Хроники Этериума: Осколки Бездны
— Можно?
Она кивнула.
Я растёрла ещё. Сначала нажала слишком сильно, край ступки поехал по прилавку. Элизабет придержала её ладонью.
— Мельче. Вдоль стенки.
Я изменила движение. Волокно под пестиком разошлось, смешалось с остальным. Она наклонилась посмотреть и не забрала ступку, пока я не закончила.
— Теперь можно заливать.
Элизабет подала мне склянку с прозрачной основой. Я налила до половины. Она показала пальцем — ещё немного — и только потом взяла состав обратно.
До этого места я могла всё.
Элизабет накрыла горлышко ладонью. Прозрачная вода в склянке на глазах сделалась соломенной, затем потемнела ещё сильнее, а у донышка собралась густая взвесь. Никаких вспышек, никакого сухого треска — только спокойная ладонь над стеклом и чуть согнутые пальцы. Я наизусть знала всю последовательность и могла бы без запинки пересказать её любому прохожему с улицы.
А сотворить заклинание было нечем.
— Долго по вечерам сидишь? — спросила Элизабет.
— Второй лист доделываю. Тушь вчера кончилась.
— Купила?
Я показала свёрток на столе.
Она подняла склянку к свету, проверила чистоту настоя и плотно притёрла пробку. Потом протянула руку через прилавок, двумя прохладными пальцами взяла меня за подбородок и чуть повернула моё лицо к окну. Несколько секунд она молча вглядывалась в мои глаза — пристально и сосредоточенно, словно вымеряла ширину зрачков.
— От рези поможет, — сказала она, отпуская подбородок. — Когда ложишься, засыпаешь сразу? Выспаться тебе всё равно нужно.
Элизабет поставила склянку на прилавок, задержав руку рядом. Ноготь на её указательном пальце был обломан у самого мяса. Я хотела спросить, где она так задела, но мать уже потянулась за приходной книгой.
Я достала кошелёк.
— Восемь медных? — спросила я.
— Как обычно.
Я выложила их на прилавок. Осталось два серебряных, ни одной медной. Агнис, стоявшая за моим плечом, шумно вздохнула.
— Мам, у нас дома все это берут просто так.
Я повернулась к ней.
— Не надо.
— Что не надо? Я про состав. Ты же ей дочь.
— Я сама попросила так считать. Не начинай, пожалуйста.
Она посмотрела на меня, потом на деньги и забрала свою банку.
— Ладно. Я наверху. Не уйди молча.
Мы подождали, пока она поднимется. Элизабет убрала монеты в общий ящик и записала продажу. Я положила склянку в сумку так, чтобы она не касалась туши.
— Хельга как? — спросила Элизабет.
— Здорова. Пироги печёт к празднику.
— Передай ей, что я про черемицу помню.
— Хорошо.
Элизабет убрала книгу и достала из-под прилавка небольшую склянку. Красная нитка была намотана в два оборота у крышки.
— Это забери тоже. Крем для рук.
Я не взяла сразу.
— У меня остался излишек от замеса, — сказала она. — К завтрашнему дню осядет, всё равно потеряет товарный вид. Деньги убери.
Кошелёк всё ещё был у меня в руке. Я убрала его, потом взяла склянку. Нитка затянута аккуратно, концы одной длины.
— Спасибо.
Элизабет вернулась к оставшимся банкам. Я стояла рядом и смотрела, как она пишет на ярлыке имя Агнис. Почерк у них похож, только сестра разгоняется к концу строки и прижимает последние буквы друг к другу.
— Когда тебе на занятия? — спросила Элизабет.
— К третьему.
Она подняла голову на окно. Солнечный край уже ушёл с прилавка на пол.
— Тогда иди.
Я сгребла свои покупки в охапку. За плотной занавеской скрипнула лестничная ступенька, и наверху Агнис передвинула по полу что-то увесистое. Можно было окликнуть её с порога, сказать, что я уже ухожу. Вместо этого я принялась молча поправлять лямку сумки, зацепившуюся за обшлаг.
— Мам.
— Да?
— Через два дня списки подают. Я хочу в этом году на комиссию.
Она положила перо.
— Ты говорила с Варденом?
— Ещё нет.
Элизабет кивнула. Я ждала, что она скажет про затянувшуюся учёбу, про полное содержание, про лавку. Она взяла перо обратно и спросила:
— Передашь мне, что ответят?
