Примирение с женщиной

— К какому большему?

— В данном случае открытость и симпатию такие люди понимают как намерение сблизиться ради одной-единственной вещи. Поэтому сама открытость рядом с подобными субъектами быстро загоняет тебя в неловкий тупик.

Чистую, открытую симпатию к миру они принимают за нахальный флирт.

В таком случае остаётся только одно: вернуться в такое состояние, в котором можно находиться рядом с женщинами, сохраняя внутреннюю дистанцию.

Быть другом — значит уметь быть рядом, всегда оставаясь на том уровне, где не допускается непозволительная искренность и псевдооткрытость, возникающая из чрезмерной расслабленности и граничащая с невоспитанностью.

Быть другом — значит быть начеку относительно собственных мыслей и не допускать смены правил в той игре, которую ведёшь сам, не подстраиваться под чужие правила и не играть, руководствуясь предвзятостью.

Быть другом — значит сохранять состояние, в котором женщина дорога тебе прежде всего как истинный символ личной творческой компетенции, позволяя себе при этом оставаться во власти красоты и гармонии.

Разумеется, на том уровне, на котором ты сам находишься, воспринимая её красоту.

Эта игра называется восхождением мужчины в лоно творчества создателя нравственного мира.

Но вот одна женщина, а вот другая — словно играет в долгую, отдаляя момент близости, удручённая лишь опытом с предшественником. Она считает, что поспешное сближение с плотью отвращает к ней симпатию.

Она уже знает это — но лишь до очевидных пределов.

Если она знает о симпатии, то очевидно: я ей симпатичен. И столь же очевидно другое: я сам этого захотел.

— Зайти на сайт знакомств?

— Да нет же. Хотя и это тоже. Обо всём этом позже. Сейчас я говорю о другом — о том, как быть симпатичным.

Включилось какое-то озорство, баловство. Видимо, предвкушая нечто совершенно новое, сознание радовалось этому предвкушению.

Но момент близости отдалялся.

Игра стала очевидной, когда страждущего подпустили, словно нехотя, всего один раз отведать то, чего ему хотелось. Предложение было сделано как бы без души.

Всё происходило вопреки, между делом, без акцента на чём-либо. Не было ни начала, ни конца там, где могло бы возникнуть то, что называют прелюдией к главному.

Странные реакции оппонентки вызывали неподдельное любопытство. Её прохладность обездвиживала, а иногда даже бесила.

Она обессиливала.

Сводила с ума молчанием, свойственным лишь нарочитому торможению желания.

Позже она объясняла, что не хотела бросать свои драгоценности в пропасть тому, кто уже в начале первой встречи практически открыто сформулировал задачи, поставленные перед собой по отношению к ней.

Всё происходящее — и он сам — оказалось, вероятно, той пропастью, о которой она говорила и о которой он сам предупреждал её в своём первом обращении.

— Но позволь. О каких драгоценностях мы говорим, если самое драгоценное так бесцельно отдаётся и так бездарно растрачивается в этой уже начинающей опостылевать форме поведения, навеянной ей тобою?

— Она вела себя так, как советовали авторы книг, которые она читала. Там ей говорили: «Он всего лишь странный остаток твоего желания. Делай, живи, радуйся, рассчитывая только на то, что он поймёт: совершил непоправимое».

Так она и явилась — той, что когда-то стала началом нынешней себя передо мной.

А он, как и я, — если я буду говорить от его лица — сам создал её такой. Не ради себя и не ради потворства собственным желаниям.

Он получил не меньшее напряжение от глубины сдерживаемых чувств, которое позже обернулось для него своего рода показной поркой самого себя.

Сделано это было ради того, чтобы закрепить смысл общения в заранее определённых рамках.

— И что же он сделал? О чём ты говоришь?

— Я всё открою по ходу нашей беседы.

И только теперь, заперев себя и открыв всё сразу, он начинает видеть происходящее целиком.

Каким бы вкусным ни было то, что теперь никогда тебе не достанется, ты понимаешь главное: всё, что видишь, тебе не принадлежит — даже на короткое время.

