Примирение с женщиной

Пока не взялся делать что-то против окружающих, которых считает невеждами, запрещающими ему делать всё, что хочется.

Неспособный понять собственные желания, субъект погружается в ещё большее невежество, совершая протестные действия и тем самым превращая себя в противника.

Поэтому сегодня говорить о нравственности пугающе и даже грешно.

Но значение нравственности от этого не меняется.

Смысл, определяемый вектором нравственного развития личности, соответствует вектору восхождения по спирали.

Существует смысл разумного, заложенный Творцом истины, и он верен для любого уровня.

Но оперировать этим понятием можно и нужно в первую очередь наедине с собой, видя, кто ты есть на самом деле.

Только это и есть выражение нравственности.

Задача нравственности заключается в способности внутренне влиять на решения, определяющие проявление собственного «я» во внешнем пространстве.

Именно следование нравственности формирует нарратив красоты и проявляет истину как результат труда человека, как внешнюю форму мира.

И наоборот: отсутствие решения нравственных задач означает моральную и этическую деградацию.

Это и есть разрушение.

Если описывать создание протонима по двум предыдущим пунктам, я бы сказал так: чем выше осознание конкретики созидания и творчества, тем меньше становится раздражителей и тем менее заметной оказывается потребность сущности как-либо проявляться в жизни там, где сама сущность и есть то, против чего она протестует.

Так она продолжает порождать то, против чего выступает, лишь завуалировав своё нетерпение формой нового триггера.

Создавая всё новые предметы для настройки собственной агрессии, человек множит внешние проявления внутренней проблемы.

И чем меньше таких проявлений во внешней среде, чем полнее индивид, в будущем становящийся человеком, решает внутреннюю задачу, тем сильнее это решение влияет на происходящее вокруг.

Так открывается путь к свободе истины.

Отсутствие тревоги — первая, простая, прямая и единственная зависимость в корреляции между тем, что ощущает сущность, и тем, что она желает достичь в поисках счастья от жизни.

Свобода и успех.

Свобода и слава.

Свобода и богатство.

Свобода и власть.

Свобода и одиночество.

Свобода и зависимость от свободы.

Свобода от свободы.

Всё это формулы бредового и воспалённого состояния двоечника, не понимающего смысла формул, которые ему дают в качестве уроков.

Быть свободным — значит лишить себя всего, кроме одного знания: знания смыслов слов, стоящих рядом со словом «свобода».

Свобода — не продукт комфорта и не возможность, возникающая из материальных благ, созданных личностью для себя.

Свобода — это невозможность отвлекаться на любую прихоть.

Свобода — титул, подтверждающий заслугу сотворения нравственности. Она приходит в битвах за право не иметь ничего перед ложной свободой, обещающей иметь всё и сразу.

Обычно такие люди рассуждают о свободе как о счастье:

«Чтобы быть счастливым, мне нужно всего лишь вот это и это. Или, в крайнем случае, только вот то».

Но почти никто не задумывается всерьёз, почему именно этого у него нет.

Даже если он пытался достичь чего-то, повторяя чужой путь.

Он не понимает, насколько ближе к истине находится сам, чем тот, кто уже обладает всем тем, чего ему будто бы не хватает.

И хвала тому, кто знает цену имеющемуся у него, даже если кому-то кажется, что у него нет ничего.

И хвала тому, кто способен иметь всё, но пользуется только необходимым.

По сути, это сублимации одного и того же состояния, проявляющиеся на разных уровнях.

И только понимание того, что всё существующее является следствием закона всепричинности, даёт твёрдое ощущение уверенности в необходимом и существующем сейчас.

Это всегда выражается полным воплощением того, что уже сотворено тобою, а значит — предназначено для тебя.

Именно то, с чем ты пришёл сюда, раскрывает смысл и уровень твоего существа.

Тем самым это освобождает нравственного человека — то есть индивида, ставшего человеком — от бремени гаданий и бесконечных вопросов.

Отсутствие такого понимания оставляет тебя в положении несвободного субъекта, мечтающего о счастье и постоянно загибающего пальцы.

Такой человек всё время рассуждает о нехватке блага и о нехватке личных качеств, необходимых для достижения состояния человека.

Быть свободным — значит быть, а не казаться.

А быть можно только тогда, когда веришь: всё, что есть у тебя, — это ты сам в этой жизни.

Остальное по необходимости будет появляться и исчезать — всегда в соответствии с тем, что способно лишить тебя возможности быть свободным.

Главное достижение свободы, её квинтэссенция — позволить себе просто жить и не испытывать трудностей из-за нехватки счастья.

