Хроники Этериума: Осколки Бездны

Глава 1

— Через минуту начну петь, — сказал Кайр из коридора.

Я с трудом открыла один глаз.

За окном только начинало сереть. Комната была холодная, свеча на столе догорела до огарка, а одна моя нога всё ещё оставалась… во вчерашних брюках. Вторая штанина лежала на полу и уходила под Морока. Кот спал сверху, придавив ткань всем весом, и отпускать её явно не собирался.

— Спокойно. Я уже проснулась.

— Слышал. Ты кроватью стукнула.

— Это был Морок.

Кот поднял ухо на своё имя и снова опустил.

— Значит, Морок тоже уже проснулся, — сказал Кайр. — У тебя полминуты.

Петь он умел терпимо. Чайку в припеве изображал так, что в прошлом месяце комендантша поднялась на этаж проверить, кого режут.

Я села, потянула брюки на себя и сказала коту:

— Отдай.

Морок впился когтями в ткань.

— Это моя одежда.

Он моргнул. Кот был убеждён в обратном.

Из коридора донеслись первые слова матросской песни.

— Встаю!

— Ты вчера также говорила.

— Так я вчера в итоге и встала.

— К обеду.

Я дёрнула штанину сильнее. Морок сразу разжал когти, нога поехала вперёд, вторая запуталась в ткани, и одеяло поползло следом. На пол я съехала уже в нём, замотанная по самый пояс, а следом в затылок прилетела подушка.

Копчик я отбила о половицу так, что в глазах стало светло. Полежала, дожидаясь, пока отпустит, и обнаружила, что смеюсь.

Песня оборвалась.

— Сильвия?

— Жива!

Ручка повернулась.

— Я захожу.

Кайр открыл дверь и замер. Обычно он зачёсывал тёмные волосы назад, а сегодня одна прядь упала на лоб, и из-за неё он выглядел моложе своих двадцати одного. Серые глаза сначала нашли меня на полу, потом одеяло, потом Морока на кровати. Я сидела в одеяле, одна нога всё ещё в брюках. Кот занял освободившуюся половину кровати и выглядел единственным существом в комнате, которое сегодня всё сделало правильно.

— И совесть позволяет тебе входить к раздетой девушке?

Кайр дёрнул взглядом по моему лицу и тут же уставился в потолок.

— На тебе больше ткани, чем обычно бывает на занятиях.

— Это одеяло.

— Я заметил.

— И всё равно стоишь.

Он шагнул назад и плотно прикрыл за собой дверь, но я успела заметить, как у него загорелись уши.

В наступившей тишине сразу проступили мелкие звуки комнаты: редкие капли с отсыревшего подоконника в подставленную миску, шершавое сопение Морока, вылизывающего лапу, и моё собственное сбившееся дыхание. Я потёрла ушибленный копчик и зачем-то разгладила простыню на кровати, хотя Кайр через закрытую дверь уже ничего видеть не мог.

— Пять минут, — сказал Кайр из коридора.

— Десять.

— Восьмой колокол уже начался. До первой пары ещё половина.

У Кайра за дверью минута вдвое короче моей.

— Значит, девять.

— Из них две минуты уйдёт на лестницу, и ещё одна — чтобы вернуться с крыльца за тем, что ты забыла на столе.

— Я ничего не забываю.

— Планшет.

Я покосилась на стол. Между черновиками и оплывшим огарком пустовало место, где обычно лежала деревянная папка.

— Он у тебя?

— Со вчерашнего вечера. Внизу отдам.

— Тогда восемь минут.

— Семь. На лестнице не отдам.

Я поднялась, придерживая одеяло, и увидела, что он всё ещё стоит за дверью. Тень от его сапог лежала в щели.

— Кайр.

— А?

— Спасибо.

За дверью на секунду повисла пауза.

— Было бы за что, — негромко отозвался он наконец. Я сама не смогла бы толком объяснить, за что именно благодарю, но спрашивать дальше он не стал.

На столе под доской лежал недоделанный лист западного квартала. Я вытащила его за угол и тут же сунула обратно: полоска туши у ограды высохла серой. Вчера я пыталась развести остаток водой, дать ему отстояться и снова растереть осадок. Элизабет учила иначе, но для её способа нужна была хотя бы тушь.

Ещё на листе не было расстояния между колонкой и оградой. Я прошла там дважды, а записать забыла. Оба раза казалось, что уж это-то запомню.

