Бутырка

Глава 14

В тишине складского помещения шуршала бумага. Человек десять склонились над листами и старательно строчили свои сочинения на тему «Как я провёл лето», только вместо пионерского лагеря у них почему-то фигурировали недостачи, списания и исчезнувшие продукты. Я наблюдал за ними и чувствовал, что следствие наконец-то вошло в рабочее русло. И тут появился он. Дверь открылась, и в помещение вошёл мужчина с милой, почти располагающей улыбкой и лоснящейся физиономией. Он остановился у порога и несколько секунд созерцал происходящее с таким выражением лица, будто попал не на склад универмага, а в картинную галерею. А что тут происходит? произнёс он с недоумением, словно действительно не понимал, почему сотрудники магазина пишут признания под присмотром китайца с красной корочкой. Он ещё хотел что-то добавить, но я не дал ему произнести заключительную фразу. Кто это и кто за ним стоит мне было уже совершенно безразлично. Я хотел крови и мяса. В буквальном смысле. Поэтому я в прыжке достиг его воротника, рванул на себя и впечатал его лицом в холодный бетон складского помещения. Не мешайте следствию, прошептал я ему на ухо. После чего убрался обратно к столу. На некоторое время воцарилась тишина. Сотрудники, до этого отвлёкшиеся от своих признаний, снова принялись писать. Видимо, перспектива оказаться рядом с лежащим на полу начальством действовала на них лучше любой производственной дисциплины. Прошло несколько минут. Я дождался, когда перья снова заскрипят по бумаге, а сотрудники окончательно поймут, что сопротивление бессмысленно, собрал их опусы в одну аккуратную стопку и только после этого убрал ногу с шеи лежавшего мужчины. Тот медленно поднял голову и посмотрел на меня снизу вверх. Вы кто? спросил я , усаживаясь на край стола. Я… директор универмага, пролепетал он. Я посмотрел на него ещё раз. Значит, директор. А я-то думал, почему человек так уверенно зашёл на склад, где проходит контрольная закупка. Покажите ваш кабинет, приказал я. Директор молча поднялся, поправил пиджак и, стараясь не смотреть мне в глаза, двинулся к выходу. Я проследовал за ним. В его кабинете всё было совершенно иначе. Здесь не пахло мясом, пылью и холодным бетоном. Здесь благоухало каким-то почти пиршественным благополучием: полированная мебель, бумаги, чистые стены и запах хорошего кофе, который в обычном советском универмаге воспринимался почти как государственная тайна. Я уселся в его кресло. Директор остался стоять напротив. Я положил перед собой стопку признаний и начал читать. Первый лист. Второй. Третий. Почерк у всех был разный, но смысл постепенно складывался в одну очень неприятную для директора картину. Я бегло просмотрел несколько страниц, потом медленно поднял глаза. Директор универмага стоял передо мной неподвижно. Он был не просто бледен. Он был белее белого. Даже его лоснящаяся физиономия теперь куда-то исчезла. Я положил последний лист на стол. Ну что, товарищ директор, спокойно произнёс я. Похоже, у вас тут не универмаг, а целая маленькая экономика. Директор сглотнул. А я вдруг понял, что самое интересное только начинается. Конечно. Я поднял глаза на директора. Он стоял напротив стола и внимательно следил за каждым движением моей руки. Это что? спросил я. Не знаю, тихо ответил он. Я взял следующий лист. А почерк ваш знаете? Директор посмотрел на бумагу. Потом на меня. Потом снова на бумагу. Это… не мой почерк. Конечно, согласился я. А подпись тоже не ваша? Он замолчал. Я продолжил читать. Чем дальше я продвигался, тем интереснее становилось содержание. Кто-то писал о недостачах, кто-то о товарах, которые исчезали со склада, кто-то подробно рассказывал, кому и за сколько уходило мясо. Один особо усердный сотрудник даже указал даты. Я дочитал лист и медленно положил его на стол. Директор смотрел на бумаги уже совершенно иначе. Сначала он пытался сохранять достоинство. Потом начал нервно поправлять воротник. Затем стал вытирать лоб. А когда я достал очередное признание, он уже не выдержал. Этого не может быть… Почему? Потому что… он запнулся. Потому что это невозможно. А вы сами только что сказали, что не знаете этих людей. Я не это имел в виду. А что вы имели в виду? Он промолчал. Я взял ещё один лист. Здесь написано, что товар уходил через служебный вход. Директор вздрогнул. Какой ещё служебный вход? Вот этот, ответил я, показывая на окно. Он посмотрел туда, потом на меня. Я взял следующий лист. Здесь написано, кто получал товар. Ещё один лист. Здесь кто его отпускал. Ещё один. А здесь, товарищ директор, написано, кто давал распоряжения. Директор окончательно сник. Он уже не смотрел на меня. Он смотрел на бумаги, словно надеялся, что написанные его сотрудниками признания сейчас сами собой исчезнут. Они всё врут, наконец прошептал