Вовка же, коротко остриженный под пионера-пятиклассника, всегда ходил в типично советской экипировке. Черные, лоснящиеся на заду штаны со следами мела, тусклый пиджак, очевидно принимаемый Вовкой за черный (тесный, с вытянутыми локтями и точно не знакомый со словом «выкройка» – но зато с комсомольским значком на лацкане), рейтузного цвета рубашка, бесформенные черные башмаки – и ему и дела нет до каких-то там протестов. Унылый, скучный увалень, молчаливый и нескладный – не о чем и говорить.
Но когда выяснилось, насколько мы близки в своих литературных и художественных предпочтениях, во взглядах и оценках окружающей действительности, что – главное! – хохочем над одними и теми же вещами (чего стоил один только Г. Каттнер с его Хогбенами), то равнодушное отчуждение рассеялось в один миг.
А прочитав стихи, эссе и пьесы, написанные Вовкой, я впервые осознал, что судить по внешнему виду – непозволительная ошибка. Правда, в такой же ошибке пришлось признаться и Вовке, к своему удивлению обнаружившему в модниках достойных собеседников и близких по духу людей.
Всем своим обликом, честностью и тягой к справедливости он походил на Пьера Безухова – и это делало его еще более обаятельным в моих глазах. Чему уж тут удивляться, что мы даже не заметили, как наша «битломанская» база из Серегиной кладовки плавно переместилась в Вовкину комнату (у него таки была настоящая своя комната в большой квартире родителей). К вящей обоюдной пользе, между прочим: мы открыли ему красоту и энергию рок-музыки – где есть место и глубоким переживаниям, а он показал нам безграничный потенциал книг – где есть место вкусу и куражу познания.
Мы дружили крепко еще четыре года после школы, пока Вовкины родители не увезли его в другой город, неожиданно сменив работу и место жительства.
Если бы вы видели его родителей, то поняли бы, что его шансы отказаться от переезда были столь же малы, сколь мал был сам Вовка по сравнению с ними. Этим великанам здоровенный Вовка едва дотягивал до плеч. Другое дело, зачем его понадобилось увозить? Поговаривали, что они это сделали, дабы спасти его от пьянства, в которое по слабости характера он ввергался все больше и больше под тлетворным влиянием друзей.
Ага, как же.
Наивная родительская слепота. Этот тип мог сам кого угодно соблазнить на безудержное возлияние алкоголя, ибо был его страстным и вдохновенным певцом, умеющим придать пьянству философскую значимость, творческую одухотворенность, возводящим этот процесс к высотам вакхических мистерий!
Да что говорить. Я, например, не пил до восемнадцати лет (и даже не собирался), но лишь благодаря красоте интеллекта Вовки, начинающего блистать сапфиром с первого же стакана вина, стал выпивать, раз за разом все больше убеждаясь в «благодатно-преобразующей» силе алкоголя. Ну, вы знаете: это когда ты становишься артистичным оратором, все прозревающим творцом, неутомимым танцором и чутким собеседником под утро.
И ведь пил-то как он красиво – причем неважно, что. Была ли это подтянутая, как солдатик, прозрачная поллитровка водки, или огромная, как кегля в боулинге, «бормотуха» из Таласской долины, или стройная и элегантная воспитанница родовитых виноградников у озера Балатон – все едино, его утроба не ведала различий. Задрав глотку вулканическим жерлом вверх, он мог влить в себя разом всю бутылку, целиком! Ни отрыжки, ни кряхтения, ни ужасающих гримас – даже если нечем было закусить на этот раз. Только вкусное причмокивание да занюхивание рукавом.
Хвала небесам и неисповедимым путям советской экономики, мы не всегда обходились одним лишь дешевым пойлом (в студенческом обиходе именуемым либо «Фалернским», либо любовно «бормотухой»), а могли иной день побаловать себя вполне так приличными болгарскими винами – типа медово-желтой сладчайшей «Тамянки» или темно-бордовой терпкчайшей «Бычьей крови» (зачастую стоившими дешевле водки). Или даже венгерскими – вроде аристократического топазного, с легкой кислинкой, «Токайского».
Вдохновляемый такой россыпью возможностей и Вовкиным примером, я мигом прошел инициацию в «братство Диониса», когда он потащил меня в ресторан отметить окончание трудового семестра и его переход на второй курс университета.
– Пришло время, сын мой, пришло время! Ибо что есть философ без винопития доброго и веселого? Одно эпистемологическое недоразумение, – говорил мне мой новый гуру.