И более того — оно тебе не нужно.

Ты всего лишь тот, кто намеренно не позволяет разыграться собственному аппетиту.

«Задача по исключению и исправлению её прошлых ошибок в рамках общей идеи несостоявшегося чуда долгосрочных отношений теперь была мной снята сразу — перед той, которая, по её же мнению, могла снова ошибиться».

Именно от этого он и предостерегал её, открывая свои намерения.

Так он замораживал ту, к которой не тяготел с бездумной силой.

От этого он всегда страдал в отношениях с женщинами, считая особым смыслом наблюдать, как нечто, начавшее распускаться и в нём самом под утренними лучами солнца, теперь, как и прежде, снова укрывается в бутон с заходом солнца.

А иногда оно даже мгновенно умирало, прихлопнутое гордостью человека, знающего себе цену, но нерешительного до безумия, ещё очень юного в своём взгляде на неё.

Время шло, и то, что происходило с ним теперь, он делал намеренно. Он не позволял этому чувству распускаться, делая самого себя беззащитным перед реакцией, а ей позволяя лишь почувствовать уважение и трепет истинного восторга, возникшего в первые дни их общения.

Как подбитые птицы, они встречались ему.

Достаточно живые, чтобы окончательно свернуть им шею, умертвив последнее движение.

И недостаточно живые, чтобы лететь, унести его с собой в небо.

Желаемое погружение в страстные объятия с вечным снова откладывалось на неопределённый срок.

Точнее, теперь такие мысли становились невозможными.

И именно это требовалось: дружба — та, которую способен дать не каждый, переломив в себе привычный нарратив стремления к обыденной цели.

Такое больше не обсуждалось.

И даже не ради чего-то — не ради благодеяния, не ради сострадания или жалости.

Нет. Об этом не могло быть и речи.

Такие вещи проявляют правду.

Если рассмотреть сегодняшнее отношение мужчины к женщине как условную схему, то его можно определить как проекцию истины, содержащуюся в ощущении к партнёру сразу после завершения полового акта.

То, что ты действительно чувствуешь к партнёру, обнаруживается именно там.

— Как тебе эта правда?

— Если описать красками мысли, которые приходят в голову в этот момент, получится жестокое оскорбление.

— Поэтому?

— Поэтому без тотального, всепроникающего уважения, отождествляющегося с проникновением в самую суть другого, любое сближение с женщиной становится всего лишь варварским поступком — независимо от того, к чему именно оно относится.

И красота здесь лишь ещё более страшный предлог.

Теперь ему приходилось усмирять чадящее желание и уязвлённое мужское самолюбие, агрессивно атакующее изнутри.

Оно пыталось разжечь в нём ненависть к ней, к тому, кто когда-то поступил с ней подобным образом, и к тому обстоятельству, что именно он теперь обременён не наслаждением полёта — пусть короткого, но всё же полёта на крыльях лжи, — а обязанностью поднимать с земли подбитое нерадивым охотником существо.

Охотником, сбивающим столько птиц, что о самой птице уже забывают, оставляя её барахтаться в траве с одним крылом.

— Понимает ли она, что произошло? Что происходит теперь?

— А понимаешь ли ты сам, что происходит в такие моменты?

Мало охотника?

Тогда как тебе такое: создание, обожжённое и опалённое лесным пожаром. Просто тельце в кучке пепла.

Конечно, весь пафос сказанного выше заключается только в одном — в нравственном недопущении такой игры с ней.

Он сам обозначил и всегда старался обозначать нравственный подтекст своего нахождения рядом с кем-либо.

Он редко намекал на большее, чем существовало в данный момент, и открыто заявлял обо всём, чем мог делиться в тех или иных обстоятельствах, даже если речь шла о плотском.

При этом он старался избегать наивных разговоров, заранее определяющих намерения.

И всё же это открывало некоторую пропасть — возможно, ту самую, в которую она теперь не хотела бросать свои драгоценности.

Он был для неё пропастью.