— Скажу, конечно.
Я вышла на крыльцо. Наверх, посмотреть на ту маленькую вещь, о которой говорила Агнис, я так и не поднялась.
* * *
К картографии я опоздала. На лестнице уже не было смысла бежать, но я всё равно добежала последние ступени и вошла, не успев отдышаться.
Хольм раскладывал на столе старую карту. Он кивнул мне на свободное место и прижал угол карты чернильницей. Сел боком к окну, чтобы не заслонять себе свет.
Я выложила свои бумаги. Он подошёл, пока я разглаживала второй лист.
— Положите листы рядом. Ограда одного двора, а на стыке излом. Здесь она у вас прямо идёт, здесь поворачивает на четыре градуса.
Я придвинула к себе второй лист. На самой улице каменная ограда тянулась совершенно прямо, однако на моей схеме два её отрезка упрямо не сходились. Снимать их пришлось в разные дни и от разных ориентиров, потому что к старому межевому столбу теперь было не подобраться.
— Здесь от крыльца, — сказала я. — Столб заложили, он в нише стоял.
— Как заложили?
— Кирпичом. Вместе с нишей.
Хольм нахмурился и повернул первый лист.
— Там столб перед домом стоял, на углу. Никакой ниши не было.
— Там кирпич теперь. Я туда ходила.
— Я в прошлом году этот угол сам проходил. От крыльца привязку не берут, его перестраивают при каждом хозяине. Найдите постоянную точку и сведите листы заново.
Он оставил на полях: «Проверить исходную точку». Листы нужно было свести заново, тут он был прав. Но я не выдумала кирпичную стену на месте столба. Я посмотрела на пометку и убрала второй лист под первый. Ещё раз объяснять при всём ряду не стала.
Хольм вернулся к своему столу.
— Рубежный Круг, — сказал он. — Старая съёмка. Найдите место часовни. В прошлом году мне оттуда писали: новую собираются ставить, спорят, где был фундамент.
— Здесь мерили от крыльца, — сказала я. — Старый столб ушёл в кладку, он теперь в нише за бочками.
— В какую ещё кладку?
Мы по очереди подходили к преподавательскому столу. Старая бумага пожелтела от времени, на протёртых сгибах её бережно подклеили полосками ткани, а почерк оказался куда мельче нынешнего хольмовского. Значок часовни я отыскала сразу. Рядом с ней, между изгибом ручья и восточным трактом, зияло широкое пустое пятно.
— Здесь ничего не было? — спросила я.
— Поле было.
— Не дошли?
— Отчего же, прошёл его вдоль и поперёк. Только свести промер не удалось.
Я посмотрела на него. Хольм передвинул чернильницу, освобождая край карты.
— Проводник до ручья довёл, дальше отказался. Говорит: место гиблое, туда не ходят. Я пошёл один, вернулся, всё в порядке. Только замеры не сошлись. Четыреста двадцать шагов, потом пятьсот десять. На третий раз опять четыреста двадцать. Шаг у меня выверенный, весь Круг им прошёл.
У ручья стояла надпись: «Не мерено».
— А почему так получилось?
— Кто ж его знает. Местные жители ту низину с малых лет десятой дорогой обходят. Я позже расспрашивал людей из управления, которые могли бы объяснить, да ни один из них сам на том берегу не бывал.
Хольм подвёл палец к едва заметной точке у дороги.
— Здесь раньше никаких построек не стояло? — спросила я.
— Голый луг до самой воды.
По соседству скрипело перо. Я провела лишнюю линию, стёрла и ещё раз проверила, откуда нужно было начинать.
К концу пары я то и дело возвращалась взглядом к началу строки. Правое запястье затекло от напряжения, подушечки пальцев оставляли на полях серые графитные разводы, и под ладонь приходилось подкладывать чистый лоскут бумаги. Когда Хольм наконец отпустил группу, я собрала чертежи не сразу — чёрная тушь на последнем условном значке ещё влажно блестела.
До канцелярии было два пролёта вниз.
* * *
Перед уходом полагалось проверять седьмой ящик — туда клали объявления для учащихся, переносы занятий и вызовы. Я зашла и сначала попросила своё дело.
Ирвин достал папку со знакомой полки.
— Оценки?
— Допуск.
Он положил её на стойку и вернулся к своим бумагам. Я пролистала теорию, практики, физический норматив. Почти везде стояло «выполнено», трижды — «отмечено особо».
