Примирение с женщиной

А тот, кто способен терпеливо ждать своего счастья, кто способен в любви вырастить дитя, тот умён. А значит, ему не сюда.

И это ответ на вопрос: всем ли суждено создать нечто, похожее на вечное?

Думаю, нет.

Но каждому суждено однажды достичь в другом того, чего он уже достиг в себе.

А подлинная реализация, представленная сегодня знакомствами в сети, часто становится лишь следствием расстройства чувств, разжигаемых ускорением бесплодных желаний и ускользающей веры. Следствием отупения, следования тенденциям, навеянным нарративом пользования всем и вся без ответственности.

И это — один из символов современности.

Значит, всё, в чём ты разочаруешься, — лишь попытки пока ещё глупого, безнравственного и безответственного существа узнать себя поближе в отношениях с наиболее открытым и правдивым зеркалом собственной души.

Увидеть истинное отражение себя и самому стать отражением себя в ней.

Но за каждую попытку ты каждый раз получаешь всё меньше — и вместе с тем встречаешь с всё большим удивлением того, кто даже не посмотрит на тебя.

Ты получаешь уныние как признание того, насколько многое в тебе пока не состоялось, — ровно так же, как прекрасна та, которая могла бы быть рядом, но никогда не будет с тобой.

Именно такое понимание — вопреки грусти, злости, отчаянию и разочарованию — в итоге позволяет относиться к одной-единственной, той, что рядом, так же, как к той, которой нет и не будет, но которая существует в других.

Не боясь разлуки.

Не боясь боли.

Не остерегаясь обмана.

Потому что всё это будет происходить там, где ещё рано свершаться настоящему. А пока остаётся быть открытым и не путать ощущения, уметь отличать страсть от любви и, если страдать, — страдать с благодарностью.

Значит, на своём пути ты уже оказался в том состоянии и сознании, в котором начинается прикосновение к прекрасному.

Это прекрасное и есть женщина — та, что для каждого существует в собственном определении, так же как сама она существует в определении того, для кого становится женщиной.

Каждый видит красоту на уровне собственного развития.

И обращение мужчины к женщине в обществе — такой же маркер развитости общества в самом мужчине.

А значит, это показатель его достоинства и его определения как отца и творца мира.

Если всё, повторю, всё, что он чувствует к ней, не является притворством.

Любая попытка смешать, перемешать, заменить или устранить настоящее отношение мужчины к женщине — там, где они оба перестают понимать собственное значение через определение мужского и женского начал, ещё до начала общения, — приводит к существованию лишь в мечтах, виртуальных поисках и искусственных сценариях общей реальности.

Так возникает среда, бездействующая в творческом осмыслении предназначения обоих.

Это уже не союз.

Люди могут находиться вместе, но оставаться раздельными в своих мнимых началах и выдуманных категориях личной свободы и независимости друг от друга.

Тем самым они порождают собственную безнравственность и отгораживаются ею от возможности сотворческого приобретения — от общего труда каждого над собой.

Здесь важно не перепутать свободу с отказом от ответственности, а независимость — с нежеланием видеть другого человека в его полноте. Любая идеология, сводящая человека к функции, роли или удобному образу, разрушает живое содержание отношений — независимо от того, о мужчине идёт речь или о женщине.

Нельзя принять за чистую и нравственную любовь половое влечение само по себе.

Нельзя принять за любовь и влечение взрослого к ребёнку.

Нельзя принимать за любовь любую связь, в которой один человек используется другим как средство для утоления желания, самоутверждения или бегства от одиночества.

Травма, нанесённая человеку в детстве, может стать искусственно внедрённой системой, которая затем воспроизводится уже им самим. Культура вечного ребёнка, выгодная не человеку, а его слабости, превращает страдание в оправдание и подменяет любовь жалостью к себе — лишь бы ощутить чью-то заботу.

— И откуда берётся эта жалость? Что это вообще такое — жалость к себе?

— Она берётся из лжи.

Из лжи, которой мужчина окутал этот мир.