Все было впервые: ресторан, представлявшийся мне сверкающим храмом, где Посвященный – сиречь, Вовка – творил из меня нового адепта истины in Vino; немыслимое количество и разнообразие алкоголя, предназначенное, по всей видимости, для ускорения процесса познания; и… и тьма забвения, поглотившая меня после завершения обряда посвящения где-то на полпути к автобусной остановке.
Так что наставник из него вышел неважный. Надо ж было так оплошать: при нашей разнице в массе чуть ли не вдвое – разумеется, не в мою пользу – дать мне выпивать наравне с собой! А вот другом он остался, как всегда, верным: нигде не оставил, не забыл свой плащ – а более всего в тот момент я смахивал именно на этот предмет гардероба, – то бережно неся его через руку, то аккуратно распределяя на сиденье автобуса. В короткие мгновения сознания я слышал, как он весело журит незадачливого неофита – и, успокоенный, снова впадал в забытье.
Сам-то Вовка пил, как дышал. Сколько бы ни выпил, он не пьянел. Не начинал шататься, падать, несвязно и слюняво что-то объяснять. Напротив, становился энергичнее, веселее, а ясности ума добавлялось живости и парадоксальности. Но отсюда же и другая сторона медали: долго пребывать без алкоголя он не мог.
– А не пьянею я вот почему, – рассказывает Вовка на одной из тусовок (обращаясь как бы ко мне, но с расчетом на внимание всех остальных). – Когда мне исполнился годик, на мой день рождения съехались все родственники. И тогда моему дядьке – ну знаешь, тот, что в ментовке полковник – захотелось пошутить. Он возьми да и налей в детскую бутылочку водку вместо воды – мол, это он младенец, который попивает простую водичку. (Я бы тоже стал таким «остроумным» шутником, когда тебе жена постоянно говорит «Сеня, хватит, ты же обещал много не пить… забыл?») И только он надел соску на бутылку – как его вызывают в горисполком, да еще и срочно! Тогда понаехали комиссии из республиканского ЦК КПСС, из обкома, из комсомольского ЦК, из МВД, еще откуда-то[3 - После восстания молодых строителей в 1959 г. таких комиссий в городе Темиртау было много.]. Дядька мигом собрался и убежал, а бутылку оставил на столике. Ну а мать ни сном ни духом – дядька ж не предупредил – чуть погодя эту бутылку мне-то и дала. Я выпиваю ее всю, не отрываясь, – и ору. Мать не понимает, пытается успокоить, а я эту бутылочку не отдаю, машу ей, опять прикладываюсь к ней, мол, еще хочу, и когда она все-таки отнимает ее и снимает соску – до нее доходит, почему такой сильный запах водки возле моей кроватки. С тех пор мое главное слово – Sitio[4 - Жажду (лат. – Евангелие от Иоанна. 19. 28) – цит. «Гаргантюа и Пантагрюэль» Ф. Рабле.], и я никогда не пьянею.
– И вообще, когда ты появился на свет, то вместо привычного всем крика младенца ты испустил вопль: «Лакать! Лакать! Лакать!»[5 - Первое, что услышал от новорожденного Гаргантюа его отец – король Грангузье.] – подхватываю я его аллюзию, видя веселую заинтересованность девчонок.
Шутки шутками, а ведь он был столь безоглядно предан Бахусу, что мог принести ему в жертву даже книгу! Какую-нибудь из обширной домашней библиотеки подписных изданий – не самую важную для него, но все ж ценную в кругах библиофилов.
Родители долго не замечали исчезновения томов, которые Вовка продавал тайком в букинистическом отделе книжного магазина. Обливаясь, между прочим, горькими слезами – ведь он продавал друга! Так что к этой мере он прибегал крайне редко, когда уж совсем приходилось туго: например, лишили стипендии за прогулы, а деньги на автобус и на обед, неосмотрительно выданные мамой на неделю, пропиты. В триаде «книга, выпивка, закуска» все ж таки «выпивка» занимала главенствующее место.
Вот как вы думаете, что первым делом он мне показал, аппетитно причмокивая, потирая огромными ладонями, по-великаньи похохатывая и беззвучно пощелкивая толстыми пальцами спустя шестнадцать лет разлуки – сразу же, на перроне вокзала, – когда я приехал к нему в Курск? Пять весело сверкнувших на морозе бутылок водки, мелодично позвякивающих в огромном псевдокожаном портфеле, как две капли похожем на тот, что сопровождал наши веселые студенческие деньки – что же еще! Это была его версия оды «К радости».