Но на самом деле являлся плоскостью твёрдой поверхности — вторым опытом после того, как в первом встреченном в чате человеке она увидела единственного и долгожданного.

До той поры, пока указатель строгой феи, отвечающей за девичье счастье, не ткнул её в его постель — в цвет волос, оставленный не ею.

Длинная рыжая нить, оторванная от той, что пишет теперь, — взятая там же, где некогда взял её он.

И вот она, уже не нужная ему и не нужная самой себе, сидит передо мной — реальная, смотрящая на того, на которого уже не хватает ни страсти, ни желания, ни сил.

Она больше не может летать, хотя именно он подобрал её, как подбитую птицу.

Так происходит со всеми. Хорошо — со многими.

Отчаяние рождает злость, неуверенность и тревогу.

Желание всё наверстать или отомстить, сделать что-то, чтобы понравиться самому себе, услышать в собственном отражении подтверждение того, что ты чего-то стоишь.

Он знал и то, о чём она сообщала ему всем своим видом.

В чтении подобных книг он был искушён. В своих скитаниях прочёл их достаточно — и женщины здесь вовсе ни при чём.

Если бы он не вставал и не пытался снова взмахнуть крыльями, оторвавшись от земли, если бы после каждого взлёта не возвращался туда, откуда снова пытался подняться, — он никогда не смог бы принять всерьёз то, о чём сейчас рассказывал.

Он снова и снова взлетал и рушился, полный немощи от жалости к себе.

Раньше он страдал, не понимая, откуда всё это приходит.

Не знаю, говорил ли он сам, но я скажу.

Он не был по-настоящему счастлив с женщиной — до тех пор, пока, как ему теперь казалось, вопреки всему, на века или всего лишь один раз, не узнал с ней счастья.

Потому что знал о ней самой — о женщине — нечто большее.

Возможно, эту часть своей загадки он и решился сейчас разгадать, попытавшись побыть счастливым с той, которая могла хотя бы на миг сделать его таковым, не задавая лишних вопросов, не откладывая и не перенося встречу.

Но с ней это было невозможно — ни теперь, ни потом.

Он уже понимал это и принимал всё необходимое для завершения очередного неудачного, с одной стороны, но, возможно, не такого уж ненужного — с другой, опыта.

Потому что с её стороны это был обычный эскейпинг.

Бегство.

Прятание головы в песок.

Без попытки понять, что влияет на такое желание.

Всё это было попыткой завладеть тем, что, если говорить о личности и её самоопределении, вероятнее всего, с самого начала тебе не принадлежало.

Оно лишь касалось тебя — как свойство интереса, определённого и ограниченного отдельным аспектом.

Да и он находился здесь лишь ради того, чтобы отвлечь её от жестокости последнего провала и дать ей возможность развлечься.

Что же касается её, то он, конечно, уже многое знал заранее.

Собственно, ещё до знакомства — с того момента, когда только задумал открыть приложение.

Теперь он просто давал ей пространство чудить так, как она хочет.

Пусть отдохнёт.

Пусть наполнится.

Пусть обретёт уверенность в том, что она настоящая, что она существует.

Так он думал.

Какой бы она ни была, если всё это происходит перед ним, значит, в этом есть хотя бы возможность чего-то хорошего.

Если можно так выразиться.

Значит, он ей нужен.

Значит, её зеркало сработало так, как пространство могло бы наградить и его, позволив ей наслаждаться мыслью о нём — мыслью, находящейся в своей простоте.

Просто зная, что он не принуждает её быть рядом, но понимая, что она всё равно будет разочаровываться в невозможности обладать им.

Она воспользуется всеми благами безнравственной связи, оторвётся от земли только для того, чтобы чуть позже снова с размаху удариться о неё.

И этого он не мог избежать за неё.

Он знал: она всё равно упадёт.

Хотя он подготовил всё необходимое.

Он не собирался хлопать дверью, прощаться навсегда или в ужасе убегать от открывшегося срама собственного невежества.

