Примирение с женщиной
Дружба — это некий предикат, качественный эквивалент собственного отражения в том, кто является твоим другом, или в том круге общения, к которому ты принадлежишь.
Какое дело может быть у мужчины к женщине — да ещё и к красивой?
Должно быть нравственное дело. А у неё в самом поведении должен присутствовать кто-то или что-то такое, что не позволяет никому разгоняться в мыслях до желания присвоить её.
Но в ней самой сегодня нет той уверенности или веры в настоящее, которое не сводится к внешнему вниманию — к форме, представляющей её как объект для ценителей достоинств, определённых их недвусмысленной целью.
Чтобы начать что-то получать от женщины в дружеской манере, нужно попасть в её мир или заинтересовать её своим. Вести диалог — в ключе приятного, всё нацеленного и неограниченного общения.
Но необходимо терпение к искусственным чувствам. Потому что, убрав их, словно уже завершив акт, ты сможешь заранее увидеть все её недостатки. Это станет точкой сдерживания и поможет сосредоточиться на том, что действительно интересно в ней самой.
Наслаждение от недосягаемости и близости той, которая не ускользает, приближаясь. Она просто есть — и ей хорошо, потому что отсутствуют тягостные минуты сомнений и ревнивые оттенки. Те самые, от которых ты отказался ещё в самом начале, когда только представил её рядом, даже не узнав её имени.
И ты, и она можете стать всего лишь приятной компанией, вместе проведённым временем.
Без других целей.
— Как можно проверить предмет дружбы?
— Если ты постоянно просишь или требуешь повторения хорошего времени, значит, начал эксплуатировать.
Постоянно намекая, что-то сделать для тебя по-дружески, в том числе и простить, ты можешь проверить своё собственное расстройство предметом дружбы.
Если просьбы превышают отдачу, а то, что отдаётся безусловно и в порыве, не перекрывается благодарностью в ответ, значит, ты не ищешь дружбы. Ты просто эксплуатируешь её предмет.
Так ты пользуешься неким предметом, который определяет твоё к нему тяготение.
И сегодня, на мой взгляд, мужчины чаще впадают в такую бездарность, нежели женщины.
Одно дело — выручить, дать возможность побыть той самой, которая, имея дело с людьми, способными самостоятельно решать свою жизнь, может позволить себе подобную игру в каких-то допустимых рамках. Тогда она действительно может быть уместна.
Но то, что мы требуем от дружбы здесь, не имеет с ней ничего общего.
— Разве так может быть, если мы говорим о самодостаточности?
— Так и есть сейчас. Правда, за одним исключением: о самодостаточности здесь пока речь не идёт.
Поскольку разве сейчас не происходит именно это? Познакомившись, сойдясь, ты вскоре начинаешь предъявлять претензии по поводу недостаточной определённости нахождения вместе, напирая со своими желаниями или идеями, требуя изменений в тех характеристиках, которых, как тебе кажется, не хватает для личного счастья твоего субъекта.
А потом бросаешь, обвиняя кого-то в том, что выдуманное счастье исчерпалось, превратилось в состояние всё большей неопределённости, давно уже переросло в тревогу и вышло из нетерпения эго, использующего дистанцию в искажённом понятии дружбы.
— Но о каком расстоянии мы говорим? И как рационализировать время, расстояние и место, отдавшись полностью ощущениям?
— Вот именно — ощущениям.
Если ты способен понять разницу между сорванным цветком — сорванным в припадке желания вдохнуть его аромат, перешедшего в стремление не расставаться с ним, — и цветком, оставшимся после акта любования там, где он продолжает цвести, тогда ты поймёшь главное.
Ты касался его наравне со всеми, кто вдыхал его аромат с невероятно близкого расстояния, словно пчела, погружаясь в его глубины и нежно удерживая цветок у основания.
И неважно даже, если ты сам вырастил его на клумбе. Существенно и фундаментально другое: кто ты есть и что способен представить как лучшее для сохранения ощущений — не только своих.
— Но уместен ли пример с цветком?
— Абсолютно.
