И с видом, будто это я заставил его возиться с этой никчемной булкой, в то время как он всего лишь мечтал полюбоваться на звезды, гуляя по укутанному белыми сугробами полю, отправился домой.
А какие красивые, мужественные позы он принимал, храбро кидаясь в самую гущу лягушек, там и сям сидящих на берегу нашей речки! Он только делал вид, что их ловит – якобы чуть-чуть, самую малость не успевая схватить добычу. И лягушки постарше тоже делали вид, что спасаются, лениво отпрыгивая одна за другой в воду. Они прекрасно понимали, что являются всего лишь статистами в этих героических мизансценах.
– Ну вот, опять… явился – не запылился… герой! – сообщала лягушка, первая заприметившая Ричи, вышагивающего эдаким молодцем прямиком к бальнеологическому курорту, где после зимы набиралось сил многочисленное сообщество земноводных.
– Ох, и надоел же как, – квакала сидящая неподалеку пожилая жаба, обращаясь к кучке только что расположившихся погреться на солнышке таких же пожилых подруг. – Чего вот заладил – каждый день все ходит и ходит, а мы тут прыгай ему в угоду, страх изображай. Пускай вот молодые прыгают, небось им-то на самом деле страшно, когда этот недоросль гавкает, а мы привыкшие – пошумит, поскачет да дальше побежит.
Естественно, нагавкавшись всласть и расшугав всех лягушек с жабами на обоих берегах реки, Ричи отправлялся дальше с видом исполнившего свой долг героя-победителя.
А Вовка! При том, что Вовка работы не боялся, любоваться результатами его труда мог разве что он сам. Не, вырыть яму или перетащить, к примеру, бревно ему было только в забаву. Лопата, лом, тяжеленный бур выглядели игрушечными в его больших руках. Но все, что было хоть чуть-чуть деликатнее кувалды, вызывало опасения за его сохранность.
Вот что заставило Серегу последовать за Вовкой, когда тот, воодушевленный идеей изготовить морс, – разумеется, для запивки, – направился на кухню? Разве не смутные предчувствия? Серега говорит, что ему вдруг стало любопытно. Ну да. Учитывая, что Вовка создал интригу, сказав о некоем секретном рецепте, это казалось вполне объяснимым. Только вот я думаю, что интуитивно он предполагал увидеть кое-что поинтересней, чем рецепт морса.
Нет, сам-то рецепт тоже оказался интересным. «Берешь воду, кладешь в нее варенье (любое, какое есть) и тщательно размешиваешь» – примерно так записалось у Вовки в голове, когда я как-то раз угостил его клубничным напитком, а потом открыл тайну его происхождения. Восхищенный вкусом, а главное, простотой решения вечной проблемы «чем запить», он сразу же взял его на вооружение.
И вот перед Серегой разворачивается финальная картина священнодействия. Вовка уже набрал трехлитровую банку воды, только что положил в нее последнюю ложку варенья, и приступает к самому важному – надо тщательно размешать. Ложка в банке начинает свое круговое движение…
Какой силы должен быть удар, чтобы из банки вылетел кусок стекла, остается только гадать. Я много раз проделывал эту процедуру, размешивал и варенье в банке с водой, и сироп в банке с молоком – но ни разу не получилось сделать даже маленькую трещинку. Ну а Вовке ж только дай – он сумеет удивить. И Серега до сих пор помнит свое изумление при виде огромной дыры в банке, откуда хлещет розовый водопад.
Вообще, в этом был весь Вовка. Он готов был к любым действиям. Словно герой Античности, он смело и без тени сомнений брался свершить любой подвиг. Ну а я каждый раз покупался на уверенность, с которой эта готовность провозглашалась.
Как-то раз, уезжая на пару недель в отпуск, мы попросили его поливать горшечные растения в доме. Ну, просто он опять гостил у нас, оказавшись временно без жилья – так почему бы и нет?
К поручению он отнесся с усердием, достойным всяческой похвалы! …Если бы не одно маленькое «но»…
Да, большинство растений, залитых по? уши водой от Вовкиных щедрот, все-таки выжило – и даже выжил его, судя по всему, самый любимый цветок, стоящий на тумбе с телевизором. Чего никак нельзя было сказать о самой тумбе. Ее удручающий вид с размокшим, расслаивающимся левым углом не оставлял надежд на восстановление.
Может быть, Вовке виделся немой укор в облике несчастного растения, когда он усаживался перед телевизором с водочкой или пивком – и это заставляло его подскакивать и бежать за водой для засыхающего бедняги после каждой выпитой рюмки. Может быть, он думал, что воды, как и водки, много не бывает, и потому, выкинув из головы все наставления моей жены о питьевом режиме, заливал в цветок единым махом месячную норму. Не знаю, но это было бы полбеды. Это же Вовка! Если уж он за что берется – то доводит дело до конца.