На четвёртом листе было пять граф.
Теоретический экзамен — сдан.
Практика наблюдения — сдана.
Физический норматив — сдан.
Магическая аттестация — прочерк. Под ним: «Не применимо».
Рекомендация инструктора — пусто.
Официально отсутствие магического отклика не мешало мне стать разведчиком. Это было записано здесь же, на одном листе с пустой строкой. Нужно было, чтобы живой человек взял перо и подписал рекомендацию.
Я провела пальцем под графой. Карандашные пометки Вардена я исправляла весь год. Всегда оставалось что-нибудь ещё: неверная привязка, неотмеченный выход, расстояние по чужой карте. Завтра я опять принесу ему три листа и буду ждать, что он скажет.
Дважды я могла попросить подпись тогда же. Осенью, когда он отметил складские листы «отмечено особо», и зимой, после двора за красильней. Оба раза я стояла у стола, ждала, пока он допишет, забирала лист и уходила.
Промолчала я оба раза легко — почти с облегчением. Пока я не просилась в полевые списки, моя жизнь оставалась понятной и безопасной: я точно знала, на какой койке усну вечером, какую улицу пойду вымерять с утра и сколько медяков останется в кошельке к концу декады. Никто не ждал от меня того, чего во мне не было, и никто не смотрел с неловким ожиданием. Мне хватало этого тихого, обжитого угла. А раз хватает — значит, нечего и высовываться.
— Заявление на комиссию у вас брать? — спросила я.
Ирвин вынул из стопки бланк.
— Здесь направление, здесь дата. Списки подают через два дня. Без рекомендации в них не внесут.
— Знаю.
Он протянул мне бланк. Я взяла его за самый край.
— Можно потом принести?
— До срока. Мне всё равно, сегодня или завтра.
Я закрыла дело и вернула. Бланк убрала к картам, пока не передумала.
В седьмом ящике лежал сложенный вдвое лист. Я вытащила его из-под объявления о переносе занятий и узнала почерк раньше, чем прочитала.
«Сегодня после седьмого колокола, кабинет 2-14. Одна.
В.»
«Одна» было подчёркнуто.
Я перечитала записку. Потом развернула её обратной стороной, где ничего не было. В кабинет 2-14 учащихся почти не вызывали: с нами разговаривали в аудитории. Там Варден работал один.
— Передать, что получили? — спросил Ирвин.
— Да. Спасибо.
Он поставил отметку в своей тетради. Я сложила записку по старому сгибу.
До седьмого оставалось время. Сходить в общежитие, оставить покупки, проверить, не перевернул ли Морок воду. Только я побоялась, что сяду на кровать и усну. Или начну разбирать листы, чтобы не уснуть, и пропущу нужный колокол.
Я вышла во двор и села на нижнюю ступень лестницы.
У главных ворот двое первокурсников закрепляли учебную световую сеть. Левый край контура то и дело осыпался искрами. Высокий парень удерживал узел обеими ладонями, а его коренастый напарник горячо втолковывал, под каким углом тянуть линию. Они принимались за дело заново, не отходя от каменных столбов.
В сумке лежал бланк на комиссию. В кармане — записка. Я достала её ещё раз.
Если бы речь шла о рекомендации, Варден мог бы сказать утром, пока мы оставались вдвоём. Но спросил он тогда о Хельге.
Двор постепенно пустел. Тень западного корпуса дошла до моих сапог. Я нашла пирог, отломила край, пожевала и завернула обратно. Есть не хотелось.
Световая сеть у ворот наконец встала ровно. Оба курсанта не дыша выждали несколько секунд, потом высокий осторожно разжал пальцы — и полотно тут же снова осыпалось. Ребята беззлобно рассмеялись. Я досмотрела, как они берутся за следующую попытку.
Снизу потянуло дёгтем и жареным луком. У причалов закричали, потом ещё раз, и кто-то ответил смехом. Парус, наверное, всё-таки решили натянуть.
Я убрала записку. Сгиб на ней уже размягчился.
Колокол ударил семь раз.
Я встала и пошла наверх.
Глава 2
У кабинета 2-14 я едва не столкнулась с Кайром. Он спускался, зажав подмышкой планшет.
— Привет, ещё здесь?
Я показала записку. Он прочёл и посмотрел на дверь.
— О как. Подожду у нижних ворот.
— Иди домой, Кайр. Кто знает, на сколько он меня задержит.