Поскольку цветок есть феномен природы. И не мы его создаём. Мы не можем претендовать на него, заявляя, будто создали его сами.
Даже если вырастили.
Мы вообще ничего не создаём, кроме отношений, основанных на собственном становлении. Всё остальное, кроме нашего тела, нам не принадлежит. Да и тело принадлежит нам лишь временно: однажды мы сбросим его, и оно останется здесь, в земле, на которой растут растения, или рассеется прахом.
Думаю, пример с цветком уместен настолько, насколько уместно представление о месте, оставшемся без цветка после нашего пребывания рядом с ним.
Возможно, именно тот, кто шёл за тобой, нарисовал бы его и это место, оставив во Вселенной след ещё большей рефлексии.
Но это всё же условный пример.
Просто пример.
Жизнь распоряжается всем иначе — в зависимости от стремления, ситуации и обстоятельств.
Сорви цветок, отдайся ему. Проникни в его суть, а потом сохрани его, положив аккуратно в траву или куда-нибудь ещё.
Но сделай это бережно.
Так ты завершишь акт смертельным любованием.
И это будет красиво.
— Тогда уже не о цветке. Я всё же не могу понять, в чём здесь предательство.
— Лишь в том, что несёт в себе сам жест без завершения.
Этот вопрос вместе со своим ответом отправляет нас в плоскость этологии, представленной в метафизическом пространстве нас самих, — в пространство последствий нашего влияния на окружающий мир.
Мы влияем на действительность ещё оттуда, где нас нет, уже являясь тем, что необходимо оспорить здесь, чтобы исправить это там, проявившись затем как область эстетики и красоты в человеческой природе.
Входом и выходом из такого положения является мораль. Но в итоге это всего лишь следствие настройки онтогенеза.
Поэтому, если хочешь большего от неё, если хочешь проявлять к ней особое внимание, которое пока существует лишь как твоё собственное желание, сперва сумей понять, как будешь чувствовать себя после общения с ней, если обнаружишь себя недостойным любого финала.
Но если сможешь сделать её желания своими желаниями, сумей понять: что это будут за желания?
Чего ты добиваешься, увидев некую цель, которую видят все?
Ты тянешь её к себе, становясь притворным, расценивая её как ту самую, которую теперь помещаешь на место цветка, убранного под саван страницы в книге твоих воспоминаний, в книге твоих подлых мужских поступков.
Читая всё это сейчас, встань на место той самой, которую ты не расценивал как друга, а просто имел.
Что ты чувствуешь теперь?
— Одиноко.
Я действительно начинаю это чувствовать. Словно холод опустился на некогда залитую солнцем опушку, на которой больше нет цветка.
Некомфортно и даже страшно.
Как будто ей играют, не подпуская ближе, чем ей самой хотелось бы, мотивируя себя лишь намерением, скрываемым за внешней открытостью. Ничего личного — но при этом забирая всё у этой женщины, словно для другой.
А она просто живёт, отдаваясь и не зная, что это всего лишь игра.
А мы, начиная пользоваться тайной — той самой второй, ещё не познанной природой, — однажды забываем, что она уже не является честной.
Вот во что мы её превратили.
— Мы этого желали. Но жалеем ли теперь?
— К сожалению, да. Поскольку остановиться на чём-то одном очень сложно ввиду всё той же парадигмы погони за удовольствиями.
— В то же время во всём этом общении с той, которую теперь скорее привлекаешь ты, чем она тебя, — а значит, в некотором смысле владеешь слабой, — ты уже получил всё, что можно.
Чего ты ещё хочешь от такой дружбы?
Ты хочешь подчинить, присвоить, попробовать что-то ещё? То, на что не решишься с той, которую действительно ищешь, — попробовать снова и снова с другой?
В таком случае ты — то, от чего необходимо избавиться в понимании социума.
Поскольку именно так теряют Женщину.
Так мужчина убивает женщину.
Он хочет получить всё, не взирая на то, что уже знает всё заранее, и при этом остаться незапятнанным.
А без женщины мужчина — как место без цветка, неспособное выразиться и отвлечь нас от судьбы, угрюмо следующей за собственной мыслью.