Ему было интереснее постепенно растворить её интерес к себе — как к чему-то новому, но уже уходящему в прошлое, — по мере того как она восполнит свои силы.

Он с самого начала знал, что не останется с ней надолго.

А теперь знал это уже точно.

Потому что симпатия, которую она могла укрепить в нём, сохранив интерес к самому наслаждению этой симпатией, была развеяна.

Она заставила его почувствовать себя тем далёким юношей, который неприятно возвращался в сознании образом боли, испытанной им уже не раз и которую он хотел забыть.

Он намеренно отдалялся, словно игнорируя её через силу.

Показывал и проявлял хладнокровие.

Слушал незыблемый голос собственного «я», зачитывавший очередной параграф из книги поведенческого опыта некой «вольной от независимости куртизанки», которая успела испытать на себе достаточно мужского внимания в поисках своего человека.

Она шла путём, сегодня уже не кажущимся странным, но слишком откровенным для понимания того, что сама ещё не до конца осознала, кем стала.

По её словам, она встретила того, с кем пока осталась, пользуясь всё тем же ресурсом для знакомств.

Теперь в нём страшно и больно поднялось всё то, что он долго запечатывал.

Находясь в стороне от женского общества и зная предполагаемый исход, он смотрел в пустоту её существа — как в бездну её заблуждения.

Он видел, кто она есть на самом деле.

Видел, чем она может и должна владеть.

И как бы пафосно это ни звучало, он сам был для неё слишком большим подарком.

Чудес не бывает.

Смирением лечится горб.

Суть сказанного заключается в том, чтобы понимать, что принадлежит тебе, а что нет.

Золото этого мира состоит в том, что суматоха, творящаяся вокруг, выстраивает систему, в которой мы можем соприкасаться почти со всем существующим.

Но владеть мы можем только тем, что соответствует нашему значению в мире духовных иерархий, возникающих в области, образованной нашим искусственным миром, который мы называем действительностью.

Поэтому, где бы ты ни находился и на каком бы уровне ни пребывал, всегда существует основа твоего истинного уровня.

Уровень — важный нюанс выражения красоты человеческого образа.

Зримый и чувственный образ складывается из действий, поступков и движений, которые происходят как бы на фоне всего остального и кажутся совершающимися сами собой.

Но за ними стоит духовная образованность.

Именно она определяет, каким становится человек в глазах другого — и каким отражением он оказывается для самого себя.

Поэтому красотой невозможно владеть без соответствия ей. Её можно лишь удерживать силой.

Существует искусственная красота. Её покупают. Но если принять купленное за истину и сделать этот образ частью собственного отражения, то, скорее всего, ты ушёл назад, а не продвинулся вперёд.

Если же тебе повезёт принять себя как истину — в том, что ты есть, — возможно, рядом окажется девушка или женщина, которая однажды обратится к тебе со словами:

«Я люблю тебя».

Отвергая с отвращением прелестное создание, недостаточно хорошенькое для тебя, ты отвергаешь истину того, кто ты есть.

Поэтому, приближаясь к предмету или приближая его к себе, удаляя или удаляясь от него, всегда знай: всё, с чем ты имеешь дело и в чём находишь отклик, соответствует твоему уровню.

Чтобы перейти на следующий уровень, нужно сделать так, чтобы откликнулось то, что раньше тебя не замечало.

А это значит — правильно понимать значение эмпатии, воспринимать поведение другого и быть максимально безопасным в отношении собственных помыслов к окружающим, особенно к тем людям, которые мягко реагируют на тебя и положительно к тебе обращаются.

Нужно перестать путать с наивностью то, что наивностью не является.

Это не доброта в привычном смысле, а работа по полному растворению брезгливости и страха перед другим субъектом в самом себе.

Любой встреченный тобой человек — субъект, индивид или личность — может стать источником радости, если ты сам полностью защищён от самодурства и от распространённого эгоистического, слабо контролируемого поведения, основанного на предрассудках, стереотипах и инстинктах.

