Более того, сама идеология предлагает субъекту в каждой новой ситуации усомнится в своих убеждениях, отказаться от них и жить, так сказать, «по иным правилам». Субъект он готов отстаивать истинность своих идей-ценностей, доказывая самому себе, что его идеология соответствует действительности, но конкретная жизненная ситуация … всегда «богаче» идеологии субъекта. И он вынужден «подгонять» свои идеи-ценности, под свое понимание ситуации, либо… противостоять ситуации. Так, в ситуации опасности его пониманию долга могут противостоять ценности самосохранения. При этом ситуация как бы проверяет и субъекта, и его идеологию, определяя, что он выберет.
И предугадать выбор субъекта всегда сложно, если не учесть способность идеологии субъекта придти на помощь своему «хозяину». Она соблазняет его предлагаемой возможностью интерпретировать любую идею-ценность, что может привести к ее полной ревизии идеологии, а затем, возможно, и к ее реконструкции. Оказывается, в многозначности содержания идей-ценностей, в их «размытом» понимании, заложена их адаптация. Каждая новая ситуация предлагает субъекту сделать это, в очередной раз совершив своеобразное «обрезание» любой идеи-ценности, т.е. выделить в ее содержании то, что максимально соответствует особенностям именно этой ситуации. Причем субъект всегда может убедить себя в том, что это необходимо именно и только сейчас, а завтра…
Все это не делает субъекта беспринципным и непоследовательным. Он в любой момент может заявить, что пересмотрел свои взгляды и убеждения, что способен к развитию. В действительности идеология субъекта тем самым избирает самый эффективный вариант самосохранения, стабилизируя свое функционирование.
Идеология помогает своему хозяину отстаивать идеи-ценности, предлагая ему все новые аргументы подтверждающие их истинность. Для этого субъект всего лишь вновь и вновь «перебирает» представления, взгляды, убеждения и т.п., и формирует новые комбинации аргументов, которые, правда, никак не связаны с истиной, но зато восстанавливают определенность и стабильность существования его идеологии. Однако эта стабильность и определенность действует только на определенную ситуацию, а после ее изменения возникает необходимость новых «доказательств». И всякий раз перед субъектом встает вопрос – «А прав ли он в своих убеждениях? Не отстает ли его идеология от развития социума?»
И как всегда большинство пытается найти «третий вариант», которого на самом деле нет. Правда, большинство все же его «находит», считая, что возможно и действовать в соответствии с требованиями ситуации, и оставаться при этом в рамках своей идеологии. При этом субъект оказывается оппозиционен сам себе, что вовсе не так безобидно. Если такая оппозиционность длится достаточно долго, то она, в конечном итоге, приведет к отказу субъекта от своих идей-ценностей. И этому не помешает даже его уверенность в их истинность. Для субъекта куда важнее будет значимость ситуации, которая и станет для него приоритетом. И не важно, что такая значимость ситуативна и изменчива.
Субъект, следуя этому приоритету, не осознает, что он потребует пересмотра всей идеологии, что сделает необходимым поиск доказательств истинности новой комбинации идей-ценностей. Возможно, что субъект так сказать «остановится» на новой своей идеологии и уже не будет приспосабливать ее под новые ситуации, но большинство «привыкает» к такой возможности трансформировать свою идеологию, всякий раз поддаваясь соблазну приспособить ее к ситуации. Но тем самым, субъект, сам того не осознавая, лишает свою идеологию основных ее функций – управлять поведением и выступать в качестве критерия оценок, что как раз и делает субъекта беспринципным.
Пройдя неоднократную трансформацию, идеология субъекта остается всего лишь с одной из своих функций – своей многозначностью и подвижностью она обеспечивает обоснование-оправдание любой адаптации субъекта, всякий раз, так сказать, «сообщая» ему тот или иной смысл его существования применительно к конкретной жизненной ситуации. Поэтому субъект в разных ситуациях может поступать совершенно неожиданно, а его действия для наблюдателя будут казаться весьма противоречивыми. Но всякий раз его идеология оправдывает его поведение, выводя из возможного смыслового тупика, сообщая ощущение определенности и стабильности до нового изменения ситуации.
