Семь грехов Шута
— И к кому сие чудо пожаловало? — будто невзначай обронила Шут.
Хранительницы дворовых сплетен только после этих слов обратили внимание на подсевшую к ним женщину. Их ничуть не смутило, что их разговор слышал кто-то ещё, напротив, они не собирались упускать шанс пожужжать в новые свободные уши.
— Так к Катьке из сорок пятой! — быстро выпалила одна из кумушек. — Уж она его насилу выпроводила! Этот настырный всё в квартиру ломился, «говорить» с ней хотел. А Катьке не до того сейчас: на работе сутками пропадает, да ещё и мать заболела, из дому не выходит!
— Да уж, настоящая полоса невезения у неё началась! — подхватила вторая. — А ведь и так девчонке от жизни досталось! Ей уже за тридцать, а мужа всё нету!
— Лет пять назад она почти замуж вышла, долго с мужиком одним жила, но бросил он её, как узнал, что детей у них быть не может! Бедняга так мечтает о ребёнке, но родить ей никакая современная медицина не поможет…
— Она после этого с головой в работу ушла, всю себя чужим малышам посвятила!
— И никогда помочь не отказывается, хотя у самой такая боль в глазах! Из нашего дома все девчонки у неё наблюдаются, любые предписания бесприкословно соблюдают. Одна кукла эта крашенная будто назло всё делала, совсем малыша не берегла!
— Что за кукла? — Шут напряглась, какое-то неприятное чувство стиснуло виски.
— Да Эллинка! В соседнем доме раньше жила, а потом за богатого замуж выскочила и зазвездилась!
Кумушки неприязненно сморщили носы, и одна из них брякнула:
— Уж как Катька завидовала, когда та пузом мужика к стенке припёрла!
Простые слова как удар тока пронзили мозг.
Зависть. Бесконтрольное, разрушительное желание завладеть тем, что принадлежит другому. Боль от осознания собственной беспомощности перед безжалостной и непреклонной судьбой выливается слезами. Они затекают в сознание и начинают разъедать мозг изнутри. Маленькая трещина постепенно превращается в большой разлом, в глубине которого зарождается яйцо обиды на несправедливость мира. Из него и вылупляется Зависть. Она медленно крепнет, неотвратимо набирает силу. А потом хтонический монстр выплывает на поверхность и обрушивается на человека, ломая его, сметая любые доводы разума и раскалывая в щебень моральные принципы.
«Сорок пятая квартира» — мысленно повторила Шут и поднялась с лавочки. Кумушки больше не обращали на неё внимания, занятые обсуждением личной жизни соседей. Из подъезда выпорхнула очаровательная девочка с гитарой за плечом и тут же узнала, что на самом деле не хочет заниматься музыкой, но злые родители заставляют. А вышедший следом подросток в модных дырявых джинсах и вовсе покрутил пальцем у виска, когда сплетницы посочувствовали материальным проблемам семьи, которая не может купить новые вещи.
Прежде чем дверь захлопнулась, Шут проскользнула в подъезд. Он встретил её холодным спёртым воздухом и мерзким дымом, сочащимся из консервной банки с бычками. Две лампочки в грязных плафонах с трудом разгоняли полумрак, их света едва хватало, чтобы разглядеть лестницу и не расшибить нос. Краски и побелка ещё держались на стенах, хотя в нескольких местах трещинки образовывали причудливый узор карты мира, материки на которой готовились осыпаться вниз при любом неосторожном вздохе.
По выщербленным кое-где ступеням Шут поднялась на второй этаж и замерла перед дверью с заветными цифрами четыре и пять. Та выглядела донельзя обычной, чем очень напомнила детективу саму себя: мираж, который люди забудут в тот миг, когда он исчезнет с их глаз.
Тонкий палец потянулся звонку и трижды мягко коснулся глянцевой кнопки.
Довольно долго ничего не происходило, начало казаться, что в квартире никого нет. Но Шут упрямо продолжала стоять на месте, вслушиваясь в едва различимые за толстой стальной преградой звуки. Попытка заглянуть в дверной глазок ни к чему не привела: увеличительное стёклышко было расколото, и изображение рассыпалось беспорядочными цветными искрами. Когда кто угодно давно потерял бы терпение, тихие шаги приблизились к двери, и ключ в замке неторопливо заворочался.
— Ты сегодня рано, Катя.