Это значит постоянно находиться в ощущении глубины познаваемой истины, которая даётся нам для прозрения лишь затем, чтобы выйти из игры с меньшим числом обвиняемых в собственной неудаче.

Свобода — это чёткое определение сущностью самой себя как состояния здорового ума.

Это состояние, в котором ум пребывает в созданном и зримом покое по отношению к материальным или статусным вещам.

Они, безусловно, могут иметь ценность независимо от контекста.

Но само состояние свободы находится за пределами материального — при полном понимании обратного влияния такой зависимости.

Если говорить кратко, свобода как ощущение себя — это понимание всех процессов, влияющих на твоё ощущение несвободы.

Нравственность здесь является инструментом достижения состояния свободы через принятие истины о невозможности быть полностью свободным.

Поэтому нужно стремиться к максимальной независимости от внешних факторов — если только они не являются ключевыми или судьбоносными.

Так определяется самодостаточность.

Границы личного пространства — это границы творческой территории, увеличенные до максимума как интерес к окружающему миру, но одновременно сходящиеся в точке рефлексии.

Там они обретают чёткие и строгие пределы, не позволяющие внешним факторам мгновенно влиять на сущность того, что находится внутри твоего осознания.

Неспособность поддаться ложным доктринам и есть истина о тебе самом, выраженная в прозрении.

Это и есть самодостаточность.

Следовательно, непонимание таких зависимостей, отклонение от образа Божьего и почитание свободы без нравственности являются признаками безнравственности, а значит — несвободы.

И только нравственность, удерживающая человека на пути понимания, возвращает свободе её истинное значение.

Живя в нравственном осмыслении себя и выражая его в поступках и действиях, начинаешь отдавать себе отчёт в том, чем являешься для другого.

Далёк ты или близок, доверчив или осторожен, любишь или не любишь — всё это постепенно перестаёт иметь прежнее значение.

Значение приобретает только то отражение, посредством которого ты можешь определить себя, наделив этим отражением другого и находясь при этом в любой поведенческой парадигме.

Так, встретив собственный след от собственного присутствия, ты начинаешь понимать секрет нравственного определения пространства.

Поэтому, если вернуться к главному предмету этого текста, то всё же он её хвалил.

Он был с ней достаточно обходителен, чтобы ей стало понятно: его отношение строится не только на том, что несчастный мужчина может получить от женщины.

И он радовался тому, чего достигал, каждый раз получая отказ на своё добродушие.

Радовался, пусть даже через ужаснейший дискомфорт, тому, что может постичь нечто большее, забыв о гордости и плюнув на собственное эго.

«Она невинна. Так ли это?» — думал он.

Она несчастна, потому что ищет снисхождения к себе через жалость.

Этот недуг распространился вместе с новым ветром свободы. Он очень явно и повсеместно проявляется у нового поколения, выдумывающего себе одиночество.

У кого-то это происходит на безопасном уровне, а у кого-то превращается в манипулятивную стратегию поведения.

Что снова характеризует субъекта.

И, быть может, сам он ещё не до конца оправился после собственного выздоровления от этого недуга.

Теперь он боялся обидеть её или неправильно истолковать её несчастье, её стремление казаться жалкой.

Но всё же не хотел подыгрывать этой слабости.

Он пытался помочь, но не жалел её.

Старался вместе с ней понять, почему она открывает ему то, чего сама пока не понимает.

Он спускался вслед за ней туда, где она показывала себя ничтожной — молекулой, которую забыли спросить, кто она такая.

Но при этом она прекрасно осознавала, ради чего терпит собственную уязвлённость в эту минуту, — ради чего не сидит за рулём любимого и дорогого ей автомобиля.

Теперь, лишившись страха и покрова безобидности, она говорила красноречивыми эпитетами, сгущающими краски презрения к тому месту, из которого черпала ресурс свободы для своего искусственного одиночества.

Быть независимой — лишь в значении направления движения собственного автомобиля.

Лишиться этого — значит лишиться кажущейся личности.

Она жила под покровом искусственного самоопределения, подобно старому художнику, который не мыслит себя вне созданного им предмета.

Так же и она не могла представить себя без работы, из которой создавала свои вещи и через которую видела мир, пусть даже преимущественно по вечерам.

Он понимал: быть ничтожной для неё означало быть настоящей.

Это была не игра.

Не желание поделиться слабостью и не попытка сыграть в слабую — точнее, в жалкую.

Если говорить ещё точнее, это была пока лишь субъективная деструктурирующая основа её бытия, связанная с материальной, а значит искусственной основой самоидентификации.

Одна из характеристик явления себя как «субъекта искусства».

Вечный страх что-то потерять или чего-то не успеть обрести.

