профессиональный финал восьми создателей из десяти, о чём вам как претенденту на класс полагается знать до входа. Ещё вопросы?
— Сопровождение — это вы?
— Я наблюдаю и фиксирую. Не помогаю, не мешаю, не спасаю. Считайте меня... — он поискал слово, — комиссией.
— О, — сказал я. — С комиссиями у меня богатый опыт.
— Наслышаны, — повторил экзаменатор, и мне показалось, что под форменным капюшоном что-то дрогнуло в сторону улыбки.
— Десять минут, — сказала Вера. Она стояла у избы, скрестив руки, и смотрела на меня так, что становилось ясно: секундомер уже запущен. — Я засеку. На одиннадцатой начну ломать терминал.
— Терминал не виноват.
— Вот и возвращайся вовремя, чтобы мы это не проверяли.
— Дядь Артём! — Соня высунулась из-за Вериной ноги. — А если там будут котики — не бей их! Может, они просто голодные!
— Там будут химеры, Сонь.
— Ну я и говорю.
— Испытание начинается, — сказал экзаменатор.
Мир сложился, как складывается лист бумаги, — и развернулся другим помещением.
Лаборатория Зурршвана была... Знаете, я двадцать лет прожил в лабораториях и думал, что видел всякое: виварии на триста клеток, криохранилища, операционные с наследственным запахом. Это было другое. Зал уходил вверх на десятки метров, и весь его объём занимали ёмкости — стеклянные, костяные, перепончатые, от колбы до цистерны размером с автобус. В части из них что-то плавало. В части — что-то плавало и смотрело. Между ёмкостями шли мостки, столы, инструментальные стойки, и всё это заросло тем особым лабораторным хаосом, по которому сразу видно: хозяин умер внезапно и не прибрался.
[Испытание первого класса: «Наследие создателя».]
[Задача: достигнуть сердца лаборатории. Выйти живым.]
[Время: 10:00:00.]
[Совет: создатель познаётся не по тому, что он создал. По тому, что он понял.]
Первые полчаса я не шёл к сердцу лаборатории. Первые полчаса я читал.
Потому что на столах лежали журналы. Рабочие журналы Зурршвана — на демоническом, но со схемами, а схемы интернациональны: сочленения, узлы, кровотоки, точки сборки. Я стоял над чужими чертежами чужих существ и чувствовал то, что не с чем сравнить: я двадцать лет считал себя одиноким сумасшедшим, а у меня, оказывается, были коллеги. Тысячи лет назад. С тремя «р».
— Испытуемый, — напомнил экзаменатор от дверей. — Время идёт.
— Время — расход, — сказал я, не отрываясь. — Информация — актив.
Он сделал пометку. Длинную.
Обитатели полигона начали проявляться на втором часу, и это были они — химеры Зурршвана, точнее, их одичавшие потомки: существа, собранные из логики и кошмара в разных пропорциях. Первую я встретил на мостках: шестиногое, с панцирем краба и головой, в которой угадывался волк, если волка проектировал комитет. Она шла на меня боком, по-крабьи, и я успел заметить главное — шов. Настоящий сборочный шов по панцирю, след старой операции: тварь была не рождена, а собрана, и собрана вот здесь.
Дальше я делал то, что делал всю жизнь, только быстрее и с более высокими ставками: смотрел, понимал, использовал.
Крабоволк атаковал клешнёй — правой, всегда правой, потому что левая была установлена позже и хуже иннервирована: шов грубее, движение с запаздыванием на четверть секунды. Я смотрел на левое плечо. Дождался, когда оно дёрнется вслед за правым, — и шагнул к нему, под клешню, вместо того чтобы отскочить назад. Назад он меня и ждал. Клешня сомкнулась на пустом месте и срезала торчащий край полы халата. Я уже стоял сбоку от панциря. Ноги выполнили команду с такой быстротой, что пришлось удержать себя от второго, совершенно лишнего шага.
Развернуться ему — работа: панцирь, шесть ног, мостки узкие. Я ухватился за тяжёлую инструментальную стойку, упёрся ногами и толкнул. Ящики вылетели; стойка с банками и зажимами рухнула поперёк мостков. Крабоволк поймал её клешнями и застрял между железными перекладинами. Я уходил быстрым шагом. За спиной хрустело стекло, скрежетал по стали панцирь; оборачиваться не требовалось.
За поворотом я присел на край мостков и посмотрел на ноги. Потом — на обрезанную полу халата. Дома я бы попросил пациента показать такое движение ещё раз: оценить координацию, проверить рефлексы. Пациенту, однако, хотелось повторять его где-нибудь без клешней. Я впервые улыбнулся новому телу. Оно не просто сбросило двадцать лет. Оно успевало за мной.