Вчера я просидела над этой картой до полуночи. Потом кончилась вода, и пришлось идти вниз.

Внизу, у истопницкой, Гарм сушил портянку на колене. От бочки до печи через весь пол тянулись мокрые следы. Я зачерпнула воды и уже собиралась обратно, когда он спросил:

— Ты по своим занятиям не слышала, что за люди — у которых птица?

— На вывеске, что ли? Или где? Какая именно?

— Да кто ж её разберёт — кажись, феникс. Гильдия какая-то заезжая. Они с осени в порту народ набирали.

Я покачала головой.

— Племянник мой к ним ушёл. С Заречья который. Моряк прирождённый, талантливый парень. Сначала на барже ходил, потом на кранах. А всё ему мало было. Матери зимой прислал столько, сколько за год не носил.

Гарм снял портянку с колена, ощупал ткань и перевернул мокрой стороной к печи. Руки у него были красные, в глубоких трещинах, а от печной золы густые брови казались совсем белыми.

— Она деньги получила и теперь спать не может. Ходит, спрашивает, откуда столько. Я говорю: у сына спроси. А он написал только, что устроился хорошо. Ей бы радоваться, да соседка уже наговорила, будто от этих по своей воле не уходят.

— А откуда в Заречье про эту гильдию знают?

— Да ниоткуда. В глаза она их не видела, просто языком мелет. А сестра уже сама не своя: «Гарм, может, отослать деньги обратно?» Будто парень всё бросит и домой прибежит, если мы ему серебро вернём.

Он поднёс портянку к печи, но тут же отдёрнул: от края пошёл пар.

— Ты, если у вас что услышишь про них, мне скажи. Я уж с ней поговорю. А то она всех подряд спрашивает и только хуже себе делает.

Я ответила, что скажу, и пошла наверх. За спиной он позвал ещё раз:

— В коридоре ведро переставь к стене. Кто-то опять пнул.

Вернувшись тогда к себе, я спрятала испорченный лист под доску и пересчитала монеты в ладони. Три серебряных и двенадцать медных. До казённой выдачи оставалось восемь дней. Один серебряный сегодня же уйдёт на малую баночку туши, да и плотную бумагу придётся докупать за свои — двух училищных листов на декаду мне вечно не хватало.

Воспоминание о ночном разговоре у печи заставило меня замешкаться. Спохватившись, я наскоро застегнула форменную рубаху, собрала серебристые волосы в узел на затылке и заглянула в мутное зеркало над умывальником. Через щёку тянулась розовая складка от подушки. Я потёрла кожу мокрой ладонью, но пятно только сильнее разгорелось.

Мороку насыпала рыбы. Он ел, отвернувшись от меня. Светильник у двери давно не горел — в хозяйственной части всё обещали дойти по списку.

Кайр ждал у ворот с двумя планшетами под мышкой. Я взяла тот, что он протянул, откинула зажим и увидела его записи вместо своей карты.

— Это твой, — сказала я. — Мой у тебя под локтем.

Он поменял планшеты местами.

— На подоконнике в читальном зале лежал. Я вчера уже у ворот был, пришлось обратно подниматься.

Я проверила, все ли листы на месте, и застегнула ремень.

На первом мостке доска ушла под воду, и в сапог плеснуло. Носок намок сразу. Дальше я выбирала сухие края, а Кайр шёл впереди и на узких местах ждал, пока я переберусь.

Река вскрылась четыре дня назад. Лёд ушёл к морю, оставив на быках моста тёмные полосы, и от воды густо пахло оттаявшей тиной. У третьего причала брёвна с грохотом катились по наклонным желобам, цепь срывалась по барабану, кто-то надрывно тянул одно и то же «бери-и», пока голос не треснул. Чайки перекрикивали его без труда.

До Проводов льда оставалось два дня. С первым большим караваном в бухту придут дальние суда, а пока порт освобождал для них место. У второго склада распахнули ворота и выкатывали телеги с железом. Значит, на Бочарной сегодня будет тесно. Хотя вчера там можно было пройти посередине улицы.

Кайр остановился у стены углового дома. В нише лежал зелёный камень с процарапанной волной, перед ним стояла плошка с водой и монетами.

— Дядя должен с караваном прийти, — сказал он, глядя в сторону бухты. — Я его обещал встретить у причала, только Рикке ещё не сказала, во сколько нас отпустит.

— Скажи ей с утра, пусть отпустит пораньше.