Тяжёлая створка тихо скрипнула и приоткрылась ровно настолько, чтобы смогла высунуться седая голова со строгим пучком на затылке. Шуту хватило одного беглого взгляда, чтобы понять, что это мать Екатерины, о которой судачили сплетницы. По их словам, она так сильно расхворалась, что не выходила из дома, но пожилая женщина выглядела непозволительно бодро для больной. Она мягко улыбалась, надеясь увидеть на лестничной площадке дочь, но уголки губ быстро опустились, когда её взгляд сфокусировался на детективе.
Женщина дёрнулась и попыталась захлопнуть дверь. Шут оказалась быстрее, поставив ногу между створкой и косяком. Классический ботинок почти не смягчил удар, однако детектив не изменилась в лице. Мать Екатерины неловко пыталась тянуть на себя дверь, будто ей что-то мешало половчее перехватить ручку.
Она молчала, не пыталась кричать и звать на помощь, борьба происходила в абсолютной тишине. Резко дёрнув створку на себя, женщина оступилась, выпустила ручку и начала заваливаться назад.
Шут успела перехватить ускользающее запястье и не позволила ей упасть. Детектив непроизвольно сделала шаг внутрь и дверь за её спиной захлопнулась. Шут огляделась. Она находилась в маленьком коридоре, куда с трудом влезли шкаф, вешалка и обувная полка с банкеткой. Стены приятного светлого оттенка, яркие лампы и большое зеркало безуспешно пытались заставить пространство выглядеть больше, чем оно есть на самом деле.
Всё это Шут отметила мимоходом, потому что услышала тихое детское хныканье, быстро перешедшее в плач. Она перевела взгляд на мать Екатерины и поняла, что звук исходит от невзрачного кулька, который та прижимала к груди. Свёрток из одеяла шевелился и голосил, а держащая его на руках женщина только затравленно смотрела на тонкие пальцы, кандалами стиснувшие её запястье, и даже не пыталась успокоить ребёнка.
— Похоже, я, сама того не ожидая, нашла похищенного младенца, — бесстрастно констатировала Шут.
Её лицо по-прежнему походило на плохо приклеенную маску, невозможно было сказать, гордится ли она тем, что раскрыла дело, чувствует ли облегчение от того, что с малышом всё в порядке, или же радуется тому, что опередила Бориса. Ни тени человеческих эмоций не промелькнуло в грязно-серых глазах. И от этого становилось не по себе, будто вовсе не с человеком разговариваешь.
— Н-нет, — мать Екатерины с трудом нашла в себе силы выдохнуть. — Это мой внук… Т-точнее внучатый племянник…
— Прозвучало почти правдоподобно. Возможно сплетницы у подъезда даже поверили бы. Но мне отведена роль детектива, и я уже определила грех и нашла преступницу.
Шут разжала пальцы, выпуская руку женщины, чтобы та могла успокоить плачущего ребёнка. Мать Екатерины неуклюже отступила на шаг назад и села на низкую банкетку. Она качала попискивающий, елозящий свёрток и затравленно поглядывала на детектива, которая замерла, загородив собой выход из квартиры.
Скрип подъездной двери и поспешные шаги вверх по лестнице эхом отдавались в ушах, заглушая тихое хныканье засыпающего младенца. Шут повернулась лицом к стальной створке, выжидательно уставилась на неё. Ключ в замке повернулся, раздался радостный возглас:
— Мама, я дома!
Екатерина, счастливая и раскрасневшаяся от холода, распахнула дверь. Она взмахнула непрозрачным бумажным пакетом, попыталась сделать шаг в квартиру и едва не налетела на детектива. Та стояла на пороге и молча смотрела на Екатерину снизу вверх. Осознание пришло не сразу, несколько секунд акушерка просто стояла, бессмысленно вглядываясь в заурядное лицо. Но вот она моргнула, узнала детектива и отшатнулась. Пакет выскользнул из рук, с глухим стуком упал на кафельный пол, и из него выкатилась банка сухой детской смеси.
Шут оценивающе прищурилась: преступница, у ног которой валяется сумка с детским питанием; её сообщница с ребёнком на руках; сам младенец, который даже не понимал, сколько проблем доставило его исчезновение; и детектив, раскрывшая преступление — подходящая сцена для кульминации.
— Почти все актёры дурной пьесы в сборе… — протянула задумчиво детектив, словно говорила сама с собой. — И по закону жанра полиция должна появиться… сейчас.