И только значение личности в нравственном аспекте способно привлечь по-настоящему впечатляющую красоту, поскольку именно это и есть создание, воплощённое тобою в жизнь как творцом.

Дети — семья.

Жена — работа.

Окружение — коллектив.

Увлечения — желания.

Страсть — похоть.

Любовь — ненависть.

Стремление — уверенность.

Правда или ложь.

Истина или вымысел.

Всё это — части среды, в которой посредством общедоступного инструмента, заключённого в самой личности, — эмпатии — можно создавать очень красивые вещи.

И она была красива.

По-своему.

Он нашёл в ней что-то интересное, беззащитное, честное, наивное и вместе с тем даже глупое. Иногда это его раздражало: особенно её напускное желание быть везде и сразу.

Она заняла нишу городской бродяги, которая вечерами раскатывает на автомобиле по Москве в поисках интересных заведений или каких-то событий, относящихся скорее к хипстерско-либеральной системе ценностей.

Её сумбурность и непредсказуемость, особенно в отношении договорённостей, существовали словно нарратив нового поколения женщин — женщин, совершенно оторвавшихся от понимания того, чем они занимаются и как поступают сами, но при этом называющих себя взрослыми.

Сегодня он пренебрегал той манерой, которая обычно его страховала: привычкой быстро уходить и закрывать двери.

А если закрыть их самому не получалось, он вызывал ветер, который вырывал мешающее препятствие надежды и захлопывал дверь за него.

Этим ветром был импульс.

Импульс гордого человека.

Правда, иногда он слишком часто использовал гордыню, чтобы за ней не пришлось видеть ничего, кроме необходимости поступить именно так: то, что возникло перед ним, ему совершенно перестало нравиться.

А чтобы прекратить то, что ему претит и противоречит его самоощущению — смелому, уверенно понимающему происходящее, — требовался импульс.

Тот самый порыв, который он мог вызвать в себе, принимая решения, не имеющие обратного хода.

Такой момент наступал примерно тогда, когда его начинали принимать за кролика, способного ублажать, не требуя ответных чувств.

И нужно сказать, он умел шокировать.

Он умел сделать так, чтобы его помнили долго.

Очень долго.

Так, чтобы после сокрушительного щелчка двери перед носом дразнившего его самолюбие субъекта больше не оставалось вопросов о том, стоит ли снова пытаться открывать эту дверь с другой стороны.

Но сегодня он сам был для себя препятствием.

Потому что сам обозначил для неё границы понимания причин своего общения с ней.

Он несколько раз объяснял смыслы, которыми пытался вызвать в ней всего лишь конструктивный взгляд на то, что с самого начала происходило между ними, и заранее рассказывал, чем всё закончится.

Так он устранял ненужные толки и мысли о том, во что сам не верил: о возможности выбирать себе спутницу виртуально, словно по каталогу.

Импульс здесь был не нужен.

Он чувствовал, что контролирует ситуацию.

Даже если кому-то казалось, будто он поддался этой игре, это было лишь иллюзией. С самого начала он пытался разделить ответственность за происходящее с ней.

Ветер перемен, уже свистевший в ушах, то ускорялся, то исчезал.

А он, герой нашего рассуждения, больше не хотел никого наказывать за собственные ошибки.

Не только ради собственного утешения и не только для того, чтобы не причинить кому-либо боль, но и потому, что понимал величие такого фальшивого сострадания.

Он хотел побыть.

Уже даже не для себя.

Он хотел побыть для неё — не особо красивой, не особо привлекательной, не особо умной.

Просто потому, что ясно осознавал: перед ним всё-таки не пустое место и не случайная особа.

Этот человек чем-то понравился ему в самом начале.

Пусть даже это произошло на основе созданной им самим иллюзорности собственных устремлений — как свойства удерживать внимание на вещах, которые в глубине относились к низкому определению цели, но были обставлены громким словом «ответственность», а значит — и словом «нравственность».

— Ты меня прости, но всё же, как это возможно? Ты говоришь о нравственности и одновременно говоришь о низком. Как это может укладываться в одно?