он. Я постучал пальцем по стопке листов. Все? Все. Друг другу не сговариваясь? Он задумался. Ну… И каждый написал про разные эпизоды? Директор молчал. Я откинулся в кресле. Интересное совпадение. Он тяжело опустился на стул напротив. Лицо его стало совсем белым. Что теперь будет? спросил он. Я посмотрел на него поверх очередного признания. Теперь, товарищ директор, очередь писать будет ваша. Пишите, приказал я. Председателю КГБ СССР товарищу Андропову. В кабинете повисла такая тишина, что, казалось, даже часы перестали тикать. А потом в воздухе что-то изменилось. Тонкий запах благополучия, который до этого наполнял кабинет директора, вдруг куда-то исчез. Вместо него проник совершенно другой запах. Я медленно посмотрел на директора. Трудно было сказать, что именно произошло. То ли он обделался, то ли просто испугался настолько, что позволил организму самостоятельно принять решение. Но одно было очевидно: последний оплот его крепости пал. До этого он ещё держался. Наверное, надеялся, что все его подачки наверх доходят если не до самого министра торговли, то хотя бы до нужных людей в министерстве. Может, кого-то там он кормил, кому-то помогал, кому-то регулярно заносил конверты. И, судя по всему, это его немного успокаивало. Но против Андропова этот номер почему-то не работал. Для директора это была уже не фамилия. Это была высшая инстанция, перед которой не существовало ни должности, ни связей, ни заслуг, ни прежних договорённостей. Андропов в его представлении был фигурой незыблемой. Человеком, который мог спросить с любого. И если уж до него дошло дело, то объяснить, что «так получилось», было практически невозможно. Директор медленно сел на стул. Товарищ… может, всё-таки не надо Андропову? прошептал он. Я посмотрел на него поверх листов. Почему? Он открыл рот, но ответа не нашёл. Я… могу всё исправить. Поздно. Я пододвинул ему чистый лист бумаги. Пишите. Что писать? Всё. Он взял ручку. Рука у него заметно дрожала. Я откинулся в кресле и посмотрел на часы. Похоже, контрольная закупка постепенно превращалась в полноценное следствие. И, судя по состоянию директора, с явкой с повинной у нас проблем не будет. Пишите чистосердечное признание, произнёс я сурово. Директор поднял на меня мутные от страха глаза. Сколько и кому передавали в конвертах. Фамилии министров. Фамилии милиционеров, которые вместо службы ходят в шкурах продажных волков. Всё пишите. До последней копейки. Он сглотнул и снова опустил глаза на чистый лист. Я не торопился. Мне даже нравилось смотреть, как человек, ещё недавно чувствовавший себя хозяином универмага, теперь не знает, куда деть собственные руки. Я упивался своей властью над казнокрадами. Ведь именно они, по моему убеждению, и развалили Советский Союз. Не народ, не рабочие, не простые люди они. Те, кто научился жить за счёт государства, прятать товары, списывать недостачи и покупать себе спокойствие конвертами. Вот теперь пусть отвечают. Это и будет их карой. Директор что-то долго писал. Строка за строкой, дрожащей рукой выводил свои признания. Что именно он там написал, мне было уже почти безразлично. Главное было другое он писал. Когда он закончил, я вырвал из его дрожащих рук два исписанных листа, бегло взглянул на них и сложил пополам. Контрольная закупка не закончена, произнёс я. Директор вздрогнул. Вы будете находиться под наблюдением. Он замер. Ни с кем не говорить о произошедшем. Ни с сотрудниками, ни с друзьями, ни с родственниками. Особенно с людьми из министерства. Я сделал паузу и постучал пальцем по столу. В целях следствия в ваш универмаг будет внедрён наш сотрудник. Директор побледнел ещё сильнее. Если кто-нибудь из Министерства торговли узнает о нашей проверке, вас ждёт Колыма. Но я… Это не обсуждается. Я поднялся из кресла и посмотрел ему прямо в глаза. Потому что после этого вы нам будете уже неинтересны. Он молчал. Я взял со стола его признание и аккуратно постучал им по ладони. Наша цель гораздо выше. Директор едва слышно спросил: Кто? Я выдержал паузу. Григорий Иванович Ващенко. Министр торговли. В кабинете снова стало тихо. Я поправил пиджак и спокойно добавил: Не будет вас найдём другой универмаг. Директор посмотрел на меня так, будто только сейчас понял: всё, что происходило до этого, было лишь началом. Понимая, что день уже клонился к закату, я наконец решил закончить следствие и миролюбиво произнёс: Соберите мне авоську. А то я проголодался. Возился с вами по службе весь день, а дома жена и дети ждут. Директор моргнул. На его лице впервые за всё время появилась улыбка. Осторожная, почти счастливая. Кажется, он понял, что существует ещё какая-то жизнь, кроме Колымы, Андропова и чистосердечных признаний. Конечно, товарищ… пробормотал он. И тут же вскочил с места. Через несколько минут