А первая ложь — ложь перед женщиной.

Потому что в любом случае женщина раскроет всё враньё, с которым мужчина пришёл к ней, пытаясь скрыть своё отношение к миру:

хитрость, обман, притворство, откровенную лень, презрение, высокомерие, скрытое желание мести, открытую или потаённую зависть к счастью других, желание занять чужое место, не совершенствуясь самому, нежелание делиться, нежелание быть самостоятельным, неспособность принять ответственность.

Всё это — содержание неосознанного чувства, выраженного в жалости к себе.

Жалость становится инструментом, превентивным средством ухода от ответственности.

Она делает человека непосредственным потребителем чужих средств — из-за неумения добывать и использовать свои.

Таковы основы сегодняшнего взаимодействия двух жалких начал: с одной стороны — тот, кто вызывает жалость, с другой — тот, кто питается ею под видом участия.

Жалость покрывает жалость.

То, что раньше называлось убожеством, стало нормой откровения.

Но существует и другая правда — естественная в своём проявлении: совместная забота, основанная на доверии друг к другу от начала до конца, без страха остаться без чего-либо взамен.

— А кому интересна личность без красивого тела? Личность мягкого нрава, острого ума, огромной души? Кому интересна душа без проникновения в красивое тело?

Цель одна, и она примитивна.

Она есть основа завязки лжи.

Цель — получить.

Но уже не кусочек пазла для сотворения собственной души и души партнёра, находящихся в отношениях чистого уважения, а просто кусок плоти, плотское самоудовлетворение, ещё одну отметку, новые рога оленя, новую шкурку.

Причём неважно, кто охотник.

Важен только исчезнувший олень.

Всего лишь расходный материал для развлечения.

Не более.

На этот потребительский лейтмотив и купили мужчину с женщиной, назвав его свободой и представив как «любовь», которую сегодня раздают всем в качестве руководства к жизни.

И теперь это уже не только она.

Это он и она, захваченные агонией безответственного счастья быть свободными от власти истины, — оба стали слугами нового хозяина.

И совершенно неважно, мужчина это или женщина.

Вот в чём они действительно сравнялись: теперь они выбирают себе роль не по половому признаку, а по степени готовности пользоваться другим человеком и жалеть себя.

Вечно взывая к собственной жалости и требуя прав, они постепенно теряют признаки собственного лица.

Получают всё — в обмен на запрет видеть Творца.

— Кто же она теперь? Наконец сравнявшись с таким мужчиной по характеристикам своего самоопределения в ложной свободе, кем она должна быть?

— Такое равенство — не последний ли это рубеж свободы и независимости? Тот, при котором она уже не может быть осуждена сильнее, чем небрежное укрытие от стремительно бьющего в лицо сырого и холодного ветра?

Она хочет спрятаться на время бури, обогреться и пойти дальше.

Убежище и ветер.

Кем она хочет быть и для кого?

Для кого она хочет быть попутным ветром, а для кого — укрытием?

— Ответ прост: сегодня она, как и он, живёт только для себя.

Это словно этап нового раскрепощения, одурманивающего собственной пустотой, — попытка ухватиться за что-то после того, как сброшены оковы правил, но ещё нет самодостаточности и некуда идти, не к кому обратиться.

Так становятся ветром, неспособным наполнить чьи-то паруса.

Ещё не родившись, они перестают существовать.

И навсегда исчезает то, что делается ради неё.

Как и она сама, уже исчезнувшая первой.

Так и он исчезает последним.

Это и есть главное для меня сегодня.

Вопросы, похожие на поэтические откровения, привели меня к тебе, а теперь позволили найти ответы.

То, чего ты хотела, ты получила в полной мере. Именно получила — как тот, кто настойчив в своём желании.

А значит, имеешь полное право говорить о собственном счастье, побывав наедине со своим первым страхом — страхом одиночества — и преодолев его.

Целью этой победы для тебя, как когда-то для меня, стало испытание нравственных и моральных запретов.

Но всегда остаётся это «но».