— Попробую. Мать уже третий день напоминает, чтобы я к швартовке успел.

Он тронул пальцем край плошки, на котором лежала щепка, и сбросил её на землю.

— Он сам перед каждым рейсом кладёт такой камень. Говорит, что не верит, чушь это всё. А сам однажды от сходней назад побежал, потому что забыл. Капитан потом полдороги на него ругался.

Телега с бочками заставила нас прижаться к стене. Возница поздоровался с Кайром и спросил, у воды ли отец.

— Должен быть.

— Пусть к Мадсу зайдёт, его с утра ищут.

— Скажу.

Телега ушла вверх, к площади. У Медников разобрали мостки, и весь порожняк теперь гнали сюда.

— Нам только заглянуть, — сказал Кайр. — Он потом до вечера не выйдет.

Улица пошла под уклон. Вдоль самой воды тянулся широкий дощатый настил на сваях, над которым стояли рабочие навесы, и под одним из них трудился отец Кайра.

Мастерская у Норда-старшего стоит на самой воде: настил, четыре столба, крыша и три стены, четвёртой нет, чтобы заводить снасть прямо с лодки. Пахло пенькой, дёгтем и сыростью. Под потолком висели бухты, на козлах лежал распущенный на конце трос.

— Здравствуй, Сильвия. Ты к столбу встань, с краю мокро. Кайр, хорошо, что зашёл. Подержи тут.

Кайр сунул мне планшет и взялся за трос. Отец потянул на себя, сын придержал козлы ногой. Когда они выпрямили канат, Норд-старший велел чуть ослабить натяг и ловко вошёл между прядями железной свайкой.

Я пристроила оба планшета у столба. Норд был ниже сына почти на полголовы и гораздо шире в плечах. Виски у него давно тронула седина, но когда он посмотрел на меня, глаза оказались совсем кайровские.

— Вас Мадс ищет, — сказал Кайр.

— Пусть собаку сперва привяжет. Вы через его двор наверх ходите? Не ходите больше. Он её с цепи спустил.

— Мы по улице идём.

— Ну и идите. Я вчера к нему сунулся — чуть корзину не оставил. Кричу: забери собаку, а он мне из окна: «Она чужих не любит». Каких чужих, я рядом с ним двадцать лет работаю! Это он после Хенрика. У того бочки со смолой унесли, вот Мадс и перепугался. Держи покрепче, сейчас пробью.

Кайр перехватил трос. Отец протянул прядь, взял деревянный молоток и несколько раз ударил по сращённому месту.

— А Хенрик новый брус на ворота поставил, сосновый. На ночь закладывает. Обычной ножовкой перепилить можно. Я ему хотел сказать, да он с осени ни с кем не разговаривает. Ну что я буду за ним бегать с этим брусом.

— Нам на занятия идти нужно, — напомнил Кайр.

— Сейчас отпущу. Ты десятого к третьему колоколу приходи, снасть будем спускать. Кайла пирог с луком сделает.

— У неё в тот день смена в филиале, — быстро ввернул Кайр.

— И десятого?

Он смотрел на меня. Кайр потянул свободный конец, хотя отец уже не держал другой.

— Мне листы надо закончить. Если не успею, пойду западный квартал перемерять.

— Жалко. Она как раз к третьему колоколу пирог из печи вынимает. Ну да ладно, не последний день живём. Кайр, не дёргай на себя, я ещё прядь не пробил.

Я подняла планшеты, свой повесила на плечо. Норд посмотрел на мой рукав:

— Сильвия, у тебя шов разошёлся.

Под лямкой торчала белая нитка. Я отвела лямку в сторону, и разрыв стал виден весь.

— Ой. Давно уже, наверное.

— Зашей, пока дальше не пополз. Кайр, а скобы ты отнёс?

— Позавчера.

Отец потянул трос, проверяя натяг.

— Те не подошли. Они вон лежат, у ящика. Ты их менял?

— Ещё нет.

— Так поменяй, мне они нужны. Я под них всё приготовил.

Кайр посмотрел на скобы, потом на меня. Я уже держала его планшет наготове.

— Отец, мы сейчас опоздаем.

— Да иди. Отпускай потихоньку… Всё.

Кайр разжал руки. На ладонях остались вдавленные полосы и волокна пеньки. Он отряхнул их, забрал у меня планшет и стал протискиваться между столбом и бухтой.

