Примирение с женщиной

Предметы цельной древности или современные предметы, созданные по их лекалам: сосуды, чаши, вазоны, бытовые ёмкости, некогда наполнявшиеся водой, маслом, вином, молоком, цветами, фруктами или отходами.

Только сейчас они стоят в музее и поэтому воздействуют на сознание как нечто прекрасное, желаемое, дорогое, восхитительное, изумляя своей наружностью. Но ведь когда-то они всего лишь содержали необходимое внутри, только для этого и были созданы. И никому не были нужны без своего содержимого.

Сегодня они наполняются уже не существующей, иллюзорной красотой, удивляют своей шершавой и потрескавшейся оболочкой, трактуются в действительности как бутафорная красота подражания.

Без функции и без необходимости наполнения чем-либо они существуют просто так.

Как говорят сегодня: «Для красоты».

Новодел, внешне подражающий старине, а точнее — древности, есть всего лишь форма определения: ваза, чаша, сосуд. По необходимости старая, но по смыслу формы — новая.

Теперь это ценность, предмет искусства.

На деле же — обычная вещь, оставшаяся в культурном слое, которую мы возвысили до неподражаемости, связав с тем, чего больше нет в нас самих.

А значит, она связывает нас с чем-то большим — с теми, кто пользовался этими предметами, совершенно точно понимая их назначение, но не лишая столь обыденный предмет возможности быть красивым и не считая его искусством.

И так во всём.

Вот к чему мы хотим прикоснуться. Вот почему этот предмет кажется нам безупречным.

Мы хотим прикоснуться к пониманию условий самого понимания — к своему отражению величия во всём, оставленному нам великими созидателями в виде их ночных горшков.

— Глиняная ваза стала предметом, олицетворяющим отношение к пространству? Вот что это значит?

— Разве не в этом заключается красота кувшина? Разве он сам по себе ценен, без смысла своей необходимости в хозяйстве?

И уж конечно, насколько подробнее ты будешь видеть в нём свои изъяны, когда сам создашь его, будучи уверенным, для чего он тебе и почему так дорог.

Так дорог или красив потому, что необходим?

— Теперь я понимаю, о чём ты.

Но тогда почему, увидев его в пространстве, мы забываем о его назначении? Почему предмет, созданный для простого действия, вдруг становится для нас чем-то большим — знаком, символом, образом, который мы начинаем воспринимать как самостоятельную красоту?

Возможно, потому, что уже не способны увидеть в нём самого действия. Мы видим только оболочку, отделённую от причины её существования, и принимаем эту отделённость за особое достоинство.

Мы больше не знаем, для чего создан предмет, но именно поэтому начинаем поклоняться его форме.

И, приняв её за верный знак предмета поклонения, начинаем следовать ей как моде.

Начинаем снова глядеть, тупо втюриваясь в предметы, мчась к другому или к другой, словно нищее поколение по музею бытовых вещиц, созданных великими — и не только глиняными — творцами. Среди оставленных воителями цивилизации картин, чьей статью мы поражаемся лишь по оболочкам и кусочкам.

Кстати, ничего не зная о начале той красоты, о которой толкуем часами, рассуждая лишь о чьих-то нравах, мы продолжаем выискивать нюансы, отличия формы, различия между кусочками не состыковавшихся черепков.

Так мы и забыли о поиске собственного материала. Явились сами из недолепленного и даже необожжённого куска — куском и остаёмся, с претензией стать кувшином для дорогого.

Забыли об основном значении необходимого качества, которое лежит в начале любого свершения прекрасного, — о творческой бескорыстности.

И уж прости мою нахальность, но мой кувшин пока побудет со мной. Аллегория проста — ты согласись, если сравнить.

Поскольку очевидно: ты и я вполне сойдём для тары, отражая во всём своём наполнении то, что кто-то захочет или отвергнет — пить или даже пробовать. Внешними стенками мы тоже обладаем, чтобы нами восхищались, а вдруг однажды поднесли к губам.

Чего мы льёмся? Лишь для того мы и существуем, чтобы в мир наш, во время мастера, явить собой нечто. Тем, кто благоволит, — ура! Для того, кто нет, — об формы, линии и линии искривления, в которых каждый созданный для своего быта предмет будет разбит, а затем склеен вновь — уже новым, как новый день, — из нас самих.