Она толкнула дверь, распахивая её шире, и взглянула вниз, откуда как раз поднимался отряд во главе с Борисом. Взгляды Шута и Бориса встретились, следователь замер. Зелёные глаза широко распахнулись, брови сами собой поползли вверх. Осталось пройти всего одну ступеньку, но ноги отказывались слушаться, как к полу приросли. За спиной следователя столпились полицейские. Они непонимающе шептались, переступая с ноги на ногу, и пытались заглянуть ему через плечо.
Борис заметил, как кривая усмешка исказила лицо Шута, и, обращаясь только к нему, она одними губами произнесла: «Я нашла преступника первой». Никто другой не понял бы, но идеальный следователь не мог не уметь читать по губам. Он дёрнулся, как от удара током, и сделал шаг назад, едва не налетев на полицейских. Они зашептались громче.
Титаническим усилием воли Борис взял себя в руки. Он расправил плечи, одёрнул форменный пиджак и принялся быстро и чётко раздавать указания полицейским. Но мысли были где-то далеко. «Проиграл? — набатом билось в голове Бориса. — Расследование, поиск улик, допрос подозреваемых и свидетелей, анализ показаний, поиск несостыковок — всё это было зря? Никому не известный детектив со странным прозвищем появился и по щелчку пальцев стал лучше меня?»
Неприятное чувство обручем стиснуло голову, кровь сильнее застучала в висках. Борису начало казаться, что плохие мысли вгрызаются в мозг, причиняя почти физическую боль. «Ты же хочешь снова быть первым? — незнакомый вредный голосок вклинился в сознание. — Хочешь быть во всём лучше этой выскочки?» Тихий шёпот сливался с пульсирующей болью в виске, набирая силу.
«Нет. Это не моя цель, — Борис оборвал гипнотический шёпот и ощутил, как слабеет мигрень. — Я лишь хочу помогать людям. Я стал следователем, чтобы находить виновных, а детектив делает то же самое. Пусть она и опередила меня, главное, что ребёнок нашёлся живым и здоровым».
Надрывный злобный писк на несколько секунд заполнил сознание и быстро оборвался. Головная боль полностью прошла.
Борис оглядел оперативно действующий отряд: как только процедура пошла по плану, полицейские сразу приободрились. Они оформили необходимые документы, вызвали медиков, которые увезли ребёнка в больницу, а Екатерину отправили в участок. Борис позвонил Денису и попросил подготовить всё для дачи показаний, а потом повернулся к Шуту, которая безмолвно стояла в стороне и только внимательно наблюдала за следователем. Казалось, её не интересовали ни преступница, ни младенец, ни полиция — один только Борис. Когда он собрал необходимые бумаги и вышел на улицу, она проследовала за ним, сверля спину форменного пиджака тяжёлым взглядом.
— Вы отправитесь в участок? — следователь повернулся к ней, не в силах больше выносить жжение между лопаток.
Шут оценивающе оглядела Бориса и кивнула.
— Я буду там. Мне ведь нужно ещё забрать свою плату, — прошелестел тихий голос.
Шут отступила на несколько шагов, и серая фигура начала быстро растворяться в вечерних сумерках. Через несколько мгновений детектива нигде не было, а лёгкий порыв ветра развеял запах жжёных спичек.
Борис мотнул головой, словно пытался выгнать из головы лишние мысли, и сел в патрульную машину к полицейским. Они выехали со двора на шоссе и сразу включили проблесковые маячки, но автомобили, стоящие в мёртвой пробке, не спешили расступаться. Борис прикинул, что, возможно, Шут обгонит их, ведь следователь так и не понял, на чём она перемещается.
Он даже не удивился, когда увидел размытую серую фигуру на крыльце. Взмахом руки Борис пригласил детектива следовать за ним, и та безмолвной тенью проскользнула в здание. Возле конторки охранника их уже ждал Денис с грязно-белой папкой, в которую после инцидента с обогревателем оперативно вшили все материалы, и чистыми бланками протокола допроса. Он неприязненно покосился на Шута, но ничего не сказал.
Екатерину ввели в ту же комнату без окон, где до этого допрашивали Лиду. Акушерку усадили на стул лицом ко входу, двое полицейских привычно остановились возле двери и замерли. Борис сделал шаг внутрь и оглядел скудно обставленное помещение: один стул, два стула. Всё по уставу.