Стремление удержать, присвоить, даже украсть, а затем представить украденное как своё.

И это он видел.

В этом и заключалось отличие.

Отличие в их одиночестве и в причинах, которые к нему привели.

Жить человеком — значит, пока хватает сил, существовать не ради себя и даже не ради неё, а ради блага — нравственного блага — тех, кого он сам считал настоящими мужчинами и женщинами.

А значит, ради тех, кто однажды сможет подготовить прекрасный мир, в котором ей, ему и всем будет комфортно и спокойно.

И вот в такую минуту он больше всего на свете хотел быть человеком.

Жить, стараясь брать только у тех и только в том смысле достижения блага, кого он сам считал творцами, — лишь для того, чтобы создавать по-настоящему прекрасное.

Всё прекрасное на этой земле, если оно действительно прекрасно, должно быть проявлено и создано в сотворческом союзе.

А значит — с любовью.

Есть момент истины.

Видимо, и он переступил тот порог привлекательности, за которым всё начинает складываться в целое.

Его характер, склонности, умение поддержать или развить тему, вести беседу и ничего не скрывать — всё это, как и его участие в её судьбе и желание быть ближе, стало помогать уже ему самому.

Теперь всё исходило не оттуда, откуда раньше, — не из прежнего желания.

Желание осталось, но трансформировалось.

Стало яснее, понятнее и определённее, потому что в нём появились последствия и ответственность перед тем, кого или что, выраженное в предмете действия, ты ставишь во главу собственного желания.

Ты выбираешь непосредственную цель, вступая в конкретные отношения, пусть даже для реализации только своих желаний.

Искренность и открытость, подобно доброжелательности и вежливости, когда-то делали его уязвимым перед выбором.

Те, с кем он теперь общался, могли принять его уважение за слабость.

Но теперь глаза открылись даже у тех, кто потешался над ним в годы юности.

Они с ужасом посмотрели на ту халатность, безалаберность, брезгливость и жестокость, с которыми люди, находящиеся в неведении, идут к своим целям, надеясь однажды вызвать доброту к себе и используя любые принципы открытости, лишь бы заслужить уважение.

Но сам он уже оставил в прошлом всё вышеперечисленное.

Правда, не рядом с той, с кем они выбрали быть.

Об этом важном критерии определения цели мы ещё поговорим дальше.

Все маски как предлог к участию — даже если речь идёт о достижении удовольствия — теперь стали не нужны.

Потому что, как я уже сказал где-то выше и ещё не раз скажу:

«Смысл приоритета нахождения рядом с той, кого он выбрал бы спутницей жизни, существует только в точке прохождения жизненного пути, описанной перед твоими глазами, дорогой читатель».

Хотя нет.

Не так.

И не так.

Всё проще.

Это существует только в его голове.

Она существует в его голове и пока никогда не существовала в реальности.

Она существует лишь как обещание, данное им самому себе перед её красотой: если он встретит её, то не притронется к ней — ни в мысли, ни в жизни.

Теперь, находясь в новом понимании смысла жизни по отношению к реальной женщине, стоящей перед ним, он уже не мог использовать её как повод для достижения и думать о ней как о цели в извращённом для себя смысле.

Это стало совершенно неприемлемо.

Так значение наслаждения переходило в прежде неведомую плоскость.

Наслаждение становилось не обладанием, а сосуществованием рядом со своим произведением — или с произведением себя.

Он отождествлял её как часть себя и одновременно становился её произведением.

Этот нюанс риторики, только что обозначенный, нам ещё предстоит обнаружить не раз.

Но не сейчас.

Сейчас наступало время созревания творца, застигнутого в попытке начать творение пространства собственным зеркалом — своей открытостью к тем свойствам, которые искажали его отражение.

В юности любой искренний и доверчивый характер, как у него, пугал и отвращал девушек, превращая его в посмешище.

Ведь все знают, что молодые девушки любят хулиганов.

— Отчаянных парней?

— Нет. Именно хулиганов.

Тех, в чьей сущности живёт один только шум, а потом, замыкаясь вместе с ними, разлагаясь рядом с ними, этот шум превращается в тишину настоящей жизни.

Как выяснилось позднее, в таких людях почти никогда не бывает смелости принять себя слабыми — но настоящими.

Нет в них ни смелости, ни гордости.

Их напор и наглость, развязность и самоуверенность привлекают, пленяют и заставляют покоряться им, как идолу первой звезды, попавшей под влияние очарования.

В отчаянном желании иметь нечто большее девушка воспринимает такого человека как элемент, с помощью которого можно что-то доказать собственному эго.

Эго отправляет её принести первую жертву ещё бездарному существу.

Оно требует отдать самое ценное, что есть у девушки.