— Дело в том, что сегодняшнее, так называемое, настоящее бытие проявляется в характере протеста против всего и вся. Этот протест одновременно надеется на снисхождение и радикально настроен по отношению к любой благодетельной силе.

Это и есть, если позволишь так сказать, концепция свободы против Бога — фактически идея существования самого субъекта.

Субъект страдает от того, что остаётся за пределами его способности знать и видеть действительные причины происходящего, но при этом примеряет на себя всё подряд, находясь вне собственной личности и являясь в повседневности тем, кто опровергает всё существующее, включая мораль.

Сегодняшний субъект, считающий себя властителем квазимира, не способен удерживать то, что рождается и обнаруживается человеком наедине с собой.

Оно возникает внутри, остаётся там как абсурд личного существа и только затем начинает обретать форму собственной морали.

Мораль удерживает это в виде стыда — страха оказаться разоблачённым собственной глупостью и недалёкостью.

Такое содержание остаётся в глубинах ума и сознания, словно в пределах квартир, кабинетов или общественных туалетов, надёжно укрытое стенами черепной коробки от чужих взглядов и мыслей.

Но всё, что способно рассказать о человеке больше, чем остальное, должно оставаться там, где впервые проявилось или возникло.

Даже если оно начинает выходить наружу.

Современный субъект, напротив, открыто декламирует всё это, бессознательно определяя новый нарратив свободы.

Но это уже не свобода общества, а свобода квазисубъекта.

Так возникло новое общественное существо — сознание субъекта, неудержимое в пределах собственного стыда и искажённое пониманием свободы.

Такое сознание превратило мир в ужасающее зрелище, в публичное разоблачение собственной неокрепшей природы.

И с таким сознанием создаются всё новые создания, переворачивающие всё с ног на голову своей вседозволенностью — неспособностью понять предел свободы, ограниченной собственной нравственностью.

Такие создания используют слабость, немощь и зависимость от жалости к себе как средство манипуляции.

Они апеллируют к благодеяниям созданного для них равенства и к понятию толерантности.

Толерантность позволяет не только демонстрировать внутреннее устройство — точнее, внутреннее неустройство — других, но и вмешиваться в общественное устройство, обвиняя его в недостатке принятия человека таким, каков он есть в своём невежестве относительно морали и нравственности.

Так появляется воплощение самого очевидного и одновременно самого нелепого из того, что мог вылепить противобог из субъекта.

Это своеобразный приквел человека.

Он выворачивает наизнанку всё то, что человек, изначально являющийся субъектом на уровне развивающейся личности, а затем взрослым индивидом, обязан был бы делать иначе.

Ребёнком всегда руководят наивность, нелепость, безрассудство и ощущение безответственности и безнаказанности.

Но взрослый человек в сознательном обществе должен стремиться скрывать то, что принадлежит только ему, — как ценность откровения, с которым придётся работать всю жизнь или, по крайней мере, значительную её часть.

Он должен прорабатывать внутри себя страхи, немощи, обиды, злость и желание восстать.

Он должен уничтожать в глубинах собственного бытия всё извращённое и искажаемое умом противобога.

Он должен как можно меньше выпускать наружу возникающую внутри антиматерию.

Но сегодня это уже не так.

Новое общественное сознание формирует бытие субъекта.

И ни при каких обстоятельствах это состояние, приготовленное в собственном соку толерантности, не является человеком.

Потому что оно несёт в себе идеи разрушения нравственности, выводя безнравственное на уровень всеобщего обсуждения и превращая его в новый смысл существования.

Поэтому субъект — это всегда ещё не человек.

А теперь это ещё и искусственно созданное на основе субъекта существо, созданное противобогом.

Но не человек.

Многие из тех, кто ходит рядом по улице и является объектом, несущим разрушение, считают себя людьми. Но человек в нравственном смысле определяется не самим фактом существования, а соответствием морали, присущей значению человека.

При этом субъект невинен, как дитя.

До тех пор, пока не занял чью-либо сторону.