Schlie?t den heil’gen Zirkel dichter,
Schw?rt bei diesem goldnen Wein:
Dem Gel?bde treu zu sein,
Schw?rt es bei dem Sternenrichter![6 - Братья, в тесный круг сомкнитесьИ над чашею с виномСлово соблюдать во всёмЗвёздным Судиёй клянитесь!Шиллер Ф. «Ода к радости»]
Ну и уж поверьте, бо?льшая часть была выпита им самим задолго до наступления вечера. Такова была его ежедневная норма. А еще была и вечерняя, скромно ожидавшая своего часа дома, в холодильнике. Мало того. Поистине стратегический запас водки обнаружился в избе (настоящей, деревенской, что находилась в частном секторе Курска), гордо именуемой офисом. Каковым и была на самом деле: в сенях стояла кадка с капустой, а в горнице – факс и компьютер.
Не могу утверждать, что Вовкин живот тогда украшала жилетка с золотой цепочкой от карманных часов, но в остальном своей дородностью, осанкой и бородой он походил на купца какой-нибудь там третьей гильдии.
Я вспоминал те несколько зимних морозных дней, проведенных с ним в Курске, и все думал: как получилось, что человек таких энциклопедических знаний, каким был Вовка, интеллектуал, поэт и философ, начал вдруг торговать селедкой и «всякой другой скумбрией», организовав цех по засолке рыбы? Понятно, что в девяностые годы многие занимались не своим делом… а все же как-то было жаль, что бочка, в которой жил когда-то Диоген, теперь была набита сельдью.
Изгнав из бочки Диогена,
Залив души томленье водкой,
Забыв девиз свой – «все есть бренно!», —
В той бочке засолил селедку.
Но мне думается, я знаю истинную причину этих метаморфоз. Ведь еда у него занимала важное место в онтологической преемственности и обусловленности категории «выпивка – за?кусь»: выпить, чтобы со вкусом поесть, и поесть, чтобы славно набухаться!
Частенько в наши студенческие годы мы начинали утро в подобие средневековых школяров – с пары бутылочек вина. Иногда еще и под горячий завтрак в кафе-столовой, расположенной в уютном переулке, что сразу же за автобусной остановкой. Там мы выходили из одного автобуса, чтобы пересесть в другой, следовавший до университета.
И поскольку Вовка, как правило, уже был томим жаждой, а прямо напротив остановки янтарно в предрассветной синеве переливалась витрина гастронома, то вполне ожидаемо было, что мы предпочтем устроить философский диспут за бутылкой пива (или вина) вместо первой лекции. Иногда и вместо второй. И даже третьей. В общем, вместо всех, включая семинары.
Правда, чаще всего мы доходили-таки до универа – но лишь за тем, чтобы сманить приятелей-студиозусов на более достойную звания школяра «упоительную» штудию. И тогда из распахнувшихся стеклянных дверей Обители знаний вылетала на яркое морозное солнце веселая толпа, распевающая “Gaudeamus igitur”[7 - «Давайте веселиться…» (лат.) – строчка из старинной песни XIII века, ставшей гимном студенчества.].
Или мы просто оставались у Вовки дома. Что с их запасами разнообразной снеди (папа – большая шишка, мама – специалист с высокой зарплатой, да еще и мастерица по заготовкам – все ж таки своя дача) было тоже неплохой альтернативой.
– Я рад другу, пришедшему ко мне с бутылочкой вина. Но я рад ему вдвойне, если он пришел с двумя бутылочками! – плотоядно ухмыляясь, восклицал он, когда я заходил за ним утром, чтобы вместе ехать в универ – после чего становилось понятно, что в универ сегодня мы не попадем.
Но даже когда была необходимость присутствовать в университете, Вовкин рацион не менялся нисколечко. В портфеле у него всегда была припасена бутылочка-другая, а в кармане пиджака – краюха хлеба с луковицей. А бывало, что и кусок сала, с любовью завернутый в чью-то эпиграммку или карикатуру. Чем, не раздумывая, он готов был поделиться с каждым. Правда, все это богатство пребывало в мешанине из обломков сигарет, рассыпавшегося табака, спичек и клочков бумаги с набросками стихов. Но разве такой пустяк остановит вечно голодных студентов?