— Идите, идите. Мне ещё Ойвина сегодня слушать, с четвёртого причала. Опять ему мой трос не понравился. Принёс бы сюда, показал, так нет…

На мостках Кайр зажал планшет под мышкой и стал выковыривать из пальца короткое волокно.

— Я в детстве ему на крыше гвозди подавал, — сказал он. — Полдня просидишь — он ни на минуту не замолчит. Ещё соседям через улицу кричит.

— И за ужином так же?

— Как же. Вечером за стол сядет — клещами слова не вытянешь.

Из мастерской донёсся стук молотка. Норд всё ещё продолжал жаловаться на Ойвина, однако последних слов за плеском воды я уже не разобрала.

Мы прибавили шагу. Улица Канатчиков вывела к площади, где на жаровне уже шипело тесто с луком. Кайр купил два куска, пока я доставала кошелёк.

— В следующий раз ты, — сказал он и сунул мне горячий свёрток.

Я убрала кошелёк. Есть пришлось на ходу. Лук пережарили до горечи, а горячее тесто обжигало пальцы даже сквозь обёрточную бумагу.

У спуска к причалам двое рабочих тащили скатанное парусное полотно к деревянному каркасу праздничного корабля. Следом вышагивал десятник в расстёгнутом кафтане и на весь берег кричал, что к ночи парусина отсыреет. Шедший сзади парень, не оборачиваясь, предложил ему подставить плечо под другой конец и лично спасти казённое полотно от сырости.

За площадью начиналась лестница к филиалу Арклайта, сто девять ступеней. Здесь я уже отставала. На повороте Кайр дожидался меня с пустой промасленной бумажкой в руке.

— Навес видно, — сказал он. — Вон, за третьим причалом.

Отец Кайра сверху казался совсем маленьким. Руки у него привычно ходили над натянутым тросом, и рядом под навесом больше никого не было.

Я доела на последних ступенях. Наверху ветер шёл с залива, холодный и чистый. Море Отражений лежало серое до самой светлой полосы у горизонта.

В вестибюле филиала пахло мокрыми плащами. Служительница гнала к двери серую воду, а у расписаний спорили об архивных дежурствах. Невысокая, веснушчатая Ирма с тугой пепельно-русой косой через плечо прижимала к стене тетрадь и пыталась писать между чужих локтей, то и дело тревожно поводя круглыми серыми глазами.

— У тебя на следующей декаде служебный выход стоит? — спросила она, когда я протиснулась рядом.

— Нет.

— Тогда поменяешься архивом? Меня в порт поставили как раз на день дежурства. Если не найду замену, снимут с выхода.

Она подняла глаза на расписание. В моей строке, между картографией и общей практикой, опять осталось пустое место. На учебную слежку меня посылали, на настоящие поручения допуска всё ещё не было.

— Прости, — сказала Ирма. — Я думала, тебе уже разрешили подать бумаги.

— Каким днём поменяться?

Она показала строчку в тетради. В этот день я всё равно собиралась сидеть над картами, а чертить можно было и в архиве.

— Ладно, выйду за тебя.

— Спасибо. Я сама запишу у дежурного.

Кайр уже стоял у лестницы. Я ещё раз пробежала глазами свою строку, хотя Ирма только что показала мне всё, что там было.

— Идёшь? — позвал он.

Инструктор Варден — высокий, сухопарый сорокалетний служака с коротко остриженными седеющими висками, узким хищным переносьем и цепким взглядом холодных свинцовых глаз — вошёл в зал в ту минуту, когда я вытаскивала тетрадь. Мы успели сесть на четвёртый ряд слева: отсюда видно и дверь, и окна, если немного повернуть голову.

— Тетради откройте на последнем разборе. Кругляши пока не брать.

Он медленно шёл между рядами, заглядывал в записи и время от времени останавливался. У Ирмы попросил показать, где заканчивается второй узел. Когда она ткнула пальцем в чертёж, Варден молча передвинул её ноготь на строку ниже и двинулся дальше.

Моя тетрадь была раскрыта на схеме складского двора. Между формулами я дорисовала переулок, которого не было на казённой карте. Варден остановился и развернул её к себе.

— Здесь проход есть?

— Узкий лаз за красильней. Телега не пройдёт, но человек боком протиснется.

— Ходили?

— Дважды. Утром и вечером.

Он перелистнул назад, до подходов со стороны воды, и задержался там дольше, чем у остальных.

— Листы по западному кварталу завтра принесите. Все три.