он вернулся, тяжело сопя и волоча за собой здоровенный ящик. Я даже немного растерялся. Вот тебе и авоська. Я смотрел на ящик и постепенно выходил из своего состояния упоения властью. Всё-таки следствие следствием, а ужин по расписанию. В машину, приказал я. Директор тут же кивнул. Мы спустились вниз. Он погрузил ящики в служебную «Волгу» и только после этого почувствовал, насколько устал за этот день. Дорога домой прошла спокойно. Я благополучно добрался до квартиры Лидии Степановны на служебной «Волге». Стоило мне открыть дверь, как все сразу обратили внимание на ящик. Но на этом сюрпризы не закончились. За мной в квартиру внесли не один ящик подношений. А когда один из ящиков внес Егор удивились все. Лидия Степановна побледнела . Вера покраснела. А я стукнув его по плечу произнес ставь суда и завтра приходи в такое же время. Вскоре прихожая начала напоминать склад. Лидия Степановна сначала смотрела на всё это молча, потом перевела взгляд на меня. Вера тоже оживились. Настроение в квартире заметно улучшилось. Ещё бы. После тяжёлого трудового дня советскому человеку для полного счастья много не требовалось. Главное чтобы в доме была еда. А если её столько, что ящики приходится заносить вдвоём, значит, день прошёл не зря. И мы все забыли про Егора.

Глава 15

Когда мы начали разбирать и раскладывать содержимое ящиков, я довольно быстро пришёл к важному хозяйственному выводу. Нам нужен ещё один холодильник. Старый уже явно не справлялся с таким количеством продуктов. Да и куда всё это складывать я представлял с трудом. На секунду я даже задумался, не вернуться ли мне обратно в универмаг и не провести ещё одну небольшую контрольную закупку. Но посмотрел на часы. Было уже поздно. Да и штурмовать второй раз за один день советский магазин мне почему-то расхотелось. В конце концов, всему своё время. Поэтому мы просто накрыли стол и поужинали. Без допросов, без признаний, без красной корочки и угроз Колымой. Простая семейная обстановка. Еда на столе, разговоры, усталые лица и ощущение, что сегодняшний день наконец закончился. После ужина долго не сидели. День выдался тяжёлый. Очень тяжёлый. Я лёг в постель и обняв Веру почти сразу провалился в сон. Завтра был новый день. А значит, новые проблемы, новые проверки и, скорее всего, ещё один холодильник. Утро пробудило меня стояком . Ох уж это китайское тело подумал я взбираясь на Веру . Которая уже осыпала меня ласками. Мавр сделал свое дело . Мавр может уходить. Разобравшись с положенными делами, я принял душ, облачился в спортивный костюм и решил немного размяться. Пробежал дополнительные триста метров и оказался на дорожке. Шокиров уже ждал меня. Привет крикнул он. Увидев, что я появился, он без лишних слов присоединился к пробежке. Здравия желаю ответил я. Мы побежали рядом. Первые пять минут в полной тишине. Только размеренный топот ног по дорожке да наше дыхание. Наконец любопытство взяло верх. А вы меня по этнической принадлежности выбирали или как? спросил я. Шокиров промолчал. Мы бежали дальше. Прошла ещё примерно минута. Потом ещё. Он явно обдумывал, как ответить, но, судя по всему, решил не отвечать вовсе. У турников мы остановились. Шокиров посмотрел на меня. Сколько подтянешься? Я почему-то сразу расслабился. Наверное, после вчерашнего дня мне уже было сложно воспринимать происходящее всерьёз. Поэтому позволил себе пошутить: Да у вас пальцев не хватит это замерить. Шокиров на секунду посмотрел на меня, а потом неожиданно рассмеялся. А ну покажи! задорно воскликнул он. Я сам не ожидал от себя, но тут же подпрыгнул и ухватился за перекладину. И начал подтягиваться. Раз. Два. Три. Десять. Я постепенно перестал считать окружающее и сосредоточился на собственном теле. И чем дальше, тем больше поражался. Силы не заканчивались. Мышцы работали словно сами по себе. Когда счёт перевалил за двадцать, я уже мысленно матерился: Да блядь, сколько можно? Самое интересное было даже не количество подтягиваний. А то, что я совершенно не чувствовал предела. Можно было продолжать. Но устраивать рекорды перед полковником мне почему-то не хотелось. Я отпустил перекладину и спрыгнул на землю. Молодец, похвалил Шокиров. Мы снова побежали. Через некоторое время он свернул с дорожки на тропинку. Не зря я на тебя ставку сделал, бросил он через плечо. Я не стал его догонять. Побежал дальше своим маршрутом. Вернувшись, я принял душ, переоделся и направился на работу. У входа меня уже ждала Людмила. Она посмотрела на меня вместо приветствия и сразу спросила: Ты где был? Похоже, она решила с самого утра поставить меня на место. Но я спокойно ответил: У полковника. Людмила замерла. У какого ещё полковника? У Шокирова. Она озадаченно замолчала. По её лицу было видно: эта информация явно не входила в её утренний план