— Отмечаю: испытуемый использовал дефект сборки, — сказал экзаменатор откуда-то сверху. — И чужое оборудование.
— Оборудование всё равно нуждалось в перестановке.
— Вы бы предпочли. Зафиксировал как есть.
Затопленный ярус я услышал раньше, чем увидел: под мостками плескало ритмично и глубоко — глоток и пауза, глоток и пауза. Тварь-фильтратор жила в чёрной тёплой воде по пояс и сама на поверхность показывалась только тенью. Зато вода показывала всё: от него расходились борозды, в которых лопались отражения светильников. Он ловил движение по волне. Всё, что шевелит воду, для него пища, а человек с двумя ногами — просто большая еда, идущая медленно.
Я пустил впереди себя пустую колбу на верёвке из жгута. Колба в трёх метрах рябила воду, как живая, — и фильтратор бил по ней.
Первый бросок — волна прошла под мостками и поднялась у колбы стеной: хлюп, толчок, колба подпрыгнула и закрутилась. Жгут рванул ладони; я намотал его на кулак и пошёл на паузе. Пауза у него выходила ровная: вдох — тишина — бросок. Я считал его глотки и шагал только внутри тишины.
Второй бросок он сделал с полуволны, не добрав вдоха, — жадный. Колба нырнула, жгут утянуло следом, вода стукнула меня по бёдрам. Я устоял, стравил жгут на длину руки и снова подобрал, когда колба вынырнула.
Третий был правильный, глубокий. Борозда легла курсом наперерез — он считал мой ход не хуже моего. Колба вздрогнула, провернулась, и по стеклу пошла трещина, белая, разговорчивая. Ещё удар — и колбе конец. А без колбы следующий бросок он посвятит мне, и тогда глоток будет с ногами.
Узкий проход между двумя цистернами я прошёл вплотную к железу, вцепившись в скобу, пока колба болталась впереди на полной длине жгута и изображала из меня гораздо более смелого человека. Вода на этот раз отступила — его вдох тянул на себя весь ярус, тянул меня за щиколотки, — и вернулась тёплой шлепающей горкой.
Четвёртый удар вышел злой, короткий, вплотную: волна встала над колбой и обрушилась. Стекло выдержало чудом.
— Испытуемый, — не выдержал экзаменатор на четвёртом. — Вам не совестно?
— Перед кем?
— Перед ним. Он же старается.
— Я оставлю ему колбу. Будет игрушка.
— Отмечаю: «гуманность, нестандартная». — Скрип пера. — Или «жадность к собственным конечностям, стандартная». Формулировку выберу позже.
На пятый удар мне стало фильтратора почти жалко. Колбу я действительно оставил — он накрыл её всем собой, как медуза чайное блюдце, и ярус позади меня затих.
— Вопрос, — сказал я, отдышавшись за стеллажом. — Эти существа тысячи лет живут в замкнутом кармане. Чем они питаются?
— Полигон самодостаточен, — ответил экзаменатор. — Нижние ярусы производят биомассу, верхние её потребляют. Замкнутый цикл.
— То есть Зурршван построил экосистему. Искусственную. Устойчивую. На тысячи лет.
— Вас это восхищает?
— Меня это оскорбляет. У меня дома аквариум цвёл за две недели.
Стая мелочи — рой сшитых из крыс и чего-то летучего комков — жила по принципу муравейника: матка в гнезде, рой глуп без неё. Гнездо висело над мостками, у самого прохода. Я не полез в бой. Я нашёл в журналах Зурршвана страницу про эту стаю — он гордился, подчёркивал: «рой предан матке абсолютно» — и понял, что абсолютная преданность значит абсолютную предсказуемость. Маткой оказался комок размером с подушку, неповоротливый и вечно голодный. Я скормил ему пойманного на мостках слизня размером с ботинок, и пока матка ела, рой висел неподвижно, как выключенный. Я прошёл под ним пешком. Медленно. С достоинством. Насколько оно бывает у человека, который на цыпочках идёт под тонной сшитых крыс.
— Отмечаю, — сказал экзаменатор за спиной (он перемещался за мной без шагов и без стеснения), — что испытуемый за четыре часа не вступил ни в один прямой бой.
— А должен?
— Обычно вступают. Обычно к этому моменту уже теряют конечность. У вас нестандартный профиль прохождения.
— Один раз достал. Клешнёй. По халату.