— Второй лист ещё в черновике.

— Как есть. С черновиками.

Он положил тетрадь и пошёл дальше. Я пальцем расправила загнувшийся угол схемы. Обычно мне возвращали формулы с пометкой на полях. Сегодня ни одной новой пометки не было.

На столах лежали деревянные кругляши и куски мела. Задача была знакомая: поставить метку следа, найти свою среди чужих, снять. В работе такая держится сутки и видна только тому, кто поставил. На занятии её место надо обводить мелом, чтобы преподаватель и соседи видели, куда она попала.

Ирма взяла свой кругляш, положила на середину стола и прикрыла глаза. Когда открыла, сразу обвела мелом маленький участок у края.

У соседа справа ничего не выходило. Он пробовал снова, шептал три слова, поднимал руку, сбивался и начинал ещё раз.

— Появилась? — спросил Варден.

Тот кивнул, но, пока тянулся за мелом, выругался вполголоса.

— Пропала.

— Вы торопите третье слово. Сделайте медленнее.

Мой кругляш так и лежал на краю стола нетронутым. За три года учёбы мне не удалось оставить ни единой метки — ни на сосновом спиле, ни на камне, ни на железе. Я всё-таки взяла тёплую деревяшку в ладонь, провела подушечкой большого пальца по шершавым годовым кольцам и положила на место. Под столом, в тени столешницы, пальцы левой руки вдруг сами собой согнулись в первое движение, которому меня здесь никто не учил. Я тут же прижала ладонь к колену, распрямляя их силой.

У девушки через проход круг из мела оказался на столешнице. Она стёрла его ладонью, попробовала ещё раз и обвела то же место.

Варден вернулся к ней.

— Покажите с самого начала.

Девушка потянулась к кругляшу. Левую руку она положила перед ним, заслонив дерево, и смотрела на тёмный сучок рядом с запястьем.

— Сильвия, что у неё перед глазами?

— Сучок. Кругляш рукой закрыт.

Девушка убрала руку.

— Так я же знаю, где он лежит.

— А метку поставили сюда. — Варден указал на меловой круг. — Уберите всё лишнее. Смотрите на предмет, пока не закончите.

На этот раз мел пошёл по дереву. Девушка выдохнула и засмеялась, а сосед стал счищать со стола её прежние круги, потому что они мешали ему.

Я убрала свой кругляш к краю. После занятия их всё равно соберут в одну коробку.

Оставшееся время мы определяли точку наблюдения по трём линиям видимости. Я закончила раньше Кайра и вернулась к западному кварталу. Пока записывала для себя, что перемерить, Варден подошёл сзади.

— После занятия задержитесь.

Я зачеркнула слово, в котором пропустила букву.

Когда остальные вышли из зала, он стоял у открытого окна. Внизу к третьему причалу как раз подходила пузатая баржа. Двое матросов на берегу ловили брошенный с борта конец, но передний промахнулся и полез вылавливать канат багром.

— Вы работали у Хельги в «Серебряной ложке»?

Я ждала вопроса о листах.

— Да.

— Долго?

— Полтора года. До второго курса.

Он смотрел вниз, на баржу.

— Учёба стала мешать?

— На старшем курсе прибавили казённое содержание, стало хватать на еду и бумагу. Вот я и рассчиталась.

Он кивнул. Я постояла рядом ещё немного, потом спросила:

— Что-то случилось?

— Нет. Завтра принесите всё, что есть по кварталу. Не переписывайте начисто ради меня.

У него на подоконнике лежала папка. Варден открыл её и стал искать лист. Я вышла.

Кайр ждал у лестницы, крутя карандаш между пальцами.

— Что хотел?

— Листы. Все три, с черновиками.

— Те самые?

Я кивнула.

Про Хельгу рассказывать было нечего. Он спросил, я ответила. Но до практики я всё-таки успела перебрать в голове почти всех, кто сидел у неё за столами в последние мои смены.

* * *

На практике Рикке велела нам проследить за курьером. Он должен был выйти из канцелярии с бланком под зелёной печатью. Требовалось пройти за ним до вручения, не вступать в контакт и вернуться с маршрутом, временем и всеми остановками. Рикке собиралась ждать отчёты у портового управления.

— Если заметит — запишите, где. Не надо потом изображать, что так и было задумано. Метку на человека не ставить.

Курсант с младшего потока поднял голову от листка.

— А если на одежду?