Так покоряется молодая, неопытная, не распознавшая ложного блеска.

Сегодня же его открытость заставляет задумываться каждую женщину, с которой он общается.

Она увлекается надеждой — избитой и истерзанной хулиганами, — что перед ней наконец-то тот самый добрый человек.

Тот, кто способен дать ей то, о чём она теперь мечтает.

Но он не добрый человек.

Он тот, кто впервые смотрит на неё так, как смотрит исследователь, с пристрастием изучающий её в уме и впитывающий всё, что она производит: каждый жест, каждое слово, каждый взгляд.

В своей естественности он представляется человеком, которому от неё давно ничего не нужно.

Так он фокусирует её внимание на том, что производит сам, и привлекает её взгляд к себе.

Другие, находящиеся вне контекста моего желания, сочтут такое поведение флиртом или примут его за игривую предрасположенность, связанную с настроением.

Это особенно ненавистно тем, кого происходящее между двумя людьми вообще не касается.

Ну и чёрт с ними.

О них я говорить не буду.

Я буду говорить о том среднем, что находится между двумя крайностями: между полным отрицанием такого существа и полным погружением в него.

— А существует ли это среднее? Дано ли оно нам? Можно ли одновременно наслаждаться порывом и полным отсутствием интереса к объекту?

— Я думаю, что это и есть удовлетворение, возникающее в пульсации симпатии к несовершенному, но расположенному к общению предмету.

Правда, есть одно «но».

Всё это сделано и инициировано мной для той, в ком я встречаю неподдельный интерес к происходящему.

Не к ней самой.

Но и это неважно.

Неважно, на чьей стороне находится интерес и какова его форма.

Важно лишь одно: научиться понимать смысл, который сам предмет отождествляет с собой.

Научиться отождествлять её с собой через предмет женщины — так, чтобы не причинить ей зла.

Именно это в данном случае можно принять за доброту.

По её реакции ты быстро поймёшь своё отождествлённое качество — то, с которым волен или не волен соглашаться.

Хотя невозможно не согласиться с тем, в чьём присутствии ты находишься, если уже принял сам факт своего присутствия, сидя перед зеркалом.

— Страшно разочаровываться?

— Не переживай. Сиди смирно.

Теперь ты пожинаешь отвращение и страх, умиление собой за решимость, боль от несовершенства достигнутого.

Тебя увлекает сила чувств, удерживаемых на том уровне осознания, которому соответствует развитие твоих творческих способностей.

Особенно если речь идёт об одушевлённых объектах — о существах, которые становятся образом проникновения в глубины истины собственного существования.

Удивляйся переменчивости ощущений, которые попеременно настигают тебя то отсутствием красоты, то присутствием в ней чего-то особенного.

Оно скрыто в деталях и мелочах, начинающих пронизывать тебя, словно ретивого художника, которого критика его собственного произведения наносит глубокие раны.

Так ты проникаешь критикой собственного существа в него же — как в самое честное и неотвратимое чтиво.

И теперь приглашаешь за собой на парад правды всех, кто читает этот текст вместе с тобой, — каждого в его собственный мир.

Украдкой замирая, ты останавливаешься на строке, перечитываешь её, впиваясь взглядом в любые приятные детали и мелочи лица напротив.

Изучаешь движение рук и тела, сложенных почти совершенно.

Следишь за течением слов и, лихорадочно почти потея, выискиваешь то, с чем мог бы с гордостью сочетать себя.

Но находишь всё меньше соответствий — по мнению собственного эго.

Так ты остаёшься на границе откровенных признаний, у самой черты того, что не вписывается в твоё представление о себе как о прекрасном.

В представление об образе той красавицы, с которой ты мечтаешь быть или мечтал бы быть.

Но вот реальность:

ты и она теперь существуете по-настоящему — в том облике, в котором она вовлечена в живую, откровенную и по-дружески манерную беседу.

Снаружи эта беседа не выдаёт между вами ничего особенного.

Именно здесь может содержаться самое страшное лицемерие, самая страшная ложь:

идти до конца, не замечая изъянов той, которая уже отвергнута, чтобы потом — не сейчас, а позже — получить дозу проникновения в чужое.

Заставить её поверить в искренность.

— Поверить?

— Вот именно. Женщина не будет открыта, если не поверит.

— А заставить поверить — значит красиво соврать? Не так ли?

— Совсем не так.

Дело в том, какое место ты отведёшь этой женщине в иерархии тех, кто тешит твоё самолюбие тем, что ты обнаружил в них нечто красивое и объявил это красивое принадлежащим себе.

Не нужно лгать ей.

Всё равно ты солжёшь только себе.