Тем, что идеология субъекта обеспечивает:
– возможность его адаптации к условиям существования,
– определение нового смысла его существования в иных условиях,
– готовность быстрой и эффективной реакции на требования ситуации, не совместимых с его идеями-ценностями,
она самостабилизируется, не вызывая у субъекта сомнений в собственной … вере и верности. Парадоксально, но именно способность идеологии к трансформации, обеспечивает стабильность веры субъекта в то, что его идеи-ценности истинны, и укрепляет его верность им, т.е. некритическое служение этим ценностям даже тогда, когда социум признает субъекта беспринципным, непоследовательным, ненадежным и т.п. В этой связи трансформация идеологии субъекта есть ее самостабилизация, выражающаяся в поисках причинно-следственных связей между объективными условиями существования и идеями-ценностями субъекта. И каждый раз, найдя эти связи, субъект уверяет себя в том, что действует в соответствии с истинными абсолютными ценностями, которые определяются конкретной жизненной ситуацией. И в поведении большинства побеждает не некая абстрактная идея-ценность, а та, которая наиболее актуальна здесь и сейчас.
Итак, субъект всегда способен считать себя верным и последовательным, когда основывает свое поведение только на одном своем убеждении – главное соответствовать требованиям ситуации.
И ТОГДА
понятно, почему эту ситуативную идеологию субъекта практически невозможно разрушить извне. Он не только считает ее своей, но и объявляет ее объективно обоснованной. Возможно это будет до тех пор, пока субъект сохраняет
13. … веру и верность?
Нужно верить…
П. Сэлфинг
единство духа с самим собой.
Г.В.Ф.Гегель
Идеология субъекта «держится» на его вере и верности. Правда, это странная вера и особая верность. Впрочем, большинство не задумывается о том, что такое вера и верность, оно уверено в том, что все это нечто вполне понятное и очевидное.
В вере субъекта в истинность его идей-ценностей нет ничего метафизического. Эта странная вера основана на личной практике, на опыте. И всякий раз эта практика убеждает субъекта – его идеи-ценности абсолютно истинны. Только такая позиция позволяет субъекту в течении всей своей жизни верить в существовании справедливости, чести, достоинства и т.п., даже тогда, когда он ни разу не встретил их проявлений.
Но субъекту ничего не остается – он нуждается в вере, больше у него ничего нет. Идеи-ценности сообщают существованию смысл и каждый, вне зависимости от степени осознания, страшится утратить этот смысл и тем самым оказаться перед лицом бессмысленности своего бытия. И тогда, в лучшем случае, субъект «уходит» в иронию и самоиронию, которые ничего не создают, а всего лишь защищают субъекта от него самого. Но безверие остается, и нет ответов на «вечные вопросы» – что?, зачем?, кто виноват?
Субъекту необходима вера в свои идеи-ценности для того, чтобы с ее помощью … «убежать» от самого себя, незаметно подменяя знание о себе, верой в истинность своих идей-ценностей, считая, что если он обладает этими идеями-ценностями, разделяет их содержание, то и сам и все его действия соответствуют этому содержанию. А потому он справедлив, честен, достоин, добр и т.п. И вот уже нет разделения себя и своих идей-ценностей.
Даже тогда, когда повседневная практика демонстрирует субъекту – он вовсе не так уж и справедлив, честен, добр и т.п. – она не убеждает субъекта. Если не помогают оправдания, то субъект винит во всем идеи-ценности, обвиняя их в неточности. Это, как ему кажется, дает право на пересмотр своего понимания этих идей, причем новое «понимание» всегда оправдывает совершенное им. При этом его вера в идеи-ценности как таковые вовсе не колеблется. Он просто начинает верить в новую интерпретацию своих идей-ценностей. И все.
Подобные манипуляции со своей верой в идеи-ценности, приводят к тому, что субъект вообще перестает ощущать у себя какую-либо идеологию. Он подменяет идеологию своими убеждениями, принципами, представлениями, воззрениями и т.п., которые, и это самое главное, ценностями не являются, а представляют собой некие декларации о намерениях.