Так вот о чём я: будь уверен, ты не сможешь насладиться этим кувшином, потому что понять его красоту можно только в необходимости содержания, которое он приносит с собой изо дня в день, сохраняя в себе поистине ценное.

Каждый день впитывая то, что есть внутри, и вновь его наполняя.

Следовательно, и наполнить его ты едва ли сможешь, потому что забыл источник, не знаешь, где его искать, и уже не помнишь, для чего тебе вообще нужен кувшин.

Ты пьёшь как зверь или дикарь, лакая из лужицы то, что пролито с неба.

— Так кем же нужно быть, чтобы уметь любить простую вещь — не только за неё саму, но и за то, что жить с нею целее, проще и полнее?

— Да уж, скажешь тоже: «простая вещь».

— А что есть непростая, если это вещь? Тем, кто обременён изобилием, этого не понять.

— Изобилие не признак счастья. Оно, от силы и для силы, служит лишь созданию великого. Силы нужно отдавать целиком, без всякого остатка, но только создав вначале самого себя, в конце ты сможешь что-то обрести, создав. Не более.

Попробуй хоть раз наполнить мир кувшина.

Сегодня, думаю, ты сможешь наполнить его только костями.

— Да, пожалуй. Но и не только костями. Известно, что можно наполнить его и, прости, фекалиями из чрева собственных требований и противоречий.

Так и не сделав окончательного выбора, обрекая прекрасное, но уже ненужное на унижение функцией красоты без дела, наслаждаясь лишь тем, что словно пища находится рядом с ней.

А теперь, начав считать, ты обнаружишь, что пальцев не хватит: загибая их, каждый помечаешь именем её или его — как отсчёт перед последним и следующим шагом в пропасть, в бездну, где потеряется всё святое, всё настоящее, всё цельное и стоящее.

И раз от раза остаётся всё меньше сил. Скоро окончательно иссякнет желание научиться действовать ради счастья — ради обретённого содержания.

Глупцы и глупчихи — рабы заезженной надежды. Живут с понятием «а вдруг». А потом клянутся, что в жизни нет толку.

Теперь проснёшься, взглянешь с упрёком, оттолкнёшь в недоверии и презрении, не в силах уже остановиться, всегда имея в запасе варианты ответа на этот вопрос — вопрос о бытии.

Загадываешь желание. Представляешь форму. Прокручиваешь действие.

А потом, навсегда вырвав себя из дружбы с ней или с ним, делаешь последний шаг в безверие — тем бессилием, которое открывает тебе тайну твоего ничтожного «я».

Оставшись там же, где и был, — у разбитого корыта, единственного, чем ты должен обладать.

И ты с уверенностью заявишь:

— Все бабы — твари!

А она:

— Мужики — козлы!

И везение тут ни при чём.

Это происходит где-то.

Как сейчас — в транспорте или на улице.

Вот он, а это она.

— Она мне определённо нравится. Красивый маникюр. Мне такой по вкусу. Причёска, одежда… Правда, я бы даже заговорил с ней.

— Вот он… Я даже не заметила, что на меня кто-то смотрит. Чего он смотрит? Да, точно, смотрит. Симпатичный, опять смотрит… Чего он хочет? Я ему понравилась? У меня есть время, я бы задержалась.

— Вот он… Как? Вот так подойти? А что подумают окружающие? Вот бы их сейчас никого не было. Тогда бы я пригласил её на чай.

Вот уже и остановка. Она как будто подаёт мне знак: сняла перчатку с правой руки, видит меня, точно видит и понимает, что я смотрю на неё, вижу её красивую открытую часть руки, что я заинтересовался ею.

Но зачем мне это?

Она красивая. И что? Что дальше?

Да брось ты, это же несерьёзно. Мы взрослые люди.

И что же, взрослые — не люди?

Да, но кто меня сдвинет с места? Что для этого нужно? Просто подойти к ней?

Господи, да разве я так могу?

И снова это — зачем?

Я же знаю. Я просто не понимаю — зачем.

Точнее, снова понимаю, что придаю этому слишком большое значение. Но это же просто девушка. И в эту минуту она, возможно, одинока.

Нет. Только не так. Только не здесь. Только не сейчас.

Я устал. У меня дела.

Всё, чего мне сейчас больше всего хочется, — знать, когда произойдёт то, чего я только что ждал от этой женщины. Только тогда у меня не будет предвзятых сомнений — я просто сделаю это.

Верно?

Не знаю.

И она вышла. Я смотрю ей вслед.

Всё кончено.

— Вот она… Странные они, эти мужчины. Что смотрел — можно было бы с ним поговорить. Гордый? А может, просто трус? Все они трусы. Только на словах и на сайтах способны разводить браваду о собственной значимости. Извечное: «Привет. Как дела? Познакомимся?» И вся эта ахинея…

Время такое? Люди такие? Нравы?

Разве что-то изменилось?

— Вот он… Трус, трус…

— Ты права. Я трус.

Нужно было просто выйти за ней и предложить чашечку чая. Тут и кафе прямо за остановкой хорошее есть, и время ещё совсем не позднее. Чего бы мне это стоило?

Только страха.

Помните? Того самого страха, который молниеносно преобладает над всем прекрасным, что было замечено в ней на первый взгляд.

Как быстро ты, испугавшись, начинаешь отрицать происходящее, выгораживать себя и в момент обречённости подменяешь послесловием то самое послевкусие.

Обвиняешь её в недостаточной сложности, неслаженности, в отсутствии черт, о которых сам же говоришь стихами: чтобы на весь свой век занять она могла твой мир разгадкой.

И сколько раз я вот так проходил мимо, гордо отворачиваясь от украдкой посланного мне согласия?

Игнорировал.

Считал себя выше этого.

Просто заговорить на улице с тем, кто понравился.

Я делал вид, что не понимаю призыва. Не принимал приглашения. Старался найти причину — любую, лишь бы отсрочить момент.

Потом сожалел, вспоминая и думая только о том, что в следующий раз просто… потому что это просто, — тем более уже из принципа — нарушу своё табу.

Разумеется, только сейчас, в этот самый момент, посчитав подобные возможные обстоятельства — существующие пока лишь в представлении — слишком сложными, отчасти неприемлемыми, а может быть, даже неприличными.

Но один трезвый упрёк всё же есть.

Как вот так, просто, ворваться в чью-то жизнь?

Хотя нет, дело в другом.

Я не могу понять, почему, сколько бы ни было таких ситуаций, я всё откладывал. Всегда был неумолим — и всегда растерзан.

В памяти мелькают случаи, о которых теперь жаль.

Жаль упущенной возможности.

Конечно, не все отсрочки и не всякое игнорирование были продиктованы только трусостью. Но почти всегда за ними стояла сложность мгновенных вопросов:

зачем мне делать это сейчас?

Зачем мне это нужно?

Почему именно сейчас?

Почему именно тогда, когда я меньше всего об этом думал?

Почему всегда в тот момент, когда я совершенно не готов или занят чем-то важным?

Если это реальная возможность, то почему для меня она состоит лишь в желании сократить путь до покоя?

Признавшись в этом ей — незнакомке, прекрасной и милой, — ещё только украдкой встретившись с ней взглядами, но уже раздев её в уме, обнажив всю правду истинного желания, возбуждающего этот глупый интерес, я понимаю: она ничего не знает, но я уже унизил её, даже не заговорив.

Она мне не нужна такой, какая она есть. Мне нужна лишь та, какой я хочу её видеть.

И мне становится грустно, одиноко и страшно от того, что я смог представить только один мотив и один повод — воспользоваться её красотой и собственным обаянием.

— Ты смотришь на жизнь неумело, расточительно, нагло и притворно, называя себя осознанным. Так ты только теряешь свой шанс на покой. И это будет продолжаться до тех пор, пока ты окончательно не оправдаешь себя как узника собственного одиночества.

Пока не выскочишь, освобождённый от бремени идеального момента и идеальной женщины в нём.

Ту, которую ты ищешь, невозможно найти однажды. Её можно только создать сейчас, а встретить — не здесь и не в этой жизни.

И это не блеф, заметь.

Каждый раз, когда ты доходишь до состояния решимости, пространство пытается исполнить твоё желание. Оно всегда посылает тебе шанс — просто шанс, настоящий, верный.

Дальше всё зависит от веры в этот шанс и от реальной необходимости, заключающейся в том, чтобы обуздать желание, решить проблему триггера и пойти дальше.

— Ты прав! И ты права! Но обуздать её, как и сам случай, способен только тот, кто понимает смысл происходящего. Как призыв, побуждающий к действию.

Я не был готов.

— Но готов ли ты сейчас?

— Думаю, да.

— Тогда к чему ты готов?

— Призывать к действию других в сети? Искать тех, кто сам призывает к действию, прячась за мониторами?

— Это ещё более отвратительно и подло!

— Я же знаю: как только мои намерения достигают определённого пика в сознании, исходя из раздражителя покоя, вызванного желанием, само стремление, обретаясь в понимании происходящего и превращаясь в запрос необходимости действовать, подбирает мне нужный момент.

И вот она сидит напротив.

Я смотрю на неё.

Она смотрит.

Она видит.

— И кто здесь должен сделать первый шаг?

— Шаг! Вот именно. Я не могу шагнуть к ней. Но хочу осознать момент этого жеста — фатального шага, когда тебя словно двигает вперёд запущенный механизм сжимающейся комнаты. Стены давят, упираются в тебя, и ты уже не можешь остановить ход этого движения.

При этом ты даже считаешь себя достойнее того, кто способен позволить себе низость интернет-знакомства.

Ну вот и всё.

Вот всё: ты стоишь перед ней — неизвестной.

Здесь и сейчас.

И если ты здесь, значит, тебе это действительно нужно. Значит, это реально.

И пусть в этом действительном намерении, здесь и сейчас, я действительно не ищу вечности.

Но ищу покой.

И тут я честен.

А дальше что?

Он сидит и смотрит в небо через щель форточки окна маршрутки, словно упрекает кого-то из знакомых в неверности чистоте помыслов. Делает вид, что ему всё равно.

Но, как известно, упрекать кого-то — не значит обладать смыслом, если, затворяясь от другого, ты сам не способен на то, за что его судишь. Так и сам постепенно утекаешь туда, где тебя ждёт разочарование от упущенного навсегда.

Не способен? Да как же? Почему? На что именно не способен? Трус?

Твоё ложное самомнение — это постоянный поиск причин отсутствия идеала и обнаружение изъянов в ком-то другом.

Отчего ты бежишь?

О чём вообще речь?

Кто я такой?

Господи, разве, чтобы судить кого-то, не должен ты сам испытать на верность то, за что судишь других?

И вот это к тому, что я сказал, когда упомянул интернет-знакомства. Когда сам спрашиваю: зачем вы туда идёте?

В жизни так не бывает!

Это же пошло, разве нет?

— Зато это лёгкий и верный способ.

А сам и на это не способен.

— Боюсь? И поэтому всегда один?

Но позволь. Я был женат. Я помню, как это было.

Как молния.

— Да, но это было в компании, насколько я помню. Твоё начало было похоже на тот случай — на тот, который вначале совсем ничего не предвещал. А потом?

— Потом всё стало ясно. Она была восемнадцать лет со мной, а я восемнадцать лет был с ней.

— Теперь ты потерял надежду? Разочарован?

— Именно.

— Было очарование — и ушло?

— Погоди, я серьёзно.

— Ну конечно… Только не об этом речь.

— Сейчас я точно понял, что с ней, с той первой, верной, будто что-то упускал в этом мире. Будто что-то осталось недоделанным. А именно: какая-то часть женского существа — и во мне самом, и в его внешнем проявлении, и в самой женщине — осталась для меня неизученной в той степени, которая могла бы позволить мне успокоиться на всю жизнь.

Это то, что разрывало, терзало, уничтожало меня изнутри, толкало на нравственные преступления и делало очень несчастным.

Но это была любовь с первого взгляда. Страшная, настоящая привязанность, словно ловушка, в которую я попал.

Это был глубокий образовательный и экзистенциальный опыт. Но пока оставим его.

На деле же теперь, поскольку я чувствую, как вместе со временем утекает необходимость узнать что-то ещё важное о женщине — то, чего раньше не знал, не мог знать и понять с той, с которой пробыл так долго, — у меня сохраняется ощущение, что я, возможно, игнорирую что-то очень серьёзное.

Что-то необходимое для продолжения строительства самого себя и её — в том доступном мне совершенстве, которое может возникнуть между нами.

Но где предел возможного в отношениях, связанных с таким образованием через опыт? Какова цель подобных скоротечных отношений?

— Если осталось ощущение необходимости завершить понимание самодостаточности, значит, цель не была достигнута с первого раза.

— Думаю, нет. Видимо, цель была иной.

Хотя это была сильная юношеская любовь. Там была эта самая сжигающая, обезоруживающая, обезглавливающая любовь с первого взгляда.

Прочная, безжалостная, сильная, мучающая, разочаровывающая, отнимающая всё и иногда придающая сил. Любовь, меняющая жизнь в корне — в корне ума, в корне академического образования.

Вот что это было.

И это и была цель.

Она не просто была достигнута — она была выполнена на двести процентов.

Всё, что я имею сейчас благодаря этому случаю, благодаря тому, что встретил её тогда, и сделало меня тем, кем я являюсь сегодня.

Или, вернее, тем, кто меня в целом устраивает.

Не в отношении моего эго. Я не рассуждаю о себе как о любимом, нет. Я говорю о том, где нахожусь со своим эго сегодня, о том, кем оказался теперь, имея именно те знания и желания, с которыми хочу что-то сделать.

А не о том, чего я требую от другой женщины сегодня или чего не знаю о ней — как когда-то не знал в процессе собственного образования.

Любовь не дарила мне покоя. Она давала мне образование.

Но это была любовь, отличная от той, к которой я теперь стремлюсь, руководствуясь полученным образованием.

А раз любовь не дарит покоя, а я ищу покоя в ней, то спрашиваю себя:

«Всё ли я получил, что необходимо для моего развития? Должен ли я продолжать совершенствоваться вместе с тем, что есть женщина? Или мой путь с ней вдвоём окончен? И теперь союз с ней — лишь мой вымысел, тогда как в действительности есть только она, такая, какая есть, и моё представление о ней?»

Конечно.

Смысл теперь уже не только в союзе с женщиной как с физическим объектом. Он — в союзе с миром через её природу, вшитую в мою природу. И этот союз предполагает творение — вместе с ней и только в дружбе.

О дружбе мы ещё поговорим.

— А похоть — это природа?

— Нет. Это чувство социального порока, связанное с угнетением.

— Как желание курить?

— Примерно.

Желание курить — это тоже созданный чьим-то содержанием нарратив, построенный в тебе на физиологическом уровне привязанности. Само желание продиктовано определённым образом или попыткой взаимодействовать с этим ощущением, а ощущение дарит эмоции или покой, возникающий из общения.

Сигарета — вечный союзник, вечный собеседник. Но для слабых.

Желание женщины — не совсем похоть, хотя само желание содержится в женском образе, рождается в нём и исходит из него, заражая мужчину.

Похоть — это бесконтрольное желание, невозможное к окончательному утолению. Лишь на миг — да, пожалуй, отчасти, как курение.

Она возникает словно ниоткуда, вспыхивая фрагментом искушения в неудовлетворённом, слабом уме, влияя на уровне подсознания на многие последующие поступки — на то, как мы выбираем, с кем быть, как быть, для чего быть и так далее.

А потом получаем несчастную жизнь человека, сформированного под влиянием похоти и сигареты, оставшейся после.

Рождаемся и умираем, зная о любви только одно её определение — как о лживом назначении удовольствия, подобном удовольствию от курения.

И если этот образ распространить повсюду, сделать его открытым, как рекламу сигарет, а на самом деле — пропагандой привычки курить, ухудшать здоровье, сокращать срок жизни и поддерживать табачный и фармацевтический бизнес, то похоть становится реальностью и для малого, и для взрослого человека — привычкой мыслить с позиции мотивации, заданной с самого начала.

Многие не выходят на улицу, пока не покурят.

Сегодня уже существует открытая концепция некоего принципа общения, основанного на идеологии меньшинств, — двигатель порока и ложная идея беспристрастного сближения ради мнимого и всегда ускользающего удовольствия в среде себе подобных.

Это способно удовлетворить лишь очень «искушённых» в данном вопросе — и то ненадолго, лишь на очень короткое время снимая саму потребность.

А для остальных оставляет в конце полового акта отвращение и брезгливость к одноразовому партнёру.

Понятие секса как постоянной практики с разными партнёрами и есть результат отношений — всего лишь погрешность, отклонение в представлении о свободных и осознанных, социально конгруэнтных отношениях.

О таких отношениях мы с позиции социума пока ничего не знаем. Мы даже не знаем, о чём говорить друг с другом, если в руке нет сигареты или чашки кофе, превращённых в смысл бытия.

Поскольку не испытываем причины, по которой нам было бы интересно быть друг с другом, то, помимо всего прочего, испытываем тотальный страх и даже мгновение брезгливости к другой личности — переступить через это мы можем лишь в нетрезвом виде.

— Тогда зачем всё это?

— Это сейчас не главный вопрос.

Поскольку ответ на вопрос «зачем» вполне понятен: ради удовольствия. Это и есть примитив отношений.

Главное здесь — как уйти от этого примитива и что мы получим взамен. Получим ли вообще хоть что-то, задвинув такую меркантильную цель, словно джинна, обратно в бутылку с нашими порочными слабостями?

«Если я — то, что я имею, и если то, что я имею, потеряно, — кто же тогда я?»

Эрих Фромм

— Вряд ли. Поскольку мы умеем только запрещать вещи, которые никогда не были разрешены или ещё не были изведаны, — как правило, активно пользуясь ими сами.

Так, становясь причиной отношений, секс делает нас слабее и зависимее — подобно курению сигарет.

В сам феномен таких отношений вшита причина общего понижения уважения ко всем представителям общественного порядка. Открылась беспричинная доступность к сакральному, ставшая принципом унижения смысла дружбы и причиной всего лишь одного — сведения отношений между мужчиной и женщиной к сношению.

Именно поэтому мы стали уродливы.

Секс не разрушает дружбу. Он делает дружбу конечной, зависимой от привычки искать что-то новое в ком-то на уровне тела.

Есть привычка, требующая разнообразия, но не большего — чем исторический послебрачный ритуал с зачатием новой жизни. Теперь же она уводит нас в мир сожалений, туда, где перестаёт существовать дружба одного индивида с другим, а остаётся лишь партнёрская договорённость субъектов об использовании тела в определённой категории взаимного согласия.

Остаётся некое подобие искренности, проявляющейся только в рамках потребности удовлетворить своё желание.

И это уже ускоренная прелюдия к тому самому акту создания жизни.

Такая дружба, ограниченная временем и самим определением желания, образует некую форму сентенций в категории отношений.

А следовательно, навязывает вечный поиск — именно в идее разнообразия таких категорий, как плотское развлечение.

Но утолить этим тягу к желанию невозможно, так же как невозможно выкуренной сигаретой прекратить желание курить.

Многие курильщики открыто заявляют, что им нравится курить. И бросать они не собираются.

Аналоги в этом отношении абсолютно идентичны для всех категорий привычек.

Любая привычка, любая тяга, любая зависимость от чего-либо — это присутствие примера того, что есть суть, извратившая значение любви.

Я же тем, что задумал сейчас, никогда прежде не был настолько серьёзно увлечён. Но чувствую, что уже испытываю нетерпение.

Во мне почти созрела ещё одна единица, обесценивающая отношения и саму себя, оголяющая слабость.

Возникают нереальные образы — страшные для монаха, словно образы демонов, попирающие терпение и пробирающие до дрожи.

Всё на той же основе: скорее овладеть, достичь неведомой цели.

Всё той же неясной и неведомой цели таящегося желания, которое явно возникает из неопределённого состояния. А определение требует скорейшего признания — ради самой определённости.

— Но дружба? Какого признания требует она? В чём состоит это признание, если ты сходишься с человеком будто бы только из-за желания настоящего общения?

— Сегодня любое твоё умозаключение, сделанное в таком ключе в отношении симпатичной женщины, — сущая ложь.

Ввиду того, что само понятие «сходиться с человеком», а тем более сходиться с ним как с другом, в более зрелом возрасте едва ли возможно без основания, без дела, должно существовать какое-то дело — или, по крайней мере, оно должно было бы предшествовать дружбе. Ведь без дела дружбы не бывает.