— Доставали сильнее. И на этом заканчивали. Профиль нестандартный, подтверждаю.
— Запишите: «жадный». Конечности у меня в единственном комплекте.
Сердце лаборатории ждало на нижнем ярусе, и там шутки кончились.
Это был инкубационный зал: круглый, тёплый, с одной-единственной действующей цистерной в центре — она светилась изнутри мягким янтарным, и в ней, свернувшись, висело существо. Незаконченное. Я видел это по всему: по открытому сборочному шву вдоль хребта, по неподключённой второй паре конечностей, по тому, как оно висело — не как живое и не как мёртвое, а как проект, поставленный на паузу. Зурршвана съели раньше, чем он закончил последнюю работу.
А между мной и цистерной, на тёплом полу, лежал страж.
Он был лучшим, что создал Зурршван, — это тоже читалось сразу: ни одного грубого шва, ни одной комитетской нелепости. Хищник размером с лошадь, собранный из кошачьего, змеиного и чего-то, для чего у меня не было слова, — и он не спал. Он ждал меня с самого входа, я понял это по глазам: единственное существо полигона, которое смотрело не на еду. На конкурента.
[До конца испытания: 3:12:44.]
Три часа. Я сел на безопасной дистанции — страж не двинулся — и стал думать.
Бой исключался: эта тварь была быстрее, тяжелее и, судя по посадке головы, умнее минимум половины моего диссертационного совета. Обмануть колбой — смешно. Обойти — зал круглый, страж в центре, у цистерны, и с места не сойдёт: он охранял. Вот оно, ключевое, вертелось рядом, и я его наконец поймал: охранял. Не территорию. Не еду. Он лежал мордой к цистерне, спиной ко входу — неправильно для охраны от вторжения и единственно правильно для охраны... кладки. Он охранял незаконченного. Последнее дитя создателя. Своего младшего брата.
«Создатель познаётся не по тому, что он создал. По тому, что он понял».
Я встал, поднял пустые руки и пошёл — не к цистерне. К стене зала, где среди хлама лежал инструментальный стол Зурршвана: зажимы, шовный материал, банки с гелем, всё пересохшее, но узнаваемое до слёз. Страж поднял голову и вёл меня взглядом. Я двигался медленно, по дуге, не сокращая дистанцию до цистерны ни на метр, — и вслух, спокойно, как разговаривают с крупными недоверчивыми животными, объяснял:
— Шов у него открыт. Видишь? Он не спит, он не растёт — он сохнет. Пауза без консервации — это не пауза, это медленная смерть, у тебя на глазах, годами. Ты это знаешь. Ты потому и лежишь тут... сколько? Ты же чувствуешь, что он остывает.
Страж смотрел. Я взял со стола банку с гелем — окаменевшим, но на дне, под коркой, ещё живым, — зажимы, шовную нить.
— Я не могу его закончить. Я не Зурршван, я даже журналы его читаю через пень-колоду. Но законсервировать открытый шов и подключить вторую помпу — могу. Это четыре часа работы... у меня три. Значит, сделаю за три. А ты можешь меня съесть — до, после или вместо. Предлагаю «после»: до — нелогично, вместо — обидно.
И я пошёл к цистерне. Прямо. Мимо него.
Не буду врать, что не боялся: я шёл и слышал собственный пульс в зубах. Страж поднялся — текуче, беззвучно, лошадь кошачьей сборки, — и пошёл рядом. В метре. Голова на уровне моей головы. До самой цистерны, и когда я положил руки на тёплое стекло, он сел напротив и стал смотреть, как я работаю.
Разложил инструменты на бортике, открыл рабочий люк цистерны и через него добрался до незаконченного шва. Страж следил за каждым движением.
Три часа я делал самую странную операцию своей жизни: консервация незаконченного существа неизвестной анатомии по чужим журналам под надзором химеры, которая при первой ошибке съела бы меня без пережёвывания.
— Зажим соскальзывает, — комментировал я вслух, потому что молчать было страшнее. — Гель окаменел по краю... так, подрезаем... Страж, не дыши мне в затылок, у тебя дыхание влажное, а тут стерильность. Условная. Очень условная стерильность.
Страж отодвинулся на полголовы. Клянусь — на полголовы.
— Испытуемый разговаривает с химерой, — фиксировал экзаменатор.
— Испытуемый разговаривает с ассистентом. Привыкайте, это надолго... Шов пошёл. Нить держит. Зурршван, коллега, у тебя гениальная нить, я такую композицию даже не... ладно, потом. Помпа. Где у тебя вторая помпа, где-где, вот она. Контакт первый... не пошла. Контакт второй... не пошла. Так. Страж. Не смотри так, все помпы запускаются с третьего раза, это закон лабораторий, он старше твоего создателя.