Большинство, конечно же, не знает, что только вера в истинность своих идей-ценностей может сообщить ощущение собственной свободы. Более того, большинство никак не связывает идеологию и веру в ее истинность со свободой, хотя, собственно говоря, никакой иной свободы для субъекта просто не существует. Всякое требование так называемой «свободы» есть, по сути, проявление взбунтовавшимся субъектом его невозможности самовыразиться. Вот только эта невозможность связана не с отсутствием реальных возможностей. Это психо-патологическое состояние субъекта, переполненного продуктами рефлексии, которые никто не хочет, да и не может воспринять. Постепенно и неуклонно накапливаясь, они блокируют его, ставшее патологическим, стремление к постоянной рефлексии и выражения продуктов этой рефлексии вовне, рефлексии, в которой не осталось ничего конструктивного и рационального. Он устал ждать позитивной реакции социума на такое самовыражение, принимая ее отсутствие за несвободу. Он не может что-либо изменить в этом своем стремлении к рефлексии, которая стала образом его существования.
Вера субъекта в собственные идеи-ценности воплощается в его верности своей идеологии. Иначе и быть не может, т.к. по логике субъекта, истинность его идей-ценностей обязательно когда-то воплотится в конкретных достижениях. Для этого надо всего лишь не изменять самому себе, твердо отстаивать свои идеалы, принципы и убеждения.
У верности субъекта своей идеологии есть как минимум два оттенка. Во-первых, это верность-последовательность в поведении и действиях. Субъект как бы существует в рамках жестко зафиксированной программы действий, которая определяет, что можно, а что нельзя. У него просто не остается выбора, так как выбор поведения осуществляет за него эта программа, и нарушить ее значит предать самого себя.
Впрочем, не все так сурово. Подобная верность-последовательность характерна только для небольшого круга людей, большинство же вполне допускает возможность определенного отклонения своих действий от требований идей-ценностей. Причем какие идеи-ценности могут быть нарушены, а какие нет, определяет только сам субъект, в соответствии с только ему известными критериями. И это он не будет считать предательством. В случае возникновения каких-то сомнений относительно моральности поступка, ему на помощь быстро приходят оправдания, почти полностью нейтрализующие чувство вины, т.к. подобное объяснение-оправдание-обоснование будет связано с обстоятельствами неодолимой силы.
И в этом нет ничего удивительного. Дело в том, что всякая идея-ценность субъекта обладает для него «односторонней значимостью» (С.Кьеркегор), когда каждая идея является для субъекта только его собственностью, тем, что отличает его от всех остальных. Даже тогда, когда понимание субъектом идеи почти полностью схоже с пониманием этой же идеи кем-то другим, субъект никогда не признает идентичности этих пониманий, ибо такое признание означало бы для него разрушение индивидуальной собственности его идеологии. А на это никто пойти не может.
Более того, субъект готов до конца бороться за уникальность своего понимания каждой своей идеи, отстаивая ее оригинальность и неповторимость, отвергая очевидные аргументы и доказательства. Он уверен – отказ от индивидуальной собственности на «свою идеологию» сделает его «нищим духом». И в такой непримиримой борьбе, которая только на первый взгляд делает субъекту честь, он на самом деле теряет главное, что содержится в каждой идее – ее «свободную бесконечность» (С.Кьеркегор).
И потому субъект не в состоянии осознать, что такая борьба за собственную неповторимость на самом деле не есть верность субъекта своей идеологии. Она означает страх, страх субъекта быть как все и потому быть никем. Эта борьба есть борьба со своим страхом, но не ради его преодоления, а для того, чтобы усмирить этот страх, чтобы, пусть и на время, сохранить определенность и уверенность в смысле собственного существования.
Во-вторых, субъект, конечно же, боится изменить самому себе, т.е. нарушить верность самому себе, стать другим, отказаться от себя предыдущего (из словарей). Всякий раз, перед свершением чего-то, субъект пытается проверить, сверить планируемое со своими идеями-ценностями. При этом такая последовательность превращается в следование сложившейся когда-то модели поведения, которая только кажется верностью субъекта своей идеологии.