И вот вам секрет мастерства: все, что заливалось им в горшок с цветком, тут же прямиком лилось на тумбу – горшок (из тех, что с аккуратной дырочкой в донышке) стоял без подставного блюдца.
И, конечно же, когда мне понадобилось переделать в сарайчике электропроводку, я знал, к кому обратиться. Разумеется, к Вовке. Который, как оказалось, успел когда-то отучиться на электрика и теперь гордился этим сверх всякой меры и уж точно больше, чем своими литературными талантами.
– Пока не сделаю – мне не наливать, – бодро заявил он, допивая бутылку пива. – Тут делов-то на полчаса. Ты только не мельтеши здесь – а я уж управлюсь, не заметишь как!
О, со своей задачей он справился успешно – электричество по новой проводке поступало куда надо. Правда, столько междометий и, скажем так, нечленораздельных высказываний я от Вовки доселе не слыхивал – может, потому, что мне не доводилось раньше наблюдать его за работой три часа кряду. А когда его вдруг совсем не стало слышно, и я решил проведать, не случилось ли чего, то застал Вовку в глубоком размышлении взирающим на творение рук своих.
И смотреть было на что.
Из темноты дверного проема теперь выглядывала голова Медузы Горгоны!
Ничем другим и не могло казаться невообразимое сплетение проводов, змеиным клубком повисшее здесь вместо обычной распределительной коробки.
Что он с ней делал, какие муки она перенесла, прежде чем обрести сей ужасающий вид – одному богу электриков известно. Кто точно мог бы рассказать, что тут происходило, – это Ричи, который от Вовки не отходил ни на шаг с того момента, когда тот взялся за провода. Но, видать, его эстетствующая натура не выдержала, и он удрал, как только увидел, к чему идет дело.
Я принял такой же глубокомысленный вид, что и у Вовки, и, окаменев на всякий случай (Медуза ж все-таки, Горгона – шутка ли), уставился на то, что при иных обстоятельствах вполне могло сойти и за электротехническую конструкцию – только какого-нибудь особого, секретного назначения.
Хотя, может, он и не видел ничего особенного в ней, а просто любовался результатом своей монтерской у?дали (между нами, воображение у Вовки было сродни медвежьему – лучше всего работало при виде закуски или от испуга). Отдавая должное тому, сколько времени и титанических усилий было на это положено, я с трудом удержался от комментариев и расхохотался только тогда, когда Вовка удалился в дом, потирая ладони в предвкушении награды.
Меня, кстати, Медуза вполне устроила. Ричи ведь не страдал избытком усердия в исполнении обязанностей сторожевой собаки, полагая, что ничего страшного не будет, если он отлучится на пару-тройку деньков, а тут нате вам – теперь дом навсегда под защитой этого случайного пугала…
В другой раз, решив порадовать нас своим фирменным салатом, он превращал кухню в арену гладиаторских боев: через несколько минут беготни между мойкой и столами и яростной рубки теркой и ножами все полы и стены были в остатках свеклы, моркови, капусты и лука. А на столе красовался таз – ни больше ни меньше! – полный этой овощной мешанины, обильно сдобренной растительным маслом, уксусом и перцем. И не в ожидании гостей и не на трехдневный запас – съеден был Вовкой тот тазик зараз.
И вот что я вам скажу: хотите – верьте, хотите – нет, но я не припомню ни одного случая, когда всерьез разозлился бы на него. Вообще! И совершенно не обижался, когда он вдруг пропадал на долгое время. Никаких надуманных обязательств и полное доверие друг другу – и наша дружба оставалась кристально чистым, уютным домом, где мы, хохоча, могли укрыться хотя б на время от неуемных требований мира.
Правда, я вполне допускаю, что у них с Ричи тоже был свой ментальный домик, где мое присутствие было совсем необязательно. Не раз бывало так, что Вовка, приехав к нам, в дом не заходил, и, только выглянув случайно во двор, я заставал его сидящим на садовом пластиковом стуле возле будки Ричи, – как выяснялось, уже давно.
Вовка был единственная душа, которой всегда было дело до того, как там Рычы (так он его называл). И когда мы созванивались или переписывались, он всегда интересовался, что поделывает и где нынче рыщет его четырехлапый брат.
А может, их сближала тяга к самоуничтожению? То, как они распоряжались своей жизнью, своим здоровьем, больше смахивало на опыты по выживаемости в экстремальных условиях: опасные количества водки у одного и опасные загулы у другого. И в этом они готовы были следовать до конца.
Со временем Вовка стал приезжать к нам все реже, и то лишь по случаю. Он обустроил свой быт, жил по своим правилам, где выпивка была ежедневным пунктом, и ему, как мне кажется, все чаще было просто лень приехать ко мне, не слишком к тому же подходящему собутыльнику.