Экзаменатор стоял поодаль и писал, писал, писал.
Шов я закрыл на последних минутах. Помпа запустилась с третьей попытки — толкнула, зашелестела, и по цистерне пошла волна, а по незаконченному телу внутри — медленная сытая судорога, какая бывает у спящего, которого наконец укрыли. Страж издал звук. Не рык — ниже, глубже, вроде того, каким большие собаки встречают хозяина.
[Задача выполнена: сердце лаборатории достигнуто.]
[Дополнительное условие исполнено: наследие сохранено.]
[Результат: с отличием.]
— С отличием, — повторил экзаменатор. Впервые за десять часов в его голосе было что-то, кроме усталости. — Я принимаю испытания второго класса четыреста лет, испытуемый. Первого — сегодня впервые: их не заказывали со времён... неважно. Так вот, к вашему сведению: «с отличием» здесь не оценка скорости. Это оценка понимания. Вы поняли, что охранял страж. До вас на этом полигоне — по архиву — понимали двое.
— А остальные?
— Остальные дрались. — Он захлопнул планшет. — Награда, испытуемый. Стойте ровно, будет странно.
Странно — было. В меня как будто влили стакан горячего янтарного света — того самого, которым светилась цистерна: тепло прошло от затылка до пяток, кости на секунду стали слышимыми, каждая своя, по имени, — и осело.
[Класс получен: СОЗДАТЕЛЬ СУЩЕСТВ (первая ступень).]
[Вознаграждение за сохранение наследия: 500 пепла.]
[Навык класса: РАСЩЕПЛЕНИЕ.]
[Касание: разъять связь в структуре живого — сочленение, шов, узел.]
[Ограничения: контакт ладонью; одна связь за касание; откат по глубине цели.]
[Внимание: навык работает в обе стороны опыта — чем лучше вы знаете существо, тем глубже расщепление.]
[Улучшение носителя: выносливость, скорость восстановления, плотность тканей — повышены.]
[Внешние изменения: отсутствуют.]
И последней строкой, отдельно, помедлив:
[Первая ступень пути: РАЗОБРАТЬ.]
[Вторая ступень: ИЗУЧИТЬ.]
[Третья: СОЗДАТЬ.]
[Удачи, коллега.]
«Коллега». Система никогда не говорила «коллега». Я стоял в тающем зале — полигон сворачивался, как лист, страж у цистерны провожал меня своим низким собачьим звуком, — и у меня было десять часов усталости, новый класс, гудящее чужой силой тело и вопрос, который я забрал с собой наружу, где прошло всего десять минут:
если испытания первого класса не заказывали «со времён неважно» — кто заказал моё, и почему последняя строка звучала так, будто меня ждали?
Глава 8
— ДЕВЯТЬ МИНУТ СОРОК! — Вера стояла над секундомером Геннадьича, когда воздух выплюнул меня обратно к терминалу. — Ты почти опоздал!
— Я успел.
— Ты ПОЧТИ опоздал.
— В нашей семье, — сказал Млякс, свисая с печи, — стакан всегда наполовину пуст, зато никто не умирает от неожиданности... ХОЗЯИН! — Он разглядел меня и скатился вниз. — Ты светишься!
Я не светился — это снаружи не было видно вообще ничего, система своё слово держала: никаких внешних изменений. Но Млякс был привязан ко мне тоньше, чем зрение, и чувствовал то, что чувствовал я: тело гудело. Не больно — плотно. Как будто все эти годы я ходил в ботинках на два размера больше, а теперь мне выдали мои.
— Ну?! — Соня подпрыгивала. — Что там было?! Десять часов же! Ты ел? Ты спал? Ты дрался?!
— По порядку. Было — лаборатория. Ел — нет. Спал — нет. Дрался — тоже нет.
— КАК не дрался?! Десять часов!
— Наука, Соня, это в основном не драться. Наука — это смотреть и понимать. Драться — это когда наука не успела.
Рассказ занял полчаса, и это были лучшие полчаса моей лекторской карьеры: такой тишины в аудитории я не добивался никогда. На «съеден собственными созданиями» Вера прижала кулак к губам. На страже у цистерны Соня влезла на лавку с ногами и сказала «я же говорила про котиков». На «с отличием» Геннадьич крякнул и посмотрел на меня, как смотрят на удачно проведённую проводку.
— А этот, — Вера кивнула в пространство, — экзаменатор твой. Он что, так и ходил за тобой десять часов и записывал?