— Он, сегодняшний, знает, кто он?
— Думаю, настолько, насколько можно судить по личному суждению каждого, кто считает себя мужчиной, — по тому, как он понимает скрытое в её наружности письмо, то есть саму женщину, как собственное представление о ней.
А значит, всё зависит от его способности считать этот цветок целиком.
Мне кажется, это и есть основное приличие в грамматике созерцания — способность понять смысл собственной принадлежности к тому, что скрыто в её наружности.
Этим письмом она поддерживает наш интерес к себе и одновременно питает собственное эго.
В то же время любое неприкрытое внимание с её стороны к мужчине становится для него предлогом к презрению её.
Любое одностороннее движение внимания женщины к мужчине — как образ яркой обложки книги, чаще всего лишённой содержания, — запускает обратный ход мыслей.
Словно цветок, притягивающий своим ярким видом, но к которому не летят пчёлы.
Это обратная и трагическая зависимость, нелепость самой женщины.
Но в этом нелеп и сам субъект мужского пола, страдающий от аналогии с прекрасным по собственному безвкусию. Не став пчелой, он летит на красную гвоздику, присев мухой.
Всё дело в спектре.
Так же, как и в том, как он определяет её при взаимодействии с сервисами знакомств — и наоборот.
Если сбросить ширму до конца, то зачем там женщины и мужчины? И кто они по существу своего существования?
Описать это можно было бы двумя словами.
— Ты не расскажешь ей, кто она там?
— Думаю, всё-таки нет. Она не должна знать.
В этом и состоит дилемма и искусство ответственности мужчины перед женщиной, которую он, что бы ни делал, что бы ни предлагал и как бы ни оправдывался, всё равно совращает, находясь под действием морали собственных желаний.
А она здесь совершенно ни при чём.
От слова «совсем».
С этого момента дружба с женщиной становится невозможной, тягостной. Если у кого-то существуют ложные надежды или сами надежды становятся игрой, если дружба превращается в игру, это конец без начала.
— Дружба — хрупкая субстанция, хоть и вечная. Но творческий союз с женщиной — открытый, честный, созидающий — возможен ли?
— Конечно. Когда ты ясно поймёшь, что не хочешь питаться женщиной, а хочешь наполняться вместе с женщиной.
И это не совсем дружба в её обычном понимании. Это творческое испытание. Осознанный выбор — только для тех, кто готов осознанно совершенствоваться в союзе.
Пусть этот союз не вечен по отношению к вечности, но он может быть вечным в деле созидания вечности: когда мужчина находится с женщиной, женщина — с мужчиной, и только так, в настоящей содружеской, сотворческой идее, со всем уважением к миру обоих.
Но всё это не означает попустительства слабостям одного за счёт другого.
Равенство есть залог определения характеров и вытекающих из них особенностей. Оно и является той самой действительностью, о которой мы так много говорим, — взаимодействием, позволяющим быть вместе без иллюзии присвоить себя друг другу.
Нужно ясно понимать следующий факт: то, на что ты смотришь, есть всего лишь залог уверенности в том, что ты существуешь.
Действие по отношению к тому, что возникает как смысл, назначенный тобой самому себе, есть осознание себя в моменте. Оно может являть разрушительную или созидающую фазу, но в любом случае становится осмыслением и созданием следующего осознания.
И так — в вечном построении.
Невозможно создать красивое лицо, сначала являя притворное и надеясь в конце открыть настоящее.
С женщиной возможно только сотворчество.
Всё остальное — лишь градации и этапы деградации мужчины как взгляда на создание различных поддельных мотивационных начал в действительности и их последующее развитие как чего-то подлинного.
— Чувства имеют срок годности?
— Чувства? Чувства как дело.
Начатое дело, хорошо выполненное и завершённое в срок, обогащает не только двоих, но и многих — как положительный опыт.
Если описать истинные чувства, мы увидим красивый и созидательный опыт двоих, а не трагедию, ломающую всякое представление о том, кто мы друг для друга, когда находимся порознь.