воспитания стажёра. Кажется, ей до сих пор было непросто свыкнуться со своей временной должностью заместителя начальника отдела. Особенно учитывая состав подчинённых. Одна сотрудница её подруга. А второй я. Стажёр непонятного происхождения, с ещё более непонятными связями и совершенно непредсказуемым образом жизни. Людмила несколько секунд молча смотрела на меня. Потом вздохнула. Ладно. Работай. Я кивнул и произнес а как работать если ни кто не научил. Похоже, утро начиналось интересно. Кабинет теперь был уже моим. Два стола, шкаф с папками и моя пишущая машинка. Всё выглядело солидно. Особенно пишущая машинка единственный предмет в кабинете, который, судя по всему, действительно собирался работать. Я сел за неё и посмотрел на первый отпечатанный лист. Дело № 1. Подумал. Посмотрел на папку. Снова на машинку. Потом перевёл взгляд на Людмилу. Взгляд, видимо, получился достаточно выразительным, потому что она сразу поняла, что я хочу спросить. Ну вот, смотри, начала она, придвигаясь к моему столу. Дела возбуждены по сто сорок четвёртой и сто сорок пятой. Кража и грабёж. Теперь их надо отработать. Отработать. Интересное слово. Я всегда думал, что преступления расследуют. Оказывается, их можно просто отработать. Людмила раскрыла первую папку. Для начала выносишь постановление о принятии дела к производству. Бланки я тебе дам. Потом… Она перелистнула несколько страниц. Вот здесь потерпевший не допрошен. Значит, вызываешь его и допрашиваешь под протокол. Я кивнул. Пока всё было понятно. Дальше пишешь отдельные поручения органам дознания. Пусть устанавливают свидетелей и лицо, совершившее преступление. Я снова кивнул. То есть преступника искать будут они. Уже неплохо. Это понятно? Понятно. А дальше что? Людмила совершенно спокойно ответила: А дальше ждёшь два месяца. Я замер. Чего ждёшь? Два месяца. А потом? А потом приостанавливаешь дело. Я несколько секунд смотрел на неё. И всё? И всё. Я перевёл взгляд на папку. Потом снова на Людмилу. А преступника искать не надо? Людмила даже улыбнулась. Почему не надо? Я же тебе сказала: пишешь отдельные поручения УГРО. Они его и ищут. А-а-а… Теперь всё стало намного понятнее. Значит, схема была гениальная. Я возбуждаю дело. Пишу бумагу. Ещё одну бумагу. Потом поручение. Потом жду. Потом пишу бумагу о том, что пока ничего не найдено. И всё это называется расследованием. Я даже почувствовал уважение к системе. Такую простоту ещё придумать надо было. А я сам тогда чего делать буду? спросил я. Допрашивать тех, кого тебе доставят, невозмутимо ответила Людмила. Я посмотрел на неё. То есть если никого не найдут, я просто буду сидеть? Ну почему сидеть? Бумаги писать. Вот оно что. Оказывается, преступность в нашей стране держалась не на преступниках. Она держалась на бумаге. Пока преступник бегал где-то на свободе, бумага ходила по кабинетам, получала номера, подписи, резолюции и в конце концов благополучно ложилась в папку. Причём папка, в отличие от преступника, никуда не убегала. Хорошо, сказал я. А если преступника всё-таки найдут? Людмила посмотрела на меня почти с сочувствием. Тогда тебе будет гораздо хуже. Почему? Потому что дело придётся готовить в суд. Экспертизы назначать, очные ставки проводить, документы собирать, обвинительное заключение писать… Она перечисляла обязанности одну за другой. Я слушал и всё больше понимал преимущества нераскрытого преступления. В общем, умотаешься, закончила она. Так что лучше пусть они его годами ищут. Людмила рассмеялась. А я задумался. И что, все следователи так работают? Нет, ответила Людмила. Так работают нераскрытчики. А те, кто раскрывает? Те дела в суд направляют. Я посмотрел на папку перед собой. Теперь мне стало окончательно ясно, почему в кабинете столько шкафов. Папки здесь хранили не только уголовные дела. В них хранились надежды государства когда-нибудь найти преступника. А пишущая машинка, похоже, была главным оружием следователя. Не против преступности. Против чистого листа. Я положил пальцы на клавиши. Ну что ж, пробормотал я. Будем бороться с преступностью. А я начал печатать постановление о принятии дела к производству. Первый удар по преступности был нанесён. Чернилами. Людмила долго стажировать меня не могла. Её вызвали по каким-то делам, а я остался один на один со своей пишущей машинкой и первым уголовным делом. Пару минут я честно пытался вникнуть в бумаги. Потом мне стало скучно. Я посмотрел в окно. Утро было тёплое, летнее, город уже жил своей обычной жизнью, а мне вдруг совершенно расхотелось бороться с преступностью посредством постановлений и отдельных поручений. Я вышел на улицу просто подышать воздухом. А ноги, как это часто со мной бывало, сами вынесли меня к квартире. Дома меня встретили Лидия Степановна и Вера. Причём Вера почему-то