Усевшись напротив Екатерины, Борис положил перед собой папку с делом и бланки допроса. Пошарил по карманам и понял, что за чем-нибудь пишущим придётся идти на другой этаж. Когда он уже собирался подняться, из-за его левого плеча появилась тонкая бледная рука и положила на бумаги обычную синюю ручку. Борис поднял взгляд на Шута, но та никак не отреагировала, только неспешно опустилась на жёсткий стул возле стены и принялась выстукивать мерный ритм секундной стрелки указательным пальцем на колене.
Ущипнув себя за запястье, Борис удостоверился, что не спит. Он ещё раз оглядел худую фигуру в сером костюме, и ему вдруг показалось, что всё идёт, как нужно: и третий стул органично вписывался, и детектив наверняка просто попросила ручку у Дениса, и часы над головой подозреваемой показывали неверное время из-за старых батареек.
— Итак, Екатерина Андреевна, — вполне миролюбиво заговорил Борис, пододвинув к себе чистый бланк допроса, — зачем вы это сделали?
— Хотела ребёнка, а сама родить не могу.
Екатерина скрестила руки на груди, словно предплечьями пыталась закрыться от всего мира. Её голос мог бы звучать нахально, если бы не дрожал в прогретом двумя тепловыми пушками кабинете.
— Можно было пойти в любой приют или дом малютки, гораздо проще взять ребёнка оттуда: никаких проблем с законом и кто-то из детей смог бы вырасти в семье, — Борис оценивающе прищурился. — Причина ведь в другом?
Пальцы сильнее стиснули предплечья, но Екатерина молчала. Тишина повисла в кабинете драной марлей, в которой любые слова застревали и беспомощно барахтались, как жирные мухи в паутине.
— Причина в родителях, — внезапно вмешалась Шут, разрывая невидимые сети. — Мне сперва казалось, что только в матери, но, полагаю, отец тоже как-то замешан.
— Верно. А вы догадливы, детектив, — Екатерина тяжело выдохнула и горько усмехнулась. Несколько минут она кусала губы, старательно глядя в потолок, потом шмыгнула носом и, проведя рукой по глазам, начала рассказывать: — Геннадий Иванович, муж Эллины, мне очень хорошо знаком. Три года встречались, два из которых жили вместе. Когда мы познакомились, он обычным автомехаником был, работал, спортом занимался, год встречались. А потом ко мне на консультацию пришла бывшая одноклассница, мы начали общаться спустя много лет после выпуска. Мы тогда начали жить с Генкой, везде вместе ходили, он с мужем моей одноклассницы тоже познакомился. У них нашлось много общего, они начали общаться и через несколько месяцев решили создать свой бизнес. Первое время было тяжело, но потом дело пошло. Тут-то Генку и переклинило. Ему резко понадобился наследник. Я и сама хотела ребёнка, почти год пыталась забеременеть, но никак не выходило. Генка психовал, почти не вылезал из офиса, спорт забросил, к сладкому и мучному пристрастился, обрюзг. Мы часто ссорились, обвиняли друг друга. А потом прошли обследование… — голос Екатерины сорвался, но она взяла себя в руки и договорила: — Выяснилось, что я никогда не смогу родить. Правда, у Генки ситуация была немногим лучше: там такой букет наследственных генетических заболеваний вскрылся, что хоть в поликлинику сдавай, на опыты.
Неловкая шутка не вызвала ни у кого улыбки. Шут ни на йоту не изменилась в лице, оно осталось нечитаемой маской; Борис смотрел с плохо скрываемой жалостью, даже полицейские, вся роль которых заключалась в том, чтобы стоять двумя соляными столбами, сочувственно качали головами и стали выглядеть почти человечными.
— Мы со скандалом разошлись тогда, — продолжила Екатерина, — а через два года я снова с ним столкнулась, когда Эллина после сохранения выписывалась. Он сильно изменился, носил всё люксовое, но выглядел при этом просто кошмарно. Меня Генка демонстративно не узнал. Хотя… Может, и правда не узнал, я сильно изменилась. А вот я по одержимости ребёнком сразу догадалась: она стала только хуже со временем. Малыш ещё не родился, а чокнутый папаша уже всю жизнь на полвека вперёд за него расписал! С такими родителями никаких врагов не надо!
— Допустим, Геннадий Иванович действительно не идеальный, — Борис старался говорить мягче, но строгий тон следователя временами проскальзывал. — Но у ребёнка ещё есть мать. О ней вы не подумали?