Ну а когда у него возник серьезный конфликт с работодателем и он со скандалом и большим шумом ушел с той работы, наступила третья долгая пора забвения. И последняя…
Перед тем как исчезнуть из моей жизни снова, он приезжал еще пару раз. Всем его существом владели озлобленность и жажда мщения по отношению к тому человеку, который выдвинул против него тяжелые и, как он уверял, несправедливые обвинения. Речь шла о краже товара в магазине, управляемом Вовкой – его и заподозрили в причастности к ней. Вовкина гордость была уязвлена безмерно. Он был унижен и оскорблен…
Сочувствуя ему, я, тем не менее, всячески убеждал его забыть обиду, перестать жить в гневе. Но он не внимал моим словам – алкоголь был ему лучшим советчиком и другом, чем я.
И самое страшное было то, что нашего смеха почти не стало. Вскоре он и вовсе перестал со мной общаться, и я только мог предполагать, что он вернулся в Курск.
В последующие пять лет если и была какая-то переписка, то совсем уж редкая; едва начавшись, она обрывались невнятной фразой с его стороны – созданной, по всей видимости, под хорошо пьяную руку. Но!
Даже в этих его сумбурных записках нет-нет да и упоминался Ричи.
У которого, тем временем, слагалась своя история…
Колокольчики для Ричи
Он появился у нас на исходе зимы. Толстенький, жизнерадостный меховой мешочек, чей зад, управляемый вертящимся, как пропеллер, хвостиком, так и норовил забежать вперед головы. Влекомый любопытством в одну сторону, а своеволием собственных лап – в другую, он, сбившись с бега, стоял озадаченный, как тот буриданов осел, не в силах выбрать, куда же бежать дальше. А приняв решение, опять заворачивал не пойми куда.
В общем, он ничем не отличался от любого другого двухмесячного щенка немецкой овчарки. Правда, наши друзья, владельцы статной и породистой мамы сего создания, сразу честно предупредили об одном досадном обстоятельстве: они понятия не имеют, кто его отец.
«Вполне может быть, что он из тех безродных ковбоев, которые ошиваются у помоек в окрестностях поселка», – предполагали они, забавляясь своим недоглядом.
Мне бы тогда уже насторожиться от услышанного, но ведь это была первая собственная собака в моей жизни, да еще и овчарка – самая любимая порода! Во-вторых, хорошо зная его маму, я полагал, что уж эти гены точно возьмут верх. В-третьих, мы только что перестроили дачу для круглогодичного проживания, где сторожевая собака была бы весьма кстати.
И даже с кличкой все как-то сложилось само собой. (Обычно это нехитрое занятие сразу становится камнем преткновения, как только желающих дать кличку становится больше, чем один.) При виде телодвижений щенка почти сразу возникла ассоциация с популярным в то время певцом Рики Мартином – таким же подвижным, плотненьким и веселым. Так что назвали нового питомца Ричи (поменяв букву во избежание вопросов: «Почему Рики?»). Было у него и вторая кличка – Толстый, – но так я называл его лишь в неофициальной обстановке.
Увы! Двойственность его природы все-таки стала проявляться не в пользу лучших качеств, и со временем все больше и больше. Моим радужным мечтам о верном друге суждено было столкнуться с непреложностью закона Мерфи.
Что касалось обучения, умственного развития и экстерьера – тут почти безраздельно властвовали мамины черты. Он быстро научился понимать и выполнять команды – порой не без лукавства, поскольку обладал еще и чувством юмора; отлично знал, что от него требуется, интуитивно, буквально по интонациям, определяя степень важности обращаемых к нему слов.
Его умная физиономия украсилась правильно вставшими ушами, а туловище обрело характерные для породы очертания – мощная шея, широкая грудь, красивые крупные лапы смотрелись безупречно и аристократично… Вот только завершал это великолепие хлипковатый зад с невзрачным, загибающимся вверх хвостом.
В поведении же, в характере по мере взросления все больше и больше вылезали безалаберность, шкодливая хитрость и неуемная тяга к бродяжничеству, свойственные, надо думать, проныре-папаше. Все это, помноженное на отменный ум, образовало пагубную смесь, чреватую последствиями. В первую очередь, для него самого.
И уж в чем, в чем, но в одном он достиг совершенства, годами оттачивая мастерство, используя на всю катушку все свои способности – удирал изобретательно и со вкусом. Самым впечатляющим номером у него был трюк с вытаскиванием головы из ошейника, как бы туго тот не был затянут. Главное, чтобы не было зрителей – он не выдавал свои секреты. Ни дать ни взять великий Гудини во плоти… собачьей.