была нарядно одета. А я тебя ждала, объявила она. Я воспринял это как вполне приятную новость. У меня как раз созрел хозяйственный план купить холодильник. Причём сегодня. Не хотелось откладывать такое важное мероприятие на потом и заставлять женщину часами стоять у шкафа, выбирая платье. Мы уже собирались выходить, когда раздался звонок. Вера, как послушная дочь, пошла открывать дверь. Открыла. И сразу замолчала. Медленно попятилась назад. На пороге стоял настоящий милиционер. Высокий, в форме, с папкой под мышкой и тем самым выражением лица, которое сразу говорило: сейчас будем проверять документы. Он вошёл, оглядел комнату и произнёс: Кто здесь проживает без прописки? Вопрос прозвучал так буднично, будто он спрашивал не о людях, а о лишнем стуле. Женщины моментально побледнели. Я тоже решил не отставать. Сел на стул, протянул к нему руки и самым гнусавым голосом произнёс: Я ваша не понимать. Я китаец. Орустуйте меня. Милиционер посмотрел на меня. Потом на мои протянутые руки. Потом снова на меня. Видимо, в его представлении проверка прописки должна была идти немного иначе. Он напрягся. Профессиональная интуиция явно подсказывала ему, что человек, который при появлении милиции добровольно тянет руки вперёд, может оказаться гораздо интереснее обычного жильца без прописки. Прошу прощения, осторожно произнёс он. Здравствуйте. Я ваш участковый, Макаренко Вадим Семёнович. Предъявите, пожалуйста, документы. Женщины тут же засуетились. Начался шорох бумаги, открывались комоды, заскрипели ящики. Обычная советская процедура. Милиционер проверяет граждан. Граждане ищут документы. Государство согласно кивает. Я же продолжал сидеть с протянутыми руками. Макаренко посмотрел на них ещё раз. Товарищ, руки можете опустить. Можно? Можно. Я опустил. Он, кажется, немного выдохнул. Тем временем жильцы квартиры предъявили ему документы. Макаренко внимательно сличил фамилии, прописку, даты, ещё раз посмотрел бумаги. Работа шла основательно. Человек явно не собирался отпускать от государства ни одной лишней буквы. Наконец он закончил проверку и посмотрел на меня. Я сделал вид, что не заметил. Он подождал. Я тоже подождал. Получилась настоящая милицейская пауза. А ваши документы? наконец вежливо спросил он. Я повернулся к нему. С какой целью интересуетесь, товарищ лейтенант? Он замер. Похоже, проверка внезапно вышла за пределы утверждённого сценария. По долгу службы имею право потребовать документы для проверки, заявил он уже твёрже. Я улыбнулся. А я по долгу службы могу их вам не предоставлять. Почему? Потому что вы пока не объяснили мне основания. Макаренко посмотрел на меня. Я смотрел на него. Женщины замерли. В квартире стало так тихо, будто сейчас решалась судьба не одного документа, а всей советской паспортной системы. Но я участковый, напомнил он. Это я уже понял. Я сделал небольшую паузу. Если вам очень хочется посмотреть мои документы, возьмите санкцию у прокурора. Я человек терпеливый. Подожду. Макаренко явно не ожидал, что обычная проверка прописки потребует участия прокурора. Он задумался. Наверное, мысленно перебирал все варианты развития событий. Первый проверить китайца. Второй не проверить китайца. Третий спросить начальство. Четвёртый сделать вид, что всё уже проверил. Победил четвёртый. Ну… раз у вас всё в порядке, я пойду. Он развернулся к двери. Товарищ лейтенант, остановил я его. Он застыл. Я попрошу вас задержаться ещё на пять минут. Для выяснения ваших полномочий. Вот теперь он действительно испугался. Похоже, в его служебной практике ещё не было случая, когда проверяемый гражданин после окончания проверки начинал проверять проверяющего. Он медленно обернулся. Я же участковый, растерянно повторил он. Это вы уже второй раз говорите. Я внимательно посмотрел на его форму. Вы же к уголовному розыску относитесь? Он быстро кивнул. Хорошо. Тогда назовите непосредственного руководителя. Макаренко вытянулся по стойке. Полковник Кудасов. Должность? Начальник Ленинского уголовного розыска. Звание? Полковник. Понятно. Я выдержал паузу. Можете быть свободны. Он кивнул. Но не ушёл. Разрешите идти? неожиданно выпалил он. Я едва не улыбнулся. Ещё пять минут назад человек пришёл устанавливать, кто здесь имеет право жить. Теперь он сам просил разрешения покинуть квартиру. Да, товарищ лейтенант. Свободны. Макаренко осторожно вышел. Дверь закрылась. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Лидия Степановна посмотрела на меня. Как ты строго его… Я неопределённо пожал плечами. Вера тем временем подбежала ко мне и приобняла за плечи. Идём, сказал я. Мы вышли из квартиры. Холодильник ждать не будет. А милицейская проверка, как я понял, тоже имеет свои пределы. Особенно когда проверяющий случайно обнаруживает, что проверять начали уже его самого.