Я иду именно этим путём. Но по-прежнему каждого друга расцениваю как ценность, данную мне для пользы нас обоих.
Не в смысле материальной или какой-либо иной помощи.
Это всё требования.
Нет. Только духовная связь возможна для стяжания смысла быть другом. И здесь уже неважно, кому ты друг и чей ты друг.
В этом и выражается настоящая любовь — глубокая, обширная и всегда самая важная. Другой любви нет.
И может не быть.
Суметь дать женщине почувствовать себя женщиной.
Как это сделать?
И насколько меня хватит?
На чём основано, откуда возникает это желание женщины — почувствовать себя женщиной, если она уже женщина по самому факту рождения?
Получается, что она априори, по факту рождения, является женщиной, но едва ли сама знает, что это такое и от чего зависит целостное ощущение — быть женщиной.
Тогда почему она считает, что кто-то обязан что-то делать для неё в одностороннем порядке? Почему обуславливает своё поведение отношением к ней как к представителю некой отдельной категории?
Этим, собственно, и пользуются мужчины — но только на определённый срок, каждый раз устанавливая его в зависимости от собственной заинтересованности.
Так что же, по мнению особи мужского пола, которой являюсь и я сам, значит быть женщиной?
Позвольте догадаться.
Сегодня быть женщиной — значит позволить себе быть слабой. Во всяком случае, именно так я слышал.
Но разве желание казаться слабой и уязвимой — это удовольствие меньшее, чем удовольствие от гедонизма мужчины перед женщиной?
— Это другое!
— Тогда что же это?
Может быть, определённость будущего? Финансовое благополучие? Свобода и возможность находиться в современном обществе, созданном специально под её слабости?
— В чём выражается её слабость? В невозможности самой достичь чего-то определённого в себе? Или в какой-то внутренней сути?
— Может быть, всё снова так же, как с тем цветком?
Он слаб перед тем, кто способен его сорвать. Но вместе с тем он, как и все остальные, равен и силён в том, что произрос, пройдя все стадии выхода из семени: пробившись сквозь землю, пустив корни и раскрыв бутон.
Чем цветок отличается от молодого ростка дуба?
Думаю, всё это нужно свести к обычному желанию, которое на языке женщины означает: «побыть слабой, ощутить себя женщиной».
То же самое желание испытывают и мужчины.
Побыть мужчиной.
А вот в глазах Женщины побыть Мужчиной едва ли проще.
Но желания взаимны. Сегодня они возникают кратковременно — только на момент, когда один хочет обаять другого.
Быть же гораздо сложнее, чем казаться.
Желание понравиться кому-то именно таким, каков ты есть, — это эксперимент: прожить с кем-то достаточно близко и достаточно долго.
А обаять на время — значит суметь совратить.
Женщина становится максимально женщиной — до той степени, до которой мужчина способен это выдерживать.
Именно он выбирает, какую её сторону хочет видеть, и даёт ей то, что будет эту сторону в ней поддерживать.
Но если мы говорим о женщине как о целом, то не должны стремиться удовлетворять в ней собственные скрытые желания.
Мы должны ждать лишь того, чтобы наши отношения стали едиными в нравственном смысле.
Если женщина нравственна, она не позволит собой манипулировать и не станет выменивать у себя что-то в обмен на что-то.
Да и ты сам этого не захочешь.
Потому что каждый развитый индивид желает для себя только одного: стать равным Творцу.
А это значит — всегда быть одиноким и свободным, а значит, наконец, быть счастливым.
И дело здесь не в желании, а в реальной возможности быть в соответствии со своим творением.
Создавать — значит учиться творить свою судьбу делом, а не побираться где-то, выстраиваясь в очередь на приём к псевдовластителю мира — мужчине или, как теперь говорят, состоятельной женщине.
Нужно прекратить свои меркантильные мечтания о тех, кто по сути является разного рода коллекционерами экземпляров — за определённые способности или особенности внешности.
Почему-то успех сегодня означает насладиться плотью, став тем, кто раздаёт подати тому или той, кого решил попробовать.