На него отвечают индивидуальность и личная история, с которыми связаны счастье и несчастье.

И теперь это снова мужчина и снова женщина.

Но уже другие.

Они оба познали мир.

Они оба одиноки.

Осталось последнее: готова ли ты теперь увидеть творческий процесс личности, оставшись одна?

Потому что путь мужчины, которым ты вздумала пойти и на который претендуешь в своём стремлении постичь его, — это путь одиночества и странствия, а значи

Такая игра — разве она может быть всегда приятной? Даже если правила в ней ясны хотя бы для тех, кто в неё играет?

Играть становится неприятно, когда возникает рассинхронность и один из участников начинает уклоняться от общих правил, словно без предупреждения переходя к собственной игре. В то время как условия самой игры не предполагают такого развития событий, другой участник начинает подводить его к обстоятельствам, вызванным собственными действиями.

Происходит это тогда, когда внешние усилия, создаваемые одним человеком для проекции себя в другого, не находят отклика в этом другом.

Так игра переходит в фарс, а затем — в своеобразную манипуляцию со стороны того, кто пытался воспитывать или, точнее, подстраивать другого под себя, превратив его тем самым в уклониста.

Хотя изначально в такой игре никто никому ничего не должен, кроме самого себя, теперь наблюдателю становится ясно: играть, полагаясь лишь на хитрость, бесполезно.

Поскольку в мироздании уже существует просчитанный результат, которым необходимо завершить игру, нужно идти к результату, а не воспринимать это движение как путь по головам к собственной цели.

— К какой цели?

Если любая цель становится промежуточной и временной, если она всего лишь прихоть, желание что-то или кого-то получить, доказать собственным существом факт своего существования как личного достижения, то чувства и искренность превращаются лишь в средство, с помощью которого один заманивает другого в лапы промежуточного, но в данном случае уже конечного результата.

То есть в игре с женщиной, которую называют дружбой, нельзя заранее назначать никакого результата. Иначе неизбежно возникает чувство опустошённости.

Дружба с женщиной не наполняет так, как дружба мужчины с мужчиной, поскольку в ней всегда присутствует предпосылка, остающаяся своеобразным атрибутом самого происхождения этой дружбы.

Это касается самоцели, ради которой такая дружба возникает, и относится прежде всего к свободным людям.

Но и свобода, необходимая для дружбы с женщиной, не способна превратить её в полноценный механизм восполнения сил, если только это не пережитый опыт двух людей, знающих друг о друге достаточно и видевших друг друга с разных сторон.

Это уже отношения с иной риторикой — отношения, в которых дружба становится предлогом не терять друг друга. Люди доходят до уровня отношений брата и сестры и уходят от того, к чему им теперь уже нет смысла возвращаться, поскольку то, что они чувствуют сейчас, гораздо выше того, чего можно было бы добиться с кем-то другим, пусть даже и кратковременно, на уровне завоевания доверия.

Иначе это означало бы снова исследовать один и тот же элемент, уже точно зная его устройство, как свои пять пальцев.

А без всестороннего исследования дружить с женщиной не так уж заманчиво. Да и смысла в этом нет, если невозможно дружить с ней на том расстоянии, которое ты сам определил для неё или которое определила она.

Если же такой этап не был пройден обоими или в принципе невозможен для двоих, если нет равного понимания происходящего, то из такой дружбы можно вычёркивать самые интересные пункты:

взаимное дружеское ухаживание;

безобидный флирт как игру;

прикосновения;

улыбки;

краски смущения от приятного, похожие на весенний свет в саду, пробивающийся через крону цветущей яблони и мерцанием ложащийся на ланиты.

Причём последнее из оставшегося уже становится завершённым действием — пусть даже оно происходит за пределами прямого отторжения той, кого ты выбрал.

Именно это действие разрушает грань, после которой в человеке начинается внутреннее требование чего-то большего. А неисполнение такого требования другим обычно приводит к опустошению и желанию прекратить истязание — иногда первым.