Глава 16

Поймав такси, я вдруг передумал ехать за холодильником. И зачем куда-то ехать специально за холодильником, если можно сначала решить вопрос по службе, а уже потом холодильник как-нибудь сам материализуется? В универмаг, сказал я водителю. Мы подъехали к входу, и я только успел открыть дверь, как понял, что здесь меня уже ждали. Не знаю, каким образом они успевали узнавать о моих перемещениях, но у меня всё чаще возникало ощущение, что советская торговля работает значительно эффективнее советской милиции. Едва мы вошли, навстречу нам бросилась женщина. Здравствуйте! Проходите, пожалуйста. Товарищ директор вас уже ждёт. Я посмотрел на Веру. Она тоже услышала. Но, к моему удивлению, даже не удивилась. Похоже, она уже входила в роль. Мы прошли в торговый зал. Навстречу нам буквально бегом двигался директор универмага. Ещё издалека он расплылся в приветливой улыбке. Очень рады вас видеть! произнёс он, протягивая мне руку. Мы пожали друг другу руки. Вера спокойно стояла рядом. Никаких вопросов. Никакого удивления. Видимо, за последние дни она окончательно решила, что если рядом со мной происходит что-то странное, то это и есть нормальная жизнь. Прошу, директор жестом пригласил нас за собой. Мы сразу прошли в отдел кадров. Директор открыл дверь, пропустил нас внутрь и замер, ожидая дальнейших распоряжений. Я оглядел кабинет. Вот наш сотрудник, неопределённо произнёс я и указал на Веру. Директор перевёл взгляд на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. В его глазах постепенно появилось выражение человека, которому только что дали задачу, но забыли сообщить условия. Наконец он осторожно спросил: А документы? Я посмотрел на него с искренним возмущением. Вы что, в своём уме? Директор застыл. Какие ещё документы? У вас проверка! Проверка? Конечно! Вы что, идиот? Он окончательно впал в ступор. Я уже подумал, что придётся объяснять всё с самого начала, но директор всё-таки был не зря директором. Через несколько секунд он пришёл в себя. Не беспокойтесь, быстро произнёс он. Всё будет в лучшем виде. Никто ничего не узнает о вашей сотруднице. Зарплату обеспечим… Не надо так громко, перебил я его. Мы вышли из кабинета и прошли к нему. Директор мгновенно понизил голос. Наклонился ко мне. Я вас понял, заговорщически прошептал он. И по его лицу я понял, что он понял совершенно не то. Но раз понял пусть живёт спокойно. Я тоже наклонился к нему и прошептал: Мне нужен холодильник. Он моргнул. Для ваших товаров? Для ваших товаров. Директор кивнул. Я продолжил ещё тише: В определённой квартире. Директор посмотрел на меня понимающе. По тому же адресу? Я кивнул. На его лице появилась улыбка. Я улыбнулся ему в ответ. Мы достигли полного взаимопонимания, не выяснив при этом абсолютно ничего. Ну вот, Верочка, уже громко сказал я, выпрямляясь. Ты будешь здесь стажироваться. Вера оглядела кабинет директора. Здесь? неуверенно спросила она. Директор мгновенно побледнел. Я увидел, как у него в глазах промелькнула страшная мысль. «Меня снимают с должности». Он даже слегка опустил плечи. Нет-нет, успокоил я его. Не волнуйтесь. Директор осторожно поднял голову. Ты будешь стажироваться в этом универмаге, пояснил я Вере, в должности товароведа. Директор несколько секунд молчал. Потом его плечи расслабились. На лице появилась широкая улыбка. Человек только что избежал карьерной катастрофы и теперь был готов любить меня всей душой. Конечно, быстро согласился он. Разумеется. Прекрасная кандидатура. Вера кивнула, будто всё происходящее было совершенно обычным. Мы попрощались и вышли из кабинета. За спиной остался директор, который, судя по выражению его лица, уже мысленно распределял обязанности новой стажёрки, искал холодильник и одновременно пытался понять, что именно сегодня проверяла милиция. А я окончательно решил, что искать холодильник самостоятельно мне действительно лень. В конце концов, если в стране есть универмаг, директор и служебная проверка, зачем человеку вообще ходить по магазинам? Мы вышли на улицу. А