— Всё это не то?
— Нет, не то.
Всё это не отдаляет нас от игрушки: от игрушечной заботы, переходящей во всё то же недоумение от ожидания чего-то взамен.
А что можно получить от куклы? От искусственного начала?
Вариантов немного, и все они примитивны.
Всё же нужно сначала стать цельным, а потом — быть цельным.
Вот это и есть основа всякого поиска — и для мужчины, и для женщины.
Цельной женщине в её собственном представлении о мужчине, по сути, мужчина не нужен как таковой. Он нужен ей лишь для того, чтобы проверить саму себя: кто она?
И наоборот.
А возможно это только с мужчиной, находящимся на той стадии развития, на которой он, созрев в своей осознанности, желает того же и для себя.
Всё, что предшествует этому состоянию — пониманию цели конечного произведения себя как ощущения целостности или самодостаточности, — есть лишь ухищрения, которыми можно описать немощь. Они нужны для того, чтобы обходить настоящие требования к собственному существу, ещё не ставшему творцом.
Духовно развитая, а значит самодостаточная женщина привлекательна не только внешне — а это уже делает её красавицей. Она ещё и по-особенному недоступна, поскольку обладает потенциалом, который открылся ей и сделал её равной тому, кто достиг его раньше.
То есть стоящему мужчине.
С такой женщиной игры в мужчину уже не проходят.
В её понимании жизни существует желание обогатить её, отдав взамен недостающее, — получить недостающее по замыслу устройства мира, как часть его собственного существа.
И не более, и не менее.
Другого здесь нет и быть не может.
Это последний настоящий опыт.
На таком уровне личностного самоопределения можно начинать говорить о безопасности, вошедшей в привычку быть сильной, быть сильным, чтобы уметь любить.
При этом он остаётся мужественным, а она — женственной. Но в совокупности состояний, возникающих во время любви, эти полярности могут меняться.
Без всяких «зато», «вместо» или «потому что».
Поскольку никак иначе, кроме как любить той любовью, которой можно любить только тогда, когда понимаешь себя на уровне той любви, которую сам требуешь для себя, не получится.
Мужчина так же хочет быть защищённым там, где он не защищён.
Там, где он сам готов только отдавать, он нуждается в защите на тех уровнях, где понимает значение любви. Он продвигается по жизни, уверенно создавая, а не разрушая.
А если иногда и разрушает, то затем восстанавливает всё в ещё более масштабном и достойном виде.
Крепкий мужчина — крепкая женщина.
Одно отражает другое и определяет целое.
И снова те же вопросы:
Способна ли такая манера самооценки войти в разносторонние отношения вообще — хотя бы частным определением целостности?
Применима ли она к каждому отдельному случаю в идее отношений без обязательств, как способ обращения с женщиной или мужчиной?
Может ли настоящее выражаться в том, что человек точно определяет тебя как нечто стоящее и целое, словно желая того же, чего хочешь ты сам?
Сможешь ли ты стать зеркалом того простого, доброго, хорошего и красивого, что существует в самом человеке, — зеркалом для него самого?
Не взирая ни на что.
Если не смотреть по сторонам.
Готов ли ты быть тем, кто подтвердит происходящее доброе, даже если в этот момент оно не слишком хорошо по отношению к тебе?
В том смысле, что ты видишь в границах зеркальной рамы границы собственной сущности и возможности собственной привлекательности.
Можно ли превозмочь всё это без последующей брезгливости к тому, что вскоре начинаешь замечать в ней как собственное недоразумение?
И вопрос здесь лишь в том, ценит ли кто-то всё происходящее с тобой, если то, что ты встретил, совершеннее тебя самого.
Как и то, о чём мы только что говорили: ценишь ли ты другого, если сам считаешь себя совершеннее?
Любое негодование по отношению к привлечённой тобой персоне есть сегодня нечто остаточное — незнание смысла любви, возникающее на пути в темноте к свету.
Понимаешь ли ты сам — или понимает ли та, другая, — что это не абсурд везения или невезения, а принцип восхождения?