Поэтому совершенно естественно для обоих: без прохождения всех исследовательских этапов о настоящей дружбе с женщиной говорить невозможно.

Сам процесс исследования лежит за пределами дружбы. Это увлечение, а значит, оно имеет множество побочных эффектов, затрагивающих всё, что мы называем дружбой.

Ответ заключается только в том, на какой стадии исследования находится тот или иной человек, вступая в отношения с противоположным полом.

Поскольку любое незавершённое действие, а значит — действие, корыстно сгенерированное по отношению к кому бы то ни было, имеет следствие в виде некоего состояния. Оно словно тяжёлый побочный раздражитель включает в себя озлобленность, агрессию и разочарование в том, кого ты извлёк из партнёра как зримое несовершенство самого себя.

Вся соль здесь в отношении к тому, что мы обвиняем как невозможное в себе, но вдруг увидели в другом.

Разве такое можно назвать дружбой?

Всё происходящее, в том смысле, в котором это принято называть отношениями, есть не что иное, как схема обвинений в адрес того, с кем ты, возможно, открыто, но всё же корыстно сошёлся.

Неосознанно определив разлив собственных сил в момент увлечения исследованием, ты перепутал их с любовью.

Можно сравнить это и с ощущением, когда одного из участников попытки сблизиться с привлекательным для него человеком обрекают на постоянное изгнание — словно из-за обеденного стола.

За этот стол каждый раз можно садиться лишь с надеждой, что изгнание больше не повторится.

Хотя все, кто сидят за столом, — это ты сам, раз уж ты вежливо приглашаешь их к нему.

И особенно нелепо и странно, когда начатое как приглашение к обеду со стороны того, кто зовёт к угощению, заканчивается ничем.

Тем более если обнаруживается жгучая потребность в пище, а ты находишься в кругу, казалось бы, опытной хозяйки или хозяина — людей, знающих толк в общении и гостеприимстве, давно уже не девочек и не мальчиков.

Вот это — пропасть, в которую невозможно вглядываться без содрогания.

И это уже не дружба, а источник раздражения, усталости и внутренней претензии.

Нелепее всего здесь снова выглядит ложь — притворство коварно мыслящего предателя и меркантильного мечтателя перед повседневностью. Он кормит гостя лишь ради дани, которую надеется впоследствии с него взыскать.

Он обнаруживает изъяны в других, но сам постоянно смотрит куда-то вдаль или, шаря рассеянным взглядом по сторонам, делает вид, что смотрит прямо.

Нет, конечно, существует и интеллектуальный подход.

Но каким должен быть его результат?

Для чего всё это?

Для фона?

Если эксперименты завершены, если игра была направлена не на результат дружбы как таковой, а на процесс прояснения необходимости обычного взаимоотношения между свободной женщиной и таким же свободным мужчиной, с возможностью дружбы впоследствии, то всё зависит от того, как каждый понимает это проявление.

Если всё происходило достойно, если основа симпатии, поддержанная эмпатией обоих, не была потеряна, а благоразумие и трезвость взгляда сохранились, то здравый смысл может оказаться частью харизмы человека, который после завершения основной фазы сближения определил наиболее важные нравственные категории.

В таком осмыслении дружба действительно возможна.

— Да, но для невозможности дружбы достаточно проекции желания, вызванного привлекательностью другого человека, когда первичное желание сразу предполагает большее.

— В общей игре это называется влюблённостью. Она убирает всё ненужное, охлаждает побочные стремления и не позволяет желать чего-то ещё. Это и есть защита.

Так рождается результат наивысшего отношения в союзе с женщиной, где основой продуктивности становится верность друг другу — как фундамент такой дружбы.

В других случаях, а их может быть достаточно, смысл дружбы начинают определять через неравную красоту, то есть через фактическую привлекательность личности, основанную на развитии собственного существа и затмевающую его недостатки.

Такая красота возбуждает в уме, воспалённом вожделением, желание прикоснуться к красоте одного через другого.