Вовка был весьма крупной особой, а потому и аппетит имел отменный. Ко всему прочему, он был любитель возлежать на кушетке, обложившись несколькими, читаемыми одновременно, книгами, парой добрых тарелок с чесночной колбаской, домашним салом, картошечкой и мамиными соленьями – к чему неизменно прилагалась бутылочка пивка. Гаргантюа, да и только! Так что говорю вам: вполне логично было, что теперь он просто стал производить за?кусь в бо?льших масштабах.
Может, он засоленную в своем цехе рыбу действительно воспринимал именно как закуску, а не товар? И то, что он продавал ее на рынке, воспринималось им не как торговля, а как выполнение социально значимой задачи по обеспечению многочисленных собратьев-«эпикурейцев» важнейшей частью выпивки как процесса? Иначе как еще можно было объяснить его полное игнорирование налогового законодательства?
Как выяснилось, он убегал и прятался от налоговых инспекторов так же, как когда-то убегал и прятался от замдекана по учебно-воспитательной работе, прогуливая лекции. И как тогда, рассказывал об этом и сейчас – довольно похохатывая, видя в том лишь забаву и повод пошутить над их нерасторопностью. Думаю, он немало удивился, когда – позже, на суде – его шалости обрели вид злостной неуплаты налогов, за которую дают еще и большие сроки лишения свободы.
Интересно, чем бы закончилась селедочная эпопея, не попади он в тюрьму? Когда я приехал к нему в Курск, чтобы обговорить какой-нибудь совместный бизнес, он был воплощением деятельной энергии. Уже на следующий день мы тряслись в целиком заиндевевшей машине куда-то в районы, где должны были встретиться с директорами расположенных там птицефабрик.
У Вовки была масса знакомых и друзей по всей Курской области, и к одному из них мы заскочили по дороге. Он держал большую коптильню, где мы отведали несколько видов невероятно вкусной копченой рыбки и птицы. Согласно же Вовкиной философии, это была еще и отменная за?кусь, и появившиеся тут как тут пиво с водкой верно послужили во славу диалектике!
А между делом мы говорили о производстве, о торговле, о совместных планах, лучезарность перспектив которых усиливалась по мере выпитого. Вкупе с предстоящей встречей, выходило, что быть властителем одной только селедки не было пределом Вовкиных устремлений. Ему хотелось ни много ни мало, как войти в элитарный клуб куриных королей.
Когда мы добрались до тех самых птицефабрик, я был поражен размером территории, которую они занимали. Стройными рядами уходящие в степную даль одноэтажные здания ферм терялись в голубоватой морозной дымке, в которой, казалось, вот-вот проступят очертания космодрома. Или, на худой конец, танкового полигона.
Гигантизму всего этого комплекса соответствовали и его руководители – большие, крепкие, краснолицые то ли с морозу, то ли с предобеденной рюмочки мужики, – и большой, румяный Вовка неотличимо вписывался в эту компанию.
В одном из кабинетов административного здания нас ждал стол, уставленный разносолами, источающими ароматный жирок кусками свежайшей птицы и теснящимися между ними бутылками коньяка и водки. Было уж с чего опять возвеселиться Вовкиному сердцу!
– Пьешь мало чё так? Ты не москвич, что ли? – спросил вдруг меня кто-то из них (кажется, главный экономист). – А то если ваши приезжают, так уж пьют так пьют, куда там! – добавил он, по всей видимости, имея в виду проверяющих из разного рода главков или министерств. (Что выглядело вполне логично после того, как Вовка скупо, но многозначительно представил им меня – «товарищ из Москвы».)
Пришлось лепетать что-то про печень, потому как скажи я, что сегодня пил уже достаточно, и сейчас просто поддерживаю компанию – по репутации москвичей и Вовки был бы нанесен непоправимый удар. Тут все просто: то были люди, для которых умение много пить и не пьянеть было непременным качеством сто?ящего мужика.
Я смутно помню, чем закончилась та эпохальная встреча, потому как продолжения у нее не было. Как, собственно, и не было его у всего моего курского анабазиса. Но отчетливо помню, как уезжал от Вовки – с веселым смехом от взаимных подколов и радостью обретения заново старого друга…
И со щемящей грустью неосознаваемого предчувствия нового расставания на долгие годы.
…Так оно и вышло. Ни он ко мне, ни я к нему больше уже не выбрались. А через какое-то время налоговики все-таки выловили его на одной из «явочных» квартир. Поскольку взять с него особо было нечего, то подвергли образцово-показательной порке во устрашение и назидание всему курскому деловому сообществу – дали максимальный срок. Узнал я об этом случайно, и много позже, поскольку мы опять забыли друг про друга в суете своих различных жизней…