— Как раз-таки подумала. Я малыша хотела защитить, ведь Эллина в тот раз не просто с угрозой выкидыша к нам попала, она сама его и спровоцировала, — верхняя губа Екатерины приподнялась в оскале, лицо болезненно скривилось, и она выплюнула: — Женщина, которая могла родить малыша, собиралась добровольно от него отказаться! Я бы всё отдала за возможность родить, но мне не могло помочь ни ЭКО, ни чудо! А она могла! Могла и собиралась малыша убить! Знали бы вы, чего мне стоило убедить её отказаться от этой затеи!
Екатерина сорвалась на крик, который захлебнулся в надрывном отчаянном плаче. Борис на долю секунды потерял самообладание, за образом идеального следователя проступили настоящие эмоции: шок, недоверие и внезапное осознание. Ведь после избрания меры пресечения первой подозреваемой он съездил побеседовать с Эллиной. Никто не знал сути разговора за закрытой дверью, но из палаты следователь вышел мрачнее тучи.
Ждать, пока Екатерина успокоится, пришлось довольно долго. Один из полицейских сходил за водой, другой принёс несколько конфет, Борис вспоминал, что рассказывали на двухнедельных курсах службы психологической помощи, и пытался найти слова поддержки. И только Шут сидела неподвижно, будто происходящее её вовсе не трогало. По непроницаемому лицу никто не мог сказать — то ли детектив настолько хорошо скрывает эмоции, то ли у неё их попросту нет.
Допрос продолжился лишь через полчаса, когда Борис приступил к заполнению протокола и просил рассказать, как именно Екатерине удалось провернуть похищение. Та невесело хмыкнула:
— Это было до безобразия просто. Приняв роды, я уговорила Генку поехать домой и согласилась, когда он предложил подвезти меня. Я нарочно много говорила, пока мы ехали, чтобы мой голос было хорошо слышно на записи видеорегистратора, потом попрощалась и демонстративно зашла в подъезд. Когда Генка уехал, я вернулась к роддому через дворы. По ним не очень безопасно ходить ночью, зато весь путь занимает всего десять минут, даже быстрее, чем на машине. Мне повезло не нарваться ни на кого, и я прошла через пожарный выход.
— Постойте, — Борис поднял открытые ладони и мотнул головой, — но пожарные выходы обычно заперты, как вам удалось пройти?
— На одном из плановых обследований Эллины увидела в окне, куда дворник прячет ключ, — Екатерина позволила себе едва заметную полуулыбку. — Он у них выпивает и, чтобы не потерять ночью ключ, оставляет его в незаметной выемке в стене, которую закрывает камнем. Поэтому план был очевиден с самого начала: открыть чёрный ход, забрать малыша и выйти через него же.
— Допустим, войти в здание было несложно, — вмешалась Шут. — Но что насчёт палаты? Вы ведь не врали, когда говорили, что не знаете код.
— Детектив, а вы прекрасно оцениваете ситуацию и задаёте правильные вопросы, — Екатерина фыркнула. — Я действительно не знала код от палаты, потому что понимала, что меня спросят о нём. Не хотелось выдавать себя, поэтому я воспользовалась дурной привычкой Эллины, которую приметила ещё в перинатальном центре, — акушерка подалась вперёд и поставила локти на стол, уперев в них подбородок. — Дело в том, что Эллина закрывает дверь исключительно ногой. Если створка открывается наружу, то это срабатывает, но если вовнутрь, то она только сильнее её распахивает. Понимаете, к чему я клоню?
— Прозорливо… — протянула Шут, на долю секунды показалось, что в глубине грязно-серых глаз промелькнула тень интереса. — Дело было за малым: заставить Эллину войти в детскую палату, когда Лида отвлечётся, подождать, пока та выйдет, и проскользнуть внутрь, воспользовавшись медлительностью доводчика.
Екатерина молча кивнула. Борис дотошно занёс всё в протокол. По выражению его лица никак не получалось угадать, о чём он думал: на красивые черты то и дело набегала тень, губы сжимались в тонкую полоску, широкие брови грозились сойтись на переносице, но внезапно складывались «домиком». На акушерку он смотрел с плохо скрываемой жалостью, а на Шута — с подозрением и затаённым интересом.