— Ничего, на воздухе постою, — отмахнулся он и зашагал вниз по ступеням.
Дождавшись, пока его шаги стихнут за поворотом лестницы, я постучала в дверь.
В кабинете стояла духота. Между книжным шкафом и столом едва втиснулся стул для посетителей, и мне пришлось сдвинуть его вбок, чтобы притворить за собой дверь. Варден сидел в одной рубашке с закатанными по локоть рукавами, повесив форменную куртку на спинку кресла. На его правом предплечье белел широкий старый шрам, которого я прежде не замечала.
— Садитесь. Листы принесли?
Я достала из сумки свёрток, отделила чистую бумагу от своих черновиков. Бланк заявления выскользнул следом. Варден придержал его у края стола, но читать не стал.
— Это пока приберегите. Мне нужен западный квартал.
Я развернула листы. Он нашёл Малую Гончарную, провёл пальцем вниз и остановился за краем моей съёмки.
— «Ржавый якорь» знаете?
— Где стоит — знаю.
— Завтра надо осмотреть его и подходы. После занятий у вас есть время?
— До вечера.
Он освободил место на столе, переложив тетради на шкаф.
— Послезавтра на рассвете начинается регистрация торговых делегаций. У городского советника украли пакет временных торговых разрешений — с местами у причалов на новую навигацию. Забрали позавчера ночью, из кареты. Сейчас он у некоего Гара Вельта, в «Якоре».
Я ещё держала палец на краю карты. Бумага под ним продавилась.
— Нужно найти, где он хранит пакет?
— И принести мне. До начала регистрации.
Я отпустила лист.
Варден перечислил приметы: мужчина крупный, немолодой, с короткой рыжей бородой в проседи, носит добротную тёмную куртку с медными застёжками. Занимает комнату на втором этаже. По последним сведениям, украденный конверт держит при себе, за пазухой.
Я записывала на обороте черновика, пока он говорил. После «за пазухой» карандаш остановился.
— Это всё выглядит так… Вы даёте мне настоящее полевое задание?
Варден поднял глаза от карты, собираясь ответить, но в эту секунду в дверь коротко стукнули.
Ручка повернулась раньше, чем он успел сказать «войдите». На пороге вырос инструктор с линейного потока со связкой ключей в кулаке.
— У тебя ключа от третьей кладовой не завалялось? Мне на завтра маты нужны.
Варден поднялся и отодвинул дверь, которой тот прижал стул.
— В канцелярии смотрел? У Ирвина должны быть.
— Там уже заперто. А мне к первой утренней паре.
— Он открывает с рассветом. Успеешь забрать.
Инструктор перебрал ключи в кулаке, словно среди них мог найтись ещё один.
— Ладно, утром зайду.
Он вышел, звякнув ключами о косяк. Варден закрыл за ним дверь. Я перевернула черновик приметами вниз.
— Управление знает о краже?
— Официального заявления нет. Советник хочет вернуть документы без огласки.
— Но ведь эти бланки проще аннулировать.
— Формально — да. Только при официальной отмене всплывёт список тех, кому он расписал причалы в обход очереди. А об этом в ратуше пока никто не знает.
— Значит, мы возвращаем ему документ, в котором он обошёл очередь.
— Мы не даём Вельту перепродать чужие места. На девяти причалах двадцать шесть сезонных мест, а заявок сорок одна. Их и без того не хватает. Люди идут сюда с товаром из Красного Порта. Купят у Вельта подлинное разрешение, явятся к указанному причалу — а их место уже обещано другим. Вельт заберёт деньги, а приезжим придётся делить одно место на двоих.
— С чужой бумагой их зарегистрируют?
— На временном разрешении пока нет названия судна. Его вписывают при регистрации. А магические подписи там настоящие, поэтому простой копией такой лист не заменишь.
Он говорил достаточно тихо, так, что я слышала шум в трубе за его спиной. Раньше мне никогда не приходилось выбирать, что делать с преступлением советника. Если бы Варден спросил об этом утром на занятии, я бы сказала: сообщить в управление.
Сейчас он ждал другого ответа.
— Советник вас попросил?
— Скажу по простому. С советником буду разговаривать я. Вам нужно забрать пакет.
— Значит, я иду туда по вашему поручению?
— Лично по моему. Филиал Арклайта к этому отношения не имеет. Вы можете отказаться прямо сейчас, пока не вышли за дверь.