— Тем более нельзя. Сукно на плечах метку не заглушит: свежий след на живом человеке почувствует любой портовый досмотрщик с минимальным чутьём. Через полквартала на вашего курьера пол-улицы оглядываться будет. Ваша задача — провести его глазами, не выдавая себя.

Она разослала остальные пары и ушла. Мы остались у ворот.

Ждать пришлось долго. Я переступала, пытаясь согреть мокрые пальцы в сапоге, а Кайр делал вид, что читает объявления. Один и тот же лист он держал перед глазами уже четверть колокола.

Курьер показался наконец — мальчишка в форменной куртке на вырост. Бланк нёс в руке. Сумка болталась у бедра и била его по ноге.

Кайр двинулся первым. Он держал в поле зрения цель, а я шла поодаль и следила за боковыми проулками. Такой порядок мы отработали давно, поэтому договариваться у ворот не пришлось.

Канатчиков мальчишка прошёл быстро, на площади замедлился у жаровен и всё-таки не остановился. Потом свернул на Бочарную.

Я показала Кайру два пальца вниз. Бумаги с зелёной печатью носили в портовое управление, таможню или на склад пошлин. На Бочарной курьеру делать было нечего, если только не выбирать обход.

Он выбрал лавку Гуся.

Я встала у колонки и принялась вытряхивать из сапога воду. Кайр остался за углом. Отсюда дверь лавки была отлично видна поверх собственного колена, а встречным прохожим приходилось меня огибать. Проходивший мимо водовоз посоветовал присесть на каменную тумбу и не маяться на одной ноге.

Перед соседним домом двое стариков играли на расчерченной доске. Рядом лежал раскрытый футляр со сталелидским часовым механизмом. Его выносили сюда каждую весну: он шёл без завода, за зиму заметно отставал, а местный часовщик всё никак не решался разобрать нутро. Сегодня возле футляра никто не толпился, и седой старик в безрукавке примостил локоть прямо на крышку, чтобы удобнее было спорить о ходе.

Курьер вышел со свёртком. Я вернула ногу в сапог и пошла, давая ему уйти вперёд.

У проходного двора курьер свернул с главной улицы. Кайр задержался у каменной арки, а я жестом показала, что обойду квартал. К переулку Медников пришлось бежать. Там я перевела дух за поленницей и вовремя заметила мальчишку в глубине двора.

Он стоял и смотрел назад, на вход.

Потом из-за угла вышла девчонка в переднике мучной лавки. Мальчишка сразу перестал оглядываться и пошёл ей навстречу. Она взяла его за рукав. Он засмеялся и стал что-то рассказывать, размахивая бланком.

Я переждала, пока они выйдут в переулок, и двинулась следом.

Кайр появился на другой стороне, у скобяной лавки. Я остановила его ладонью. Он повернулся к витрине с петлями.

Девчонка обернулась.

Сорок шагов, тележка зеленщика между нами. Я уже шла и не могла вдруг заняться чем-нибудь правдоподобным. Она посмотрела на меня, отвернулась и опять рассмеялась над словами курьера.

До угла Мучной я видела только её затылок.

Там они расстались. Мальчишка проводил её взглядом и наконец повернул к порту. Кайр догнал меня у поворота.

— Я чуть в арку не вошёл. Он там останавливался?

— Ждал её. Смотрел прямо на вход.

Кайр бросил взгляд назад.

— Хорошо, что ты обошла. Дальше я.

На спуске к гавани нас плотно зажали встречные. Передо мной плечом к плечу выросли два рослых орка с корзинами, и в узком просвете между их спинами мелькнул только лоскут серой куртки. Потом левый носильщик свернул к рыбному прилавку, его напарник зашагал дальше в гору, а курьер впереди словно сквозь землю провалился.

Я прибавила шагу и тут же остановилась у витрины. Кайр на другой стороне уже смотрел на меня. Коротко качнул головой: у него тоже нет.

Серых курток на улице было много. Надо было перестать искать цвет.

Мальчишка подволакивал левый сапог — он был ему велик. Я нашла эту походку у водоразборного столба, дальше по улице, и указала Кайру карандашом. Он перешёл дорогу за телегой. Я дождалась, пока его пропустят, и пошла следом.

В портовое управление курьер вошёл в начале двенадцатого колокола. Мы видели, как он подал бланк в окно, как человек внутри расписался и вернул ему отрывную часть. Свёрток из лавки мальчишка до этого сунул за пазуху.