— Так и ходил.
— И ты работал под надзором комиссии. Десять часов. Молча терпел.
— Почему молча? Я комментировал.
— Бедная комиссия, — с чувством сказала Вера, и я почему-то решил не уточнять, кого она жалеет.
— Покажи, — потребовала Соня, когда я дошёл до навыка. — Ну хоть на чём-нибудь!
— Не на чем. Расщепление работает по живой структуре, а живых структур, которые не жалко...
— Туша! — хором сказали Соня и Млякс.
Туша охотника ещё лежала у гаражей — осыпалась со вчерашнего утра, серая, наполовину ушедшая в пепел. Мы вышли всем поселением, как на открытие памятника. Я присел, положил ладонь на сустав оставшейся кисти — тот самый замок с двойной головкой, который я успел изучить до последней связки на отсечённом образце.
— Внимание. Первое контролируемое применение.
— Дядь Артём, а можно поближе?
— Соня, за Веру. Все — за Веру.
— А Вера за кого?
— А Вера за всех, — сказала Вера и переставила Соню за свою спину за шкирку, как котёнка. Соня немедленно высунулась с другой стороны. — Работай, Ильич, публика заждалась. У меня каша на плите.
Мысль оказалась похожа на диагноз: не «сломать», а «вот здесь связь, и она лишняя». Под ладонью тихо, сухо щёлкнуло. И сустав охотника разошёлся.
Не оторвался. Не сломался. Разъялся — по слоям, как разбирают часы. Сустав отдельно. Тяжи отдельно. Панцирная накладка отдельно. Аккуратными деталями, хоть в коробку складывай.
[Расщепление: применено.]
[Цель изучена ранее: глубина — полная.]
[Получено: сустав охотника (компонент), тяж силовой (компонент), пластина панцирная (компонент).]
[Начисление за заготовку: пепел — 11.]
А потом меня качнуло.
Не сильно — как после сдачи крови: пол на секунду стал дальше, в ушах прошумело, и под ложечкой образовалась гулкая пустота. Млякс успел подставить плечо, Вера успела сказать «я же говорила», хотя ничего такого не говорила.
[Откат навыка: глубина полная.]
[Восстановление: 00:40:00.]
[Совет: не расщепляйте то, чего не понимаете, — откат считает не массу, а невежество.]
— Вот и цена, — сказал я, отдышавшись. — Полная глубина — сорок минут отката и самочувствие студента после первой донорской. Это по изученной цели. По неизученной, надо полагать...
— По неизученной, — сказал Млякс, — тебя сложит пополам, и хорошо, если только тебя. Читай мелкий шрифт, хозяин: «откат считает невежество». Это не оружие, это экзамен с рукоприкладством. Каждый раз.
— Стеклянная пушка, — перевёл я на язык моей юности.
— Не знаю, что такое пушка из стекла, но звучит как ты. Хрупко и громко.
Тишина уже прошла, и Геннадьич сказал с чувством:
— Это ж какой инструмент. Это ж не ломать — это ДЕМОНТАЖ.
— Это, — поправил Млякс, и голос у него дрожал от восторга, — расходная опись с одного касания. Артём Ильич. Вы теперь ходячая приёмка вторсырья.
— Я теперь создатель существ. Первая ступень.
— Я и говорю. Приёмка.
Млякс попробовал сустав на зуб, заявил, что «компонентная база — это будущее», и потребовал завести под компоненты отдельный стеллаж. Стеллаж завели. На полке рядом с образцом № 1 появились образцы два, три и четыре, и моя коллекция впервые начала выглядеть не как натюрморт сумасшедшего, а как начало склада будущей лаборатории.
Сорок минут восстановления я потратил на стеллаж: размечал места, а Геннадьич крепил полки. Повторный опыт с тушей отложил — инструмент сначала испытывают, потом берут на работу. Когда строка восстановления погасла, мы пообедали и пошли за продуктами. В «Продукты».
Зарубка, поставленная в день спасения Геннадьича, дождалась своего: магазин на углу, целая витрина вглубь, и Верино «в магазинах теперь живут» в качестве вводной по технике безопасности. Шли боевым порядком: я с новым телом и навыком, Геннадьич с ломом и пустой тачкой из гаражей, Вера с топориком (оставить её дома не вышло — «я все эти ночи слушала из подвала, кто там живёт, я имею право посмотреть ему в морду»), Млякс на моём плече. Тачка была ключевым участником операции: лимит переноса через порог — пять кило за цикл, но до порога добычу кто-то должен довезти.