Лишь для того, чтобы увидеть новое соответствие самому себе и познать новое разочарование в свободе личности того, кто красивее и привлекательнее тебя.

Как золото затмевает всё вокруг, так и её или его красота может посеять сплошное разочарование в самонадеянном юнце.

Позже этот фактор способен привести к желанию развиваться в дружбе, чтобы время от времени находиться рядом, оставаясь при этом близким в мыслях и понимании смысла того, чем ты располагаешь сегодня.

Но принять происходящее без страсти можно только тогда, когда понимаешь: сам выход другого человека из пространства к тебе уже является чудом познания.

И это есть ты.

Весь ты.

Ты ощутишь это, как только исчезнет препятствие, возникающее из самого понятия доверия или недоверия.

Тем самым ты исключаешь неконтролируемое созревание внутренней страсти, блокируя возможные подходы к человеку через жалость, выгоду или что-либо ещё.

Самое отвратительное — позволять нагнетать желание ради личного удовольствия, получая что-то за счёт другого.

Вот это и многое другое есть истинное отношение совершенного и несовершенного разума к чувствам несовершенного существа.

Такое существование уже находится за гранью понятия дружбы как таковой.

Это скорее проекция отношения со знаком обычного знакомства — отношения ради чего-то, но не дружба.

Женщина — тот человек, к которому следует прикасаться только в том случае, если в конце будет хорошо обоим и если это было понято уже в начале.

Потому что женщина требует особого внимания в особые моменты.

— И только?

— Не более.

Внимание именно в этом и заключается: такие моменты, составляющие саму суть женщины, нельзя игнорировать, находясь рядом с ней — от начала до конца.

Иначе запускается ядовитый механизм.

При его активации замораживается интеллект, разъедается жизнь, отупляется пространство.

Возникает противоречие, выраженное в бессмысленности речи и претензиях на обладание самим собой.

Начинаются новые спонтанные вспышки желания жить, но не здесь, не с ней, не с ним.

Наружу вырывается новая картина счастья.

Начинается сбор данных.

И всё начинается сначала.

Потому что всегда остаётся надежда.

— Хотя, возможно, только кажущаяся.

— Кажущимся является всё — и только кажущимся, если ты не понимаешь, что происходит.

Пока ты страдаешь, ты живёшь в кажущейся, выдуманной и только тобой представляемой реальности, пытаясь найти соответствие тому, что создал в своём воображении, там, где его нет.

Тем самым ты отвергаешь действительное, но постигаешь собственное настоящее.

Всё это при серьёзном настрое может привести человека, захваченного жалостью к себе, к желанию перейти за грань происходящего и прекратить муки уничтожением самого себя.

Такие люди загоняют себя в эмоциональный тупик и пытаются увлечь туда других, усиливая противоречие собственных состояний.

Для несведущего этот тупик состоит в следующем: здравомыслящий человек не станет мучить себя намеренно, если знает, как прекратить страдание.

Тем более зачем устраивать себе муки там, где ты должен и обязан наслаждаться?

Вот вопрос.

Сможешь ли ты наслаждаться дружбой с привлекательной для тебя женщиной — с той, к которой тебя тянет и которую ты ещё не исследовал до конца, но готов сделать это, сохраняя полный контроль над собой и своими действиями?

Сможешь ли учитывать все детали и тонкости открытого восприятия друг друга, чтобы переступить грань мучения и найти себя в обществе близких ей людей?

Сможешь ли сидеть рядом с ней, разговаривать с ней, воспринимая её как друга, необходимого тебе самому, и знать, что сегодня она не одна, а ты — не тот, с кем она пришла сюда?

— С новым любовником?

— Неважно. Совершенно неважно.

В приличном обществе такие вещи не обсуждаются.

Ты, как часть этого общества, смотришь на происходящее не из точки собственного нахождения здесь, а из вечности.

То, на что ты смотришь, оказывается лишь деталью тебя самого, которая просит быть с ней таким — или тем — в проявлении чувств, каким она хочет стать в собственном исследовании своей глупости или прозорливости, жалости или щедрости.