В результате он утрачивает способность маневрировать, лучше приспосабливаться к ситуации, пользоваться преимуществами других идей-ценностей и т.п. Но зато он получает преимущество в том, что устраняется необходимость всякий раз думать, как поступить и почему, что следует делать, а что желать нельзя и т.п. Он действует вполне непроизвольно, почти автоматически, что укладывается в его представления о вере и верности самому себе. Правда, в действительности, и тут нет особой верности, а проявляется способность субъекта быстро подгонять свои действия под идеи-ценности, встречно интерпретируя эти идеи-ценности под совершаемые действия.
И той, и другой верности субъекта своим идеям-ценностям помогает его способность для оправдания-объяснения-обоснования своих действий прибегать к помощи либо чьей-то чужой идеологии, либо идеологической концепции, которая доминирует здесь и сейчас. Субъекту довольно просто заимствовать чьи-то модные и потому авторитетные идеи и сделать их «своими», чтобы уже в следующий момент, как только изменится ситуация, отбросить их, заменив иными.
При этом субъект не страдает и не считает себя предателем. Он заимствовал чужое, и это чужое отбросил за ненадобностью. Да, для кого-то это расставание бывает чуть проще или чуть сложнее, короче или дольше. Не более. В любом случае то, что заимствовано остается чужим и, в сущности, чуждым, а потому и нет никакого предательства.
Подобное «скитание» субъекта по чужим идеологиям может продолжаться бесконечно и не вызывать у него никакого дискомфорта. Дело в том, что он продолжает быть верным своим подлинным идеям-ценностям, которых всегда достаточно для того, чтобы насытить его существование определенностью и достоверностью. И потому для субъекта не существует предательства как того, что он «передает, переводит, вручает, предоставляет в чье-то распоряжение, поддаваясь соблазну иной ценности, уступив ей в ущерб предшествующей, передвинув ее, пусть и на время, на второй план». (из словарей)
Итак, не следует объединять веру и верность. Субъект всегда уверен в своей верности самому себе, для чего готов «понимать» свои идеи-ценности так, как того требует ситуация.
ТОЛЬКО
не следует принимать последовательную демонстрацию субъектом своих идей-ценностей за его веру и верность. Это вводит в заблуждение. Может быть в основу истинного представления об идеологии субъекта должен быть положен анализ ее
12. … динамики?
У идеи стен, и у времени без конца,
И пространство, мимо, что пройти нельзя,
Лишь одно – надежда… в веру, данную не зря…
П.Сэлфинг
Каждому хочется верить в то, что он не стоит на месте, развивается и меняется. Конечно в лучшую сторону. И практика, этот вечный иллюзионист, кажется, готова подтверждать эти надежды. Впрочем, ничего не стоит убедиться в обратном – число идей-ценностей субъекта, да и их содержание (добро, справедливость, честность и т.п.) остается неизменным и никакой динамике не подвержены.
И все же некая динамика существует. Правда, это динамика в понимании субъекта, который принимает за динамику свои манипуляции с идеологией, т.е. постоянное изменение в иерархии ценностей, и «перетряхивание» своего понимания этих ценностей, для приспособления к изменившимся условиям.
С рождения в сознание субъекта входят слова – справедливость, добро и зло, хорошо – плохо и т.п. Те, кто их сообщают, сами не очень хорошо осознают их содержание. Они лишь называют что-то, дают оценку и … тем самым пытаются управлять. И неважно, что не приходит осознания их содержания. Они механически запоминаются вначале для ориентации в ситуации. Потом, после происходит какое-то осмысление и переосмысление содержания этих слов, часть из которых может стать для субъекта ценностью и войдет в его собственную идеологию. Другие превратятся в декларации, которым он будет постоянно изменять, вовсе не считая это изменой. И всегда будет проверка этих слов и истинности их содержания обыденной практикой. Причем субъект вовсе не занимается этой проверкой так сказать по собственной инициативе. Скорее сама практика заставляет его заниматься этим.
И все же не следует спешить с обвинениями субъекта в отсутствии у него глубины понимания своих ценностей и тем более в приспособленчестве. Практика показывает, что практически каждый совершает действия именно в соответствии со своими идеями-ценностями, причем действия явно противоречащие какой-либо рациональности. Кроме того, несмотря на порой существенные изменения в ситуации субъект остается верным своим идеям-ценностям.