Это страдание, свойственное всякому, кто идёт к свету. Но оно всегда определяется характером того, кто и как смотрит на происходящее, как оценивает лучшее и красивое, случившееся с ним впервые.
Это не всегда выражается лицеприятно.
Но всё же оно терпимо, даже если шокирует.
Делать больно тому, кто тебя разочаровал, — всё равно что наносить урон зеркалу, бросая в него камни и пытаясь разбить его, стоя среди миллиардов подобных отражений самого себя.
Напомню: каждый ответ на действие, как и каждое действие, есть отражение сущности в пространстве.
Истина такова, каково отражение. Ведь только в собственном отражении ты можешь увидеть, какой ты на самом деле.
Мне кажется, в будущем у социума вообще не должно остаться вопросов такого типа:
Кто я?
Зачем живу?
Почему живу именно так, как живу?
Почему имею именно то, что имею, и не имею того, чего не имею?
А значит, будет больше красавиц и умниц среди женщин, красавцев и молодцов среди мужчин.
Кем они будут друг другу? Что будут олицетворять в себе — не притворное соитие в союзе ради успеха в новой эпохе?
Разве союз существует для кратковременной забавы и потехи публики?
Настоящий союз двух взаимно определяющихся в развитии и статусе развития зеркал — уже людей — так красив.
И такая гармоническая взаимосвязь неизбежно порождает символы вечности.
Ну а когда ты сам, в этом потоке жизни, смотришь на женщину как на деталь собственной сборки, полагая, что интересуешься не всей ею, а лишь какой-то её частью — возможно, ещё неизвестной и не познанной ею самой, — и времени на изучение этой части, этого фрагмента пазла, недостающего в тебе самом, не так уж много, до той минуты, когда её существо начнёт давить на тебя вопросами: «Зачем ты здесь?»
Правдиво ли всё сказанное выше, если ты уже знаешь, что не будешь с ней, заранее предполагая лишь срок интереса, обозначенный сущностью содержания и отсутствия содержащегося? Пусть даже это познание взаимно.
Так сегодня устроен мир: без правил, без воспитания, без примеров, но с учителями. Каждый встреченный человек, по сути, и есть учитель — так же, как и сам ты становишься учителем для встреченного.
Невозможно сделать что-либо без знания. Любому познанию предшествует знание, и даже у такого знания всегда есть срок урока — и он определён.
Невозможно снова прийти сюда наивным, когда уже обрёл подобный опыт. Точнее, возможным останется только одно: придя сюда вновь, бороться с претензиями к самому себе, возникающими каскадом по ходу расстройства общего впечатления от общества, пресытившегося псевдосвободой.
И что же здесь не так, спросишь ты, если мужчина и женщина сходятся без особых правил, но с надеждой на время или навсегда присвоить себе что-то друг от друга?
Они равняются на ту или иную историю, желая такой же любви, как у кого-то с кем-то, — из романтической небылицы со сглаженными углами, упакованной стремлением оправдать подобное желание в каждом.
Или загораются пересказами чокнутой подруги или друга о лучшем досуге, заражённые ложной романтикой.
Но в действительности такие истории не существуют в тех красках, в которых их описывают. Они не бывают такими, какими видятся со стороны, — и тем более изнутри.
Внутри всегда есть мотив.
А мотив этот может быть отчаянием, глупостью или простой, неудовлетворённой ещё с юности похотью.
В реальности же всегда должна кипеть работа. Должны происходить процессы, оголяющие правду и говорящие двоим друг о друге.
История становится правдой только тогда, когда оба — или хотя бы один из них — готовы ради чего-то, ради большой любви, работать с грубыми и тонкими вещами в себе, предполагать возможные перспективы и видеть реальные возможности.
Так, в конце концов, можно понять, чего именно ты хочешь от реальности, смириться с несбыточным друг в друге и при этом не сдаться, не презреть, не начать ненавидеть.
И тот, кто сумел увидеть результаты пусть посредственной, но всё же достигнутой гармонии, получает любовь зримую, благодарную и существующую вечно — как любовь матери к сыну, как любовь отца к дочери.