я уже чувствовал, что сегодняшний день только начинается. Мы с Верой поехали в парк отдыха. Если честно, парк оказался для меня настоящим открытием. Ни в моей прежней жизни, ни в памяти нынешнего хозяина тела никаких воспоминаний о подобных прогулках не обнаружилось. Видимо, оба предыдущих владельца считали, что отдых это роскошь, а карусели существуют исключительно для детей и людей, которым нечем заняться. Поэтому я с интересом рассматривал всё вокруг. Был обычный будний день. Народу немного, половина аттракционов не работала, а возле некоторых каруселей висели таблички с таким видом, будто их закрыли ещё при товарище Сталине и с тех пор просто забыли открыть. Но нам и этого хватило. Мы катались, смеялись, ели мороженое, потом купили сахарную вату. В какой-то момент я уже перестал понимать, где заканчивается сахарная вата и начинаемся мы. Вера смеялась, глядя на меня. У тебя вся рубашка в сахаре. У тебя тоже. И лицо. У тебя тоже. А волосы? Я потрогал волосы. Тоже. Вера рассмеялась ещё сильнее. В итоге домой мы возвращались практически обмазанные сахарной ватой, довольные и совершенно счастливые. Настроение было таким хорошим, что испортить его, казалось, не мог даже самый злостный сотрудник советской милиции. Но мы решили задержаться в кафе при парке отдыха. Был четверг. Обычный будний вечер, да к тому же рыбный день. Ничего особенного. Мы просто вошли в зал, выбрали свободный столик и уселись. Вокруг играла музыка, люди разговаривали, звенели вилки и стаканы. Самая обычная жизнь. Ничто не предвещало беды. Давай шашлык в два лица, предложил я. Вера улыбнулась. А выпить? Бутылку вина. Заказ приняли быстро. Мы сидели, разговаривали, смеялись. Вино постепенно сделало своё дело, и окружающий мир стал каким-то мягким и немного нереальным. А потом Веру у меня буквально увели из-под носа. Сначала я даже не понял, что произошло. Помню только, что поднялся из-за стола и несколько секунд совершенно бессмысленно кружил среди людей, пытаясь сообразить, куда она делась. Голова была лёгкой, в ушах шумело. И вдруг я услышал её крик. Вова! Всё внутри мгновенно протрезвело. Я увидел Веру в толпе её окружили несколько чернобровых парней. Кто-то держал её за руку, кто-то что-то кричал. Я не антисемит и вообще против национальностей ничего не имею. Но когда кто-то пытается отобрать у меня то, что я считаю своим, во мне просыпается совсем другой человек. И в этот момент я даже не стал свистеть, складывая губы бантиком и призывая кого-нибудь на помощь. Моё тело само сорвалось с места. Я только успел увидеть, как моя нога летит вперёд и врезается в ближайшего из нападавших. А дальше… Дальше я уже ничего толком не понимал. Кто-то попытался схватить меня за плечо. Я развернулся. Кто-то полетел на стол. Потом ещё один. Я сам не успевал понять, что делаю. Во мне, между прочим, всего шестьдесят пять килограммов. И рост примерно такой же, как количество килограммов, в смысле, совсем не богатырский. Но почему-то в тот вечер это никого не спасло. Через несколько секунд в кафе наступила мёртвая тишина. Я стоял посреди зала. А вокруг меня лежали те, кто ещё минуту назад считал себя хозяином положения. Музыканты на сцене замерли, вцепившись в свои инструменты. Один даже застыл с поднятой рукой, словно боялся пошевелиться. Я огляделся. Вера? Она стояла у стены, бледная и перепуганная. И тут где-то снаружи завыла сирена. Вот теперь я понял, что вечер окончательно перестал быть обычным. В зал ворвались люди в форме. Они начали хватать всех подряд, кому-то заламывали руки, кого-то укладывали лицом к стене. Я спокойно вернулся за свой стол. Сел. Налил себе из графина сока. Сделал глоток. Всё происходящее вокруг казалось каким-то абсурдным спектаклем. Когда люди в форме добрались до нашего столика, я просто достал удостоверение. Следственный отдел, громко объявил я. Показал корочку. И тут же убрал обратно. Но почему-то этого им оказалось мало. Вокруг нашего столика начали собираться люди. Кто-то что-то спрашивал, кто-то пытался