Я посмотрела на свои записи. Три приметы, название трактира. Ниже оставалось место для номера комнаты, которого он не знал.
— А если меня возьмут с поличным, что говорить городской страже?
— Всё, что сочтёте нужным. Но учтите: я приказа не подтвержу. Без записи в журнале выходов ваши слова останутся пустым звуком против моего свидетельства.
Я отодвинула стул назад. Передняя ножка угодила в глубокую щель между половицами и намертво застряла — пришлось наклониться и высвобождать её обеими руками. Варден молча дождался, пока я снова выпрямлюсь.
— Но вы же мой наставник. Только что ваш коллега видел меня здесь, у вас в кабинете.
— Разумеется. Как и вся учебная группа сегодня утром на разборе. В суде это подтвердит лишь то, что курсантка приносила черновики карт — и ни словом не докажет, будто я посылал вас лазить по чужим карманам.
— Тогда меня просто выгонят из училища.
— Если дело дойдёт до суда — вероятно. За проникновение и кражу дают до четырёх лет работ. Без прежних нарушений могут дать меньше.
Он назвал срок, и я некоторое время не могла придумать следующего вопроса. Четыре года были длиннее всей моей учёбы. Я представила, как Ирвин вынимает дело с полки и больше не ставит обратно.
— Зачем вам учащаяся? Есть люди с допуском.
— Их выход надо проводить через журнал и старшего. В вашем случае до результата не появится ни одной записи об операции.
— Кроме этого листка.
Я положила ладонь на оборот черновика.
— Эти заметки остаются при вас.
Я придвинула бумагу ближе к себе. Из-под карты торчал угол чистого бланка заявления, который я собиралась заполнить сегодня вечером. Я заранее знала, о чём сейчас спрошу, и всё равно медлила, глядя на строчки.
— Рекомендацию вы подпишете?
— После выполненной работы и разбора — да. Я внесу дополнительную полевую проверку и передам рекомендацию в комиссию.
— У меня уже сданы полевые практики.
— Я их видел.
Он не предложил обсудить их сейчас. Не сказал, чего там недоставало. Я могла встать, забрать заявление и потребовать отдельного разговора о допуске. Тогда пришлось бы оставить этот черновик с тремя приметами на столе.
— А если пакет не получится взять? Если там охрана?
— Не входите. На бой не посылаю. Вернётесь и доложите, что установили.
— И рекомендация?
— Тогда будем разбирать то, что вы сделали. Обещать за вас результат я не могу.
За дверью в коридоре послышались голоса двух курсантов. Кто-то негромко рассмеялся — по интонации я узнала ту самую девушку с утреннего занятия, у которой световая метка упорно сползала на стол. Её шаги удалялись к лестнице, и мне вдруг до рези захотелось выскочить следом. Просто сбежать по ступеням, выйти во двор и вернуться в свою комнату.
Пальцы плохо слушались: я начала сворачивать карту не той стороной, бумага заломилась, и пришлось расправлять лист заново.
Ведь мне же всего хватало. Узкой койки в общежитии, ночного тепла от печи Гарма, рассчитанных до конца декады медяков. Всё время я убеждала себя, что такой жизни вполне достаточно.
— Завтра днём я осмотрю место, — негромко сказала я. — И до темноты решу, можно ли туда сунуться.
Варден кивнул.
— Хельгу не посвящайте. Её заведение близко, вы знакомы. Не устраивайте у неё встреч и не оставляйте вещи. Приносите сюда, прямо в кабинет. Ночью я буду здесь.
— Кто ещё знает, что вы меня позвали?
— О поручении знаете вы и я.
В кармане пальцы нащупали записку с вызовом: «После седьмого колокола. Одной». О сути дела там не было ни полслова.
Я убрала записи к картам и встала. На этот раз стул не застрял.
* * *
На площадке первого этажа я перевела дух у широкого окна. В сумке ещё оставался Хельгин пирог. Лук за день отдал сок в тесто, корка сделалась плотной и влажной. Я проглотила половину куска, почти не чувствуя вкуса, и лишь тогда поняла, как пересохло в горле.
Кайр ждал у нижних ворот. На плечах у него лежала куртка, ладони он тёр друг о друга.
— Долго, — сказал он.
— Предупреждала.
Он протянул мне флягу. Я выпила и вернула её, не закрыв. Кайр завернул пробку, пока мы шли к развилке.