В этом моменте открытия и состоит истина о тебе самом.

Глядя на вещи, происходящие вокруг индивида, чаще можно лишь восторгаться.

Но, наблюдая за тем, что происходит с субъектом, испытываешь трепет и боль — словно смотришь на ребёнка, который видит, как кто-то другой ест шоколад.

И всё же, думаю, даже в случае с детьми существует осознание необходимости принять момент — благодаря воспитанию.

— Конечно. Но я лично не знаю ни одного случая, в котором помыслы могли бы быть отброшены, если только дружба с женщиной не была бы субординированной, служебной, классовой или каким-то иным образом отстранённой от значения мужчины и женщины.

Иначе говоря, я не знаю примера, в котором дружба могла бы состояться без попытки реализовать тайные помыслы.

т, и страдания.

Лишения и короткие встречи.

Боль, голод, уродство, падение, грязь.

И снова, и снова — обретение себя, каждый раз лучшего.

Результатом становится новый мир, в котором собственные лишения уже не кажутся непреодолимыми.

Готова ли ты разделить результат, увиденный уже без физического присутствия в нём себя?

Это путь, которым проходит каждый мужчина-творец с зари своего существования.

Так он создаёт женщину, которая тянется за ним в оставленном им мире — чтобы содержать этот мир в чистоте.

Так он определяется в ней: в её мире форм, красоты, знаний и ума.

И тускл тот бриллиант, рождённый в недрах мучительных нравственных усилий мужчины, который не понимает или не хочет знать заслугу собственной красоты.

Он ошибается, полагая, что сам по себе стал таким, каков есть, — в этой чудесной огранке, в прекрасном кольце, без всякого намерения участия, которое даже не стоит примерять.

Так знай:

мы создаём себя по образу и подобию самих себя — так же, как боги создали нас по своему подобию.

— И что это значит?

— Это значит, что второй мужчина или ещё одна женщина, так же как и любая пародия на них, здесь будут лишними.

Таковы правила.

— В любом случае, тот код, которым обладает каждый на пути своего восхождения к понятию человека, преследует того или иного человека на разных уровнях и с разной интенсивностью. Но он существует: код самовосприятия, выражающийся через восприятие окружающего мира и среды и заключающийся в требовании к себе как в действии, соответствующем общей потребности индивида.

Если ты понимаешь смысл собственного одиночества, а это значит — принимаешь невозможность тех или иных реализаций желания или невозможность определённых достижений, принимаешь их, находясь в миру, укрываясь от помыслов и отодвигая их, значит, ты уже понимаешь происходящее.

Потому что просто запрещать себе иметь что-либо — например, вдруг захотеть стать кем-то — или отказываться от опыта обращения с тем, что ещё не завершено, можно только при чёткому осознании отсутствия необходимости повторять пройденное.

Иначе можно вовсе лишиться необходимого опыта, заранее исказив мудрость.

Так, лишив себя опыта познания, можно стать лжецом и лицемером, обвинителем и завистником.

Но если ты принял, прочёл и понял, если теперь знаешь, что твой земной опыт в отношениях с женщиной — опыт, основанный на вожделении и желании обладать не самой женщиной, а лишь её телом, — завершён, то всё меняется.

Теперь, встретив ту, которая тебе интересна, находящуюся в том же понимании определённых вещей, завершённых для неё в твоих помыслах, доверившуюся твоей мудрости, не испорченную, чистую в своих намерениях и неосквернённую стыдом, ты можешь вступить в дружбу с той, с которой нельзя быть никем другим, кроме того, за кого ты себя выдаёшь.

Только дружбой можно сблизиться с израненным или чутким существом, настороженным и бдительным к тончайшим оттенкам поведения по отношению к нему.

Но даже такая дружба сегодня с большой долей вероятности может травмировать уже не только тебя. Смысл радости дружбы — в открытом состоянии, которое для большинства неопытных и жаждущих удовольствий женщин и мужчин стало лишь искажённым сигналом приглашения к большему.