заглянуть мне через плечо. Я посмотрел на толпу. «Вот это уже интересно, подумал я. Неужели придётся своих бить?» И тут тишину разорвал суровый голос: Полковник Шокиров! Всем стоять! Я даже не обернулся. Просто долил себе сока и протянул стакан Вере. Она дрожащей рукой взяла его. Пей. И только после этого я услышал: Это мой сотрудник! Это сказал Шокиров. Полковник Азамат Гулянович. Словно по волшебству, тучи над нашим столиком начали рассеиваться. Люди в форме остановились. Кто-то отступил. Кто-то наконец понял, что происходит. Я благодарностью посмотрел на полковника. Он лишь коротко кивнул мне. Вера заметила всё. Она видела, как за одну минуту я из пьяного посетителя превратился сначала в участника драки, потом в подозреваемого, а затем каким-то образом снова оказался просто сотрудником следственного отдела. Когда в зале наконец установилось спокойствие, Вера поставила стакан на стол. Потом подошла ко мне и протянула руку. Идём. Куда? Она ничего не ответила. Просто потянула меня за собой. И мы вышли в центр зала. Музыку! крикнула Вера. Музыканты переглянулись. Потом один из них осторожно взял аккорд. Второй подхватил. Через несколько секунд заиграла музыка. Мы с Верой танцевали посреди зала, словно ничего не произошло. Наверное, это был самый странный танец в моей жизни. Вокруг валялись перевёрнутые стулья, кто-то приводил в порядок столы, люди косились на нас, а мы просто танцевали. Мы чувствовали себя победителями. Поэтому из кафе вышли последними. Перед уходом я достал деньги и протянул Вере тридцать рублей. Раздай ребятам. Она удивлённо посмотрела на меня. Всем? Всем, кто до конца обслуживал наш столик. Вера улыбнулась, взяла деньги и сама раздала чаевые официантам и работникам кафе. Те сначала растерялись, потом заулыбались и начали благодарить. А мы вышли на улицу. Ночь уже отступала. На горизонте проступала первая бледная полоса рассвета. Город медленно просыпался, а парк за нашей спиной постепенно затихал. Мы с Верой молча пошли домой. В первых лучах рождающегося солнца. И только тогда я окончательно понял одну простую вещь: вечер, который начинался с шашлыка и бутылки вина, закончился дракой, полковником Шокировым и танцами посреди разгромленного кафе. Для обычного четверга вполне насыщенно. Мы шли пешком час. И тут возле подъезда я увидел Егора. Он стоял, прислонившись к стене, и явно кого-то ждал. Вера тоже его заметила. Но, к моему удивлению, даже не смутилась. Видимо, после сегодняшнего знакомства с участковым, директором универмага и прочими представителями государственной системы Егор уже не производил на неё особого впечатления. Мы подошли. Я дружески похлопал его по плечу. Привет. А потом наклонился к его уху и тихо прошептал: Завтра жду тебя здесь. На этом же месте. Егор молча кивнул. Мы вошли в подъезд. Дома нас встретила Лидия Степановна. Увидев нас, она сначала посмотрела на Веру, потом на меня, потом на наши сладкие лица и одежду. Господи… Где это вы были? В культурном учреждении, серьёзно ответил я. В каком ещё учреждении? В парке отдыха. Лидия Степановна посмотрела на нас ещё раз. А сахарная вата это тоже культурное мероприятие? Основная часть программы. Вера засмеялась. Я тоже. Вскоре смех уже невозможно было остановить. Лидия Степановна махнула рукой: Идите хоть переоденьтесь. Мы отправились в комнату. Долго возились с постелью, перестилали её, снова смеялись, толкались и никак не могли успокоиться. Наконец легли. Но уснуть сразу не получилось. В квартире то раздавался смех, то шорох, то какой-нибудь грохот. Лидия Степановна несколько раз переворачивалась с боку на бок, прислушивалась к происходящему за стеной и, видимо, мысленно задавалась вопросом, почему после одного обычного похода в парк в её квартире снова стало шумнее, чем на вокзале. А мы ещё долго не спали. День получился удивительно хорошим. Никаких проверок. Никаких протоколов. Никаких санкций прокурора. Только парк, сахарная вата и ощущение, что иногда можно просто провести вечер и никому ничего не доказывать.