Тяжёлая стальная дверь, которая отделяла несколько допросных от основного коридора, грохнула о косяк и низко возмущённо загудела. Бетонные стены с тонким слоем краски отразили звуки, многократно усилили их и потоком понесли вглубь. Двое мужчин кричали одновременно, сливая слова в единую бессвязную какофонию, приближающуюся к кабинету. Борис обернулся, распознав срывающийся от сбитого дыхания тенор Дениса, и поднялся на ноги, когда голоса остановились перед допросной.
Геннадий Иванович ввалился в крошечное помещение, распространяя вокруг едкий запах пота и дорогого парфюма. Увидев Екатерину, он с рёвом раненого бизона кинулся к столу, но его перехватил один из полицейских. Среагировал он настолько быстро, словно заранее знал, что произойдёт. Рослый крепкий парень стиснул похожую на желе руку и рявкнул: «Ни с места!»
Денис вбежал в комнату, с трудом переводя дух. Он держался за грудь и через силу бормотал невнятные извинения, но вопль Геннадия Ивановича легко перекрыл все прочие звуки:
— Ты! Как ты могла! Я к тебе со всей душой, а ты воткнула мне нож в спину!
— Занятное у вас «хорошее отношение», Геннадий Иванович, — холода в голосе Екатерины хватило бы, чтобы заморозить мировой океан. Она откинулась на спинку стула и высоко вздёрнула подбородок, скрестив руки на груди. — Вы сходу начали со мной фамильярничать, хотя как врач я бы предпочла уважительное отношение. А два года назад вы назвали меня «бракованным товаром» и бросили после нескольких лет отношений.
Мужчина замер. На оплывшем лице явственно читалась натужная работа заржавленных шестерёнок в глубинах памяти. Геннадий Иванович разглядывал акушерку, будто видел впервые в жизни. Но вот в его глазах забрезжило узнавание, брови поползли вверх:
— Катька?
— Узнал-таки? — невесело усмехнулась Екатерина. — Ну и тугодум же ты. Я, конечно, сильно изменилась, но это уже перебор.
— Ты из-за этого на меня злобу затаила?! Из-за этого ты похитила моего ребёнка?! Ты же была ему как вторая мать!
— Дурак ты, Генка. Ой, дурак… И что тебе объяснять? Я могла бы стать единственной матерью этому прелестному ребёнку, от которого родная мать пыталась избавиться, а родной отец болтается непонятно где... Ты ведь знал, что ребёнок не от тебя?
Последнюю фразу Екатерина оборонила будто невзначай, но она произвела эффект ядерной бомбы. Геннадий Иванович резко вскинулся, ударив держащего его полицейского затылком по лицу. Тот отшатнулся, выпустив руку из захвата, сделал шаг назад и прикрыл нос ладонью. Между пальцами быстро проступили алые капли.
Геннадий Иванович попытался оттолкнуть с пути Шута, но та спокойно качнулась на стуле назад, пропуская его мимо, и, пока Борис не успел сориентироваться, мужчина подскочил к Екатерине. Стиснув воротник блузки так, что тонкая ткань затрещала под пальцами, он закричал ей в лицо:
— А ну, повтори, что ты сказала!
— Что слыша-ал, — с насмешкой протянула Екатерина, её губы скривились в нехорошей ухмылке. — Разве не странно, что малыш здоровым родился, с твоей-то паршивой генетикой? Так он просто не твой сын. — она разразилась полубезумным истерическим смехом. — Представляешь, дорогой наследник, о котором ты рассказал уже всему миру и всем деловым партнёрам, на самом деле бастард, нагулянный со стороны! Как планируешь выкручиваться? Скажешь правду? Или будешь делать хорошую мину при плохой игре?
Геннадий Иванович разжал руки, выпуская блузку; лицо покраснело так, словно его макнули в кипяток. Жилка возле виска быстро пульсировала в такт биению сердца.
— Эта стерва! — взревел он и кинулся к двери. — Убью!
— Ни с места! — Борис уже вернул себе контроль над ситуацией. Он перехватил руку Геннадия Ивановича, и заломил её за спину. — Сержант, — это относилось уже к не пострадавшему полицейскому, — проводи рядового наверх, пусть ему скорую вызовут. Ден, пошли, оформим этого за нападение на полицейского и угрозы расправы. Пусть остынет несколько суток и подумает над своими словами и поведением. Детектив, останьтесь, пожалуйста, с Екатериной Андреевной, я скоро подойду.
Служащие следственного комитета быстро покинули помещение, и внутри остались только Екатерина и Шут. Некоторое время они молча разглядывали друг друга, а потом детектив потребовала: