Примирение с женщиной

А вот удача обиженного существа, так и не понявшего, что с ним стряслось, состоит в желании — или, вернее, в мечте — получить награду за то, что само является неудачей, за несправедливость, с которой было начато его бытие.

И сейчас, как на ладони, перед нами существует форма совершенного эгоизма, наполняющая это существо отрицанием любой самостоятельности сидящей рядом старухи.

Дочь полностью обменяла внимание к матери — такое, каким некогда сама мать обменивала внимание к ней на попытки выглядеть иначе, чем ей хотелось, — на стремление изменить собственный образ в присутствии постороннего человека.

Она демонстрирует брезгливость и тем самым переносит внимание с матери на совершенно чужого, постороннего субъекта.

Но именно это лишает её саму, дочь, возможности быть красивой в своём естественном отношении к матери.

Ведь её вежливая забота о пожилой женщине могла бы притягивать взгляд — пусть даже забота эта была бы неловкой, неполной и проявлялась бы только в моменты полного безрассудства и нескладной нелепости матери, пытающейся тоже во всём участвовать и показать себя.

Дочь проявляет внимание к матери лишь на уровне необходимого для обеспечения её базовых потребностей. Любые другие попытки матери что-то сказать или сделать она считает невозможными и потому начинает всячески критиковать их, страстно и строго пресекать».

Именно это, к великому сожалению, и стало искажением красоты.

Всё это происходило при попутчике, который всё видел и слышал. И ему уже становилось страшно прожить такую жизнь — жизнь, в которой человек не способен сдержать позывы внутренней брезгливости, словно направленной против самой жизни.

Ниже — бережно отредактированный вариант: сохранены авторская интонация, философская направленность, длинные фразы, внутренние диалоги и намеренная резкость высказывания. Я улучшил связки, согласование, управление, пунктуацию и ритм.

Пусть даже слегка бережно, но всё же оберегаемой — даже в моменты полного безрассудства и нескладной нелепости, в попытке тоже во всём участвовать и показать себя. Так, проявляя внимание к матери лишь на уровне необходимого для обеспечения её базовых потребностей, считая любые другие её проявления — желание что-то сказать или сделать — невозможными, дочь начинала всячески жёстко критиковать мать, страстно и строго пресекать каждую её попытку проявить себя.

И это, то самое отношение, к великому сожалению, и стало исказителем красоты. Всё это происходило при попутчике, который всё видел и слышал, и которому уже становилось страшно прожить такую жизнь — жизнь человека, не способного сдержать позывы внутренней брезгливости, словно направленной против самой жизни.

О, как бы я хотел — с придыхательным прощанием — поставить эти чёртовы торбы на асфальт перрона! А до этого, с таким же придыханием и замиранием, в ожидании нужного момента, героически предложить себя в качестве носильщика, продолжая приятный, заигрывающий — в смысле эмпатии и симпатии — разговор, с полным пакетом ухаживаний и внимательности к особе, удачно слепленной поступками и необычайно привлекательной красотой своих действий, состоящей во вкусе искушаемого, но только лишь в нравственно-моральном смысле.

Да, но тот поезд теперь идёт куда-то дальше, унеся с собой всё описанное выше, чему я безумно рад. Он оставил в конце концов и меня наедине с самим собой — в контексте моего ряда измышлений на перроне моей станции. А точнее, на берегу того большого города, в который я отправляюсь, где буду искать её и свою красоту в ней, оставаясь в своих размышлениях о возможности всё же её отыскать.

Поскольку вопрос о том, с кем быть, для меня лично сегодня не ставится так, как мог бы ставиться некогда, в силу взросления, — относительно того, зачем и почему. Сам вопрос «с кем быть» содержит в себе некое скрытое ощущение отношения, основанного на уважении и проявляющегося через воспитанность.

Поэтому для меня этот вопрос всегда находился и по сей день находится в области определения ответа, содержащегося в самом предмете отношения. С самого начала своей жизни я пребываю в понимании сути начал любых отношений — только лишь с целью их развития в контексте зеркального взаимоотношения, и только до определённой степени: чтобы увидеть настоящего себя через того, с кем общаюсь, следовательно — в соотношении производимого нами.

Именно это соотношение и есть настоящее отношение, содержащее правду о том, с чем ты имеешь дело.

Вместе с тем я нахожусь в иной парадигме — в той, которую простаки называют отрицающей, — где смысл определяющего выступает как общественный запрос на союз, то есть как смысл самого понятия дружбы.

Я точно не интересуюсь формальной частью отношений, построенных на вере в некую дружбу, определяющуюся привычками, слепыми желаниями или трансцендентным уважением, обращённым в прошлое и не прослеживающимся в настоящем.

Не интересуют меня и отношения, скреплённые некой односторонней моделью поклонничества, — слепого уважения только за то, что кто-то слеп, или за что-то подобное. Например, за отличительные регалии или звания, определяющие род занятий субъектов, давно обездвиженных собственной аморальностью и почему-то считающих, что ты поэтому им что-то должен.

Также я никогда не заботился о соблюдении некоего требуемого квазиэталона формы уходящего общества — о стремлении заполнить пустующую ячейку показной целостностью, преемственностью традиции и понятием создания семьи. Как будто всё это — лишь пункт свершения необходимого в том, что принято считать предписанной целью.

Ну, помните же: мужчина, как и всякий человек, должен успеть сделать три вещи.

Вот именно слепое следование некой красивой и правильной цели, превращённой в устав для порицания всякого, кто не соответствует установленной норме, и сделало из этого самого правильного человека неистового и тайного развратника всех времён и народов. И всё это — вкупе с повторённым нарративом об успехе, который служит своеобразным откупом перед обществом.

А поскольку ценность знакомства сегодня, ввиду развития искусственных технологий, стала значительно условнее, сама технология теперь доступна абсолютно каждому: в любое время, в любых количествах и практически для любой цели.

Значит, и само время в понимании ценности таких разговоров о необходимом от мужчины изменилось настолько, что теперь тебя как будто нет, если у тебя нет доступа к современным средствам коммуникации.

Даже если ты готов вложить всё в случай, испытав удачу на улице, тебе всё равно понадобятся средства современной коммуникации для продолжения общения. Без них ты странен и безлик.

И даже опасен.

— Опасен тот, кто существует в реальности?

— Да. Но совершенно нормален тот, кто позволяет встретить себя по аватарке и раскрыться через умение писать нужное, угадывая настроение каждого, кто стоит за этой аватаркой, — даже того, у кого вообще нет никакого человеческого изображения, а вместо фотографии лица или изображения человека помещено что-то иное.

Это и есть условность таких возможностей: наличие самой возможности оборачивается отсутствием шанса в действительности.

И что немаловажно, цели стали обоюдно симметричными — в смысле их определения как для мужчин, так и для женщин, в их нравственном или безнравственном понимании необходимого для самих себя.

Поэтому и рассуждение о передаче неких условных знаний, завершающих необходимое, о должном, которое мужчина якобы обязан совершить, звучит теперь комично. Ведь первичный, пусть и условный, но всёобъемлющий смысл выбора той самой и завоевания женщины мужчиной существенно изменился.

Ни о какой чести и долге перед миром в общем нравственном контексте на личном уровне уже давно не говорится.

Если система знакомства позволяет смотреть на саму идею знакомства шире, то и сам процесс знакомства упирается теперь лишь в выбор: возможность выбора, доступность выбора, выбор по необходимости.

Именно выбор и его возможность становятся основным критерием для следующего вопроса:

— Но есть ли выбор на самом деле?

Поскольку сам выбор столь же бесконечен, сколь и мним, как время.

— Почему?

— Потому что он стал искусственным. Мнимым. Он обесценил случай.

Стерлась граница между случаем, случайностью, судьбой и ответственностью в моменте, где ты всегда настоящий, — и умыслом.

Осталось лишь жгучее намерение, продиктованное желанием и упорством получить именно ту форму, которую ты сам придумал для себя. Без основания, без усилий, без причин, без ответственности и обязательств.

После того как ты придумал, представил и увидел её, ты уже готов действовать. Теперь ты ищешь возможность потрогать и попробовать на вкус ту форму, которую сам для неё создал.

Началась жизнь с иллюзией возможности выбора.

А когда-то было время, когда шанса вовсе не могло быть у того, кто не способен использовать возможность, подаренную пространством. В этом и состояла суть выбора — или, вернее, отбора.

Да и, к слову сказать, выбора-то не было. Было предназначение. Особенно это проявлялось в категории достатка — даже там, где не существовало никаких личных преград.

Шанс встретить ту, которую ты желаешь, мог выпасть только один раз.

И именно он, этот единственный шанс, и был тем самым — тем, в котором не должно быть ошибки и с которым нужно работать.

Он верный, этот шанс. Другого может не быть — и, возможно, уже не будет.

— Тогда всё было иначе?

— Но ведь всё остаётся так же и сейчас. Ценность каждой попытки, приведённой случаем к возможности, была и остаётся невероятно высокой. Особенно для женщины, если на неё обратили внимание. Как и для мужчины, поскольку то, чем представляла и представляет собой женщина в его глазах, имело значение для становления их обоих в обществе.

Так вот, сегодня само представление о союзе как о встраиваемом элементе общества ушло в небытие. Теперь союз живёт и выражается как новая философская идея чистого творчества индивида или индивидов — не за счёт создания ячейки, а за счёт создания красоты в себе. На основе творческого союза и сотворческого действия.

Само действие здесь есть интеграция новой созидающей силы — смысла для каждого в отдельности и для союза в целом, соединённого с красотой. В этом есть нить для ткани социума, но лишь для индивида, а не для субъекта.

Представление о красоте сегодня, если говорить о субъекте, есть всего лишь искусственно созданное и искажённое представление самого субъекта о красоте. Поскольку красота для него закреплена авторитетом мнения, определяющего тенденцию в выражении качественного критерия, задающего тон эпохе, находящейся под властью массовой культуры нашего времени.

Авторитетное мнение есть мнение самого субъекта, навязанное ему простыми массмедийными инструментами. Свойство этих инструментов лежит в простой формуле трансляции: необходимое качество критерия красоты, умноженное на время.

Массовый критерий потребности в преобладающем количестве, превращаясь в тенденцию, достигается авторитетом. А этим авторитетом в своей подавляющей массе и является сам субъект.

Он же — субъект — становится тем самым заполняющим свойством пространства, существующим в самом себе, где он опустил самого себя своим стремлением к желанному до уровня собственного восприятия красивого, находящегося на уровне неприкрытой сексуальности.

Именно сексуальная откровенность аннигилирует важную причину и основную роль красоты в широком её смысле — с точки зрения олицетворения нас самих как стимула, побуждающего действовать и организовывать смысл понятия «социум». Она заставляет забыть и перестать отвечать на вопрос: зачем и для чего всё это нужно?

Поскольку сегодня не нужен шанс, не нужна вера, не нужен ум, не нужен смысл, не интересен случай. Не нужна интеграция создающих смысл понятий культурного развития, не нужно и создание чего-либо на уровне общего и для общего.

Хотя всё, чем мы являемся и что представляем собой в отдельности, составляет основу общего представления о нас самих — как об обществе в культуре, как о культурном обществе или, что ещё печальнее, как о бескультурном сообществе субъекта.

Сегодня можно просто взять и присвоить что-то себе на время, не будучи порицаемым ни собственной совестью, ни окружением. А поскольку вернуть присвоенное и вернуться в свой мир после его использования всё равно придётся — ведь никто и ничто не принадлежит лично никому, кроме самого себя в отношении с жизнью, — то всё, что ты взял, ты уже вернул туда, откуда взял.

Но то, что ты вернёшь, уже не будет прежним. Оно станет другим. И уже кто-то другой будет смотреть на то, чем ты являешься в том, что оставил после себя в этом другом.

И всё же внутренне мы до сих пор понимаем ответственность перед тем, что ещё только предстоит.

Поэтому, когда ты встречаешь её где-то, смотришь на неё, знаешь и понимаешь о ней что-то, осознавая это не головой, а самим моментом, ты чувствуешь происходящее внутренней реакцией. От этой реакции хочется зажмурить глаза — лишь бы из-за страха, накатывающего на всю сущность дрожью, не упустить момент и не заговорить с ней.

Тогда необходимо действовать.

— Но действие требует смелости?

— Действие требует чёткого сигнала, который становится ответом на вопрос, возникающий в момент такой реакции: зачем тебе это? Зачем вторгаться в чужую жизнь? Для чего начинать менять в ней что-либо? Светел ли ты в своём намерении, обращаясь к ней?

— Но это было тогда? А что же такое действие в рамках сегодняшнего дня?

— Сегодня действие — это выбор. Подбор кандидата под определённые задачи, не выходящие за пределы сексуального потребления. А там — как пойдёт. Потому что выбор теперь есть всегда: двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

Только вот что даёт такой выбор? Какое представление об окружающем нас мире он передаёт? Выбор кого или чего — и снова: для чего, в конце концов?

Какое представление складывается о нас самих, находящихся под гнётом всеобъемлющей свободы выбора? О мужчинах и женщинах?

— Это начало разговора о том, какая она и какой он?

— Попытка не пытка!

— Но можно ли сократить расстояние времени до желаемого, сохранив при этом лицо достойного человека?

— Ну, мы же люди? А если так, то понимание отношений строится на знании того, как ты относишься к тому, с кем сходишься. Ведь ты ищешь половинку — свою, да? Ту самую? Как часть собственной, утраченной души, вложенной в кого-то другого?

А если нет, тогда для чего? С какой целью тот или иной человек намеревается овладеть кем-то? Какое намерение руководит этим страшным импульсом — вторгнуться, сломать, нарушить чужую границу собственным умыслом ради свершения одного из главных таинств мира?

Перенёсся ли случай или тайна момента судьбы из мгновения в умерщвлённое временем поисковое окно-обскуру — в каталог, где варианты судеб пролистываются движением вправо-влево?

Возможно ли такое непосредственное, иллюзорное овладение там, где ещё существуют понятия разума и предназначения? Как влияет подобный поиск на ощущение притяжения к желаемому?

— К желаемому?

— Да, к желаемому. Значит — к своему. Я хочу найти своё…

Но я не хочу играть. Не хочу быть актёром.

А сегодня это классическая драма, когда мы со стороны, словно в кино, видим, что между персонажами что-то происходит, что у них что-то не ладится, хотя буквально полчаса или час назад они были влюблены друг в друга по уши и ради этой любви бросили всё и всех.

И вот, как в кино, в действительности теперь происходит то же самое. Возникает модель ускоренного проживания: отношения проживаются за месяц или за неделю — в общем, очень быстро проходят все этапы.

Мы видим, как это происходит, пока у мужчины и женщины в цели дня превалирует желание что-то найти. Но почему-то всё, что находится, оказывается не тем. И то — не это, и это — не то. Разочарование наступает сразу после разрядки, после достижения неизменной цели.

Вот и всё уважение.

Оно не поддельно. Оно возникает как холод, как отвращение к еде, которая когда-то нравилась, но из-за слишком частого употребления больше не лезет в горло. Даже мысль о ней вызывает тошнотворный ком, подступающий к горлу.

Вот она, истина: почему мы допускаем фривольное поведение с теми, кто от нас зависит, или с теми, кто прагматически нам не подходит?

Понимая это, мы всё равно позволяем себе играть, вольничать, бросать пыль в глаза, обездвиживать другого, пользуясь им — умышленно или нет — для собственной игры и ради неё.

А потом именно его и бросаем, выбрасываем, меняем, хотим поскорее забыть. Или не забыть, но больше не встречаться. Более того, мы обыгрываем в умышленном обвинении любые причины несоответствия, о которых знали и понимали заранее.

А потом продолжаем жить, осуждая невнимание одного к другому, находя уже в новом человеке недостаточность чего-либо для нас и считая себя ущемлёнными его невниманием к деталям.

Разные люди, разные характеры, разные внутренние тревоги. Но само восприятие производимых тобой действий в данный момент говорит за себя.

И именно в этот момент наступает самое неистовое унижение для женщины — после всего, что она только что отдала и сделала.

«Слышишь, женщина, я к тебе обращаюсь, — это неизбежно».

Тебя унизят в конце: резким подрывом по делам, сразу после, или внезапным желанием поесть. Он отодвинет твою руку, ласкающую его, молча встанет и сделает вид, будто тебя вовсе нет. Задаст праздный вопрос, чего бы тебе хотелось, не дожидаясь ответа, тупо улыбнётся, поцелует в лоб и отдалится.

Вот и всё.

Странная правда овладевает всем умом.

До следующего раза. До следующего появления проголодавшегося мерзавца, побирающегося то там, то тут.

А ты думала, это он?

Да и неважно, что в самом начале субъект был настроен серьёзно. Суть в том, что достижение такой цели оказалось преждевременным. И дело не в способности принять разочарование, а в том, какая причина лежит в его основе.

Мы всегда начинаем без претензий. Ведём всё от спасения себя, от избавления себя, делаем всё возможное, чтобы предстать лучшими, перенося собственную надежду на свою обаятельность в кого-то другого.

Мы спасаемся от угнетения, желая спасти не кого-то, а себя. Но разрушаем при этом обоих — и себя, и партнёра, — а вместе с ними и всё, что будет потом.

Так мы разрушаем красоту.

Но если ищем её только для себя, не думая ни о ком, то быстро сводим всё к потребности, требуя для себя всё большего. Получив желаемое, мы быстро забываем, чем руководствовались в начале, и снова и снова ждём, умоляя послать нам хоть кого-нибудь. Просто. Просто чтобы этот кто-то был.

На самых выгодных для другого условиях.

Но ничего не бывает просто так.

Правда, теперь он или она уже не будут красивыми. И она не будет красавицей, потому что мы не хотели ждать и не желали трудиться. Мы отвергли ту красоту, которой и является женщина, находящаяся в самом предвкушении ожидания её.

Мы не захотели открыть её красоту.

Мы шли лишь за растиражированной, визуальной красотой.

На этой земле всё даётся для труда и из труда выходит. Если забываешь о труде, начинаешь жить просто так — как бы.

Отношения? Любовь? Найти своего человека?

Но найдётся ли такой человек в тебе самом? Или мы снова будем верить в сказочки, лелея в себе надежду чудовища найти лекарство от собственной злобы и обрести утешение в некой ниспосланной ему бесстрашной красавице?

— И откуда ты решил, что миссия этой красавицы должна затрагивать твои интересы?

— Ну, то есть косвенно — да. Тем, чем, собственно, и является её прообраз, действующий, правда, на таком уровне, где ты, как и сейчас, остаёшься лишь наблюдателем, словно челядь перед тем, ради кого она выступает в этой роли: чтобы объять чудовище своей любовью и вызволить своего принца — а уже затем и короля, её царя, — из лап собственного заточения.

Из заточения разумного существа, аннигилирующего самого себя, с помощью метафоры о красавице.

Такой вот шах и мат, мечтатель.

— Тогда что субъект получает, только мечтая?

— Немного. В лучшем случае — красивую историю о красавице и чудовище, разделённую на бесконечное число воплощений в действительности. Историю спасения и историю гибели.

Завышенные ожидания постепенно примут ту форму, в которой ожидание и есть в действительности то, чем оно является: беспорядочная и беспричинная связь. В итоге она оставит после себя лишь негативные выводы — с одним ярким моментом, за который уже невозможно зацепиться.

Файл разорванного гештальта давно создан, а сам гештальт закрыт. Но ты ещё не понял этого.

Или отказываешься принять тот факт, что, теряя доступ к уже опустевшему удовольствию, ты всё ещё сражаешься за образ её сексуальности, а не за счастье отношения к тебе самому — к чудовищу, которым ты становишься.

Так что не тешь себя надеждами: нет на свете той единственной, кроме той, что существует у тебя в голове, которая выведет тебя из омута высокомерного припадка и вдруг сделает принцем того, кто является лишь чудовищем-страшилой.

Неужели она должна быть с достоинством твоим?

Так о какой красавице ты вообще можешь мечтать?

Только о той, которую прячешь от всех. Не потому, что она совсем некрасива, а потому, что ты сам не понимаешь, красива она или нет, и почему она не такая, какой тебе хотелось бы её видеть.

Ты не можешь рассмотреть её. Она словно находится в тумане — только силуэт в зелёно-серой дымке.

Поэтому ты и обращаешься с ней небрежно, потому что всегда в ней сомневаешься. Видишь, но не чувствуешь. Отвергаешь из-за недостатка соответствий той, вымышленной, пока ещё красавице, которая реально предстаёт перед тобой — живой.

Брезгуешь, не находя в ней достаточного, пытаясь отыскать наибольшее совпадение с той, что существует только у тебя в голове.

Трансцендентный образ музы поэта, мучающий его всю жизнь своей недосягаемостью.

— Так там пишут?

— А как твой или твоя придёт к тебе?

— Выбором своего в себе.

— Сначала опробовав чужое?

— Разумеется!

Хладнокровно пуская пыль в глаза тому или той, с кем тебе явно не по пути. Потому что что-то всё же нужно взять. Потому что хочется.

— И что же это взять? И как именно этого хочется? И долго? На какой срок?

— Без срока — но ненадолго. Пока не надоест или пока собственная боязнь белых и чёрных пятен не оттолкнёт тебя.

Ведь жизнь пока ещё не стучится своим окончанием. Значит, есть время. Есть ещё порох в пороховницах. Да и фотографии пока ещё, пусть и слабо, но отображают действительность — без завышения параметров, которые сглаживают ожидание перед реальностью.

Но уже угнетают тем, что есть на самом деле, — тем, что осталось от былой возможности молодости.

— Я ещё раз спрошу: из этого выйти можно?

— Можно. Но теперь тебе необходимо понять структуру, искажающую твою сущность и твоё предназначение. Осилить сознание перемен, происходящих в ощущении идущего по телу пространства, рождающего человека, прийти в себе к пониманию и отторжению того, что ты готов презирать в других, но при этом не должен терять уважения к тому, что сам вызвал.

Если не сможешь понять это вовремя, то впоследствии не сможешь претендовать на многое в этой жизни.

А уважение — это как раз то немногое, всё то, что есть у каждого из нас в каждый момент и что необходимо сохранить в требуемом ощущении себя. Тем самым ты ощущаешь мощную связь с настоящим, основанную на союзе с близкими людьми и с людьми вообще.

Поэтому больше нет близких и неблизких. Нет человека, которым можно пренебречь, даже в условиях полной аннигиляции значения любви, когда ты находишься под воздействием неблагоприятных кратковременных состояний и желаешь чего-то от других.

— Так вот ты о чём. То есть если это опыт, просто необходимый опыт, ты говоришь — пройти его как можно тщательнее? А затем оставить всё это как можно скорее?

— Да. Чтобы вернуться в исходное положение, но уже в определяющем покое нравственного толка. Чтобы раз и навсегда убрать аллюзии внешнего проявления неизведанного, оставив лишь смысл вожделенного, существующего в новом времени.

Затем — чтобы спокойно смотреть на известное, но по-прежнему интересующее многих и необходимое всем, изведанное тобой и оставленное. Иначе ты не сможешь пойти дальше.

Смотри на предмет как из реальности быта мастера времён — то есть того, кто всё это создал. На утилитарное, сегодня прикрытое всего лишь оправдательными смыслами слов о красоте и любви, в рамках необходимости возвысить предмет лишь для того, чтобы разжечь желание овладеть тем, чем ты хочешь пользоваться, а не просто смотреть на это, восхищаясь и представляя его назначение.

Не лги себе сейчас, восхищаясь её формами.

— Я же думаю изучить предмет своего отражения, оставленного в женщине, — ровно как и стать её отражением в себе самом. А не разглядывать экспонат, относящийся к роду недосягаемых вещей, таких же, как те, что стоят в музее по причине своей древности и только поэтому считаются красивыми.