— Мне завтра нужно в портовый квартал, к «Ржавому якорю». Сходишь со мной после занятий?
— Для Вардена?
— Дополнительная проверка. Он обещал оформить рекомендацию.
Кайр остановился.
— Уже назначили?
— После выполненного задания оформит.
Он повёл плечами под курткой.
— Так не принято. Нам сначала номер выхода дали. Потом пару и район.
— Я знаю. Мне нужно только осмотреть двор и подходы. Днём. Поможешь?
— Днём помогу. Что потом?
Я посмотрела вниз, на дорогу к мастерской.
— Потом отчёт.
Кайр не ответил сразу. Я ждала, не глядя на него.
— Ты ведь половину утаиваешь, Сильвия.
— То, о чём молчу, тебе знать ни к чему.
Он застегнул куртку. Ворот попал под ремень сумки, и Кайр с силой выдернул его, расправляя.
— Мне хотя бы проблем не устроят?
— Нет. Я прошу посмотреть. Больше ничего.
— Ладно. Тогда завтра после второй пары жду у нижних ворот. И куртку форменную не бери — в тех рядах нашего брата не жалуют.
Он пошёл вниз. Я осталась на развилке и смотрела, пока он не скрылся за домом.
Дорога к общежитию уходила в другую сторону. Я свернула на неё, прижимая к боку сумку с картами.
* * *
Утром я сдала Вардену чистовые листы по западному кварталу. Он принял их в общую стопку вместе с чужими тетрадями. Весь разбор гонял по вопросам Ирму и парня с первого ряда, а в мою сторону даже не поворачивался.
После полуденной пары мы с Кайром спустились в порт.
На второй причал подвозили свежие доски для помоста. Возчик на всю набережную ругался, что заказывали шестисаженные, а привезли короче. Приёмщик наотрез отказывался подписывать накладную и демонстративно прятал руки за спиной, пока ему тыкали ведомостью в грудь. Между подводами сновали женщины с жёсткими щётками: к Проводам отмывали даже каменные ступени складов, и мутная вода ручьями сбегала в залив.
Кайр нёс верёвку, свёрнутую под курткой.
— У отца взял. Для замеров, если понадобится.
Я проверила узел на конце. Верёвка была тонкая, но крепкая — на такой при нужде можно спуститься со второго этажа. Кайр молча следил, как я пропускаю витки между пальцами, пока я не вернула ему моток.
У весовой переминался с ноги на ногу рыбак в синей вязаной шапке с двумя тяжёлыми корзинами улова. Одну корзину он опустил на булыжник и принялся растирать затёкшую ладонь, а вторую так и оставил на проходе — нам пришлось огибать его по самой кромке мокрого причала.
«Ржавый якорь» лепился прямо на углу: приземистый каменный низ выходил на улицу, а потемневший деревянный второй этаж нависал над узким проулком. Вывеска над входом когда-то была выкрашена суриком, но давно облезла. Под ней, прямо на пороге у распахнутой двери, сидели двое грузчиков с оловянными кружками.
Мы прошли мимо. Я успела увидеть общий зал, лестницу справа от стойки и доску с ключами. Дальше окно закрывала ставня.
— Ещё раз? — спросил Кайр.
— С другой стороны.
У угла я купила две солёные рыбы, разменяв серебряный. Продавщица отсчитала сдачу и завернула их в бумагу, но хвосты остались снаружи. Кайр отщипнул кусочек и сразу сплюнул.
— Это отмачивать надо.
— Знаю.
Я не знала. Бумага уже промокала у меня в руке.
За складскими воротами старик чинил сеть. Он поднял голову и окликнул Кайра. Тот подошёл.
— Отец забрал нити? — спросил старик.
— Не видел. Зайду к нему, скажу.
— Скажи. У меня под скамьёй лежит, отсыреет.
Я постояла у ворот, пока они разговаривали. Старик посмотрел и на меня, но ничего не спросил.
За поворотом Кайр сказал:
— Это Сван. Я отнесу отцу его нити, он тут недалеко работает. Ты пока иди вниз, к лодкам. Оттуда двор виден.
— Он нас запомнил?
— Меня он с детства знает. Если будет спрашивать, скажу, что с тобой гулял.
Я спустилась к берегу одна. За последним складом сушились на деревянных козлах перевёрнутые килем вверх лодки. Между двумя баркасами оставался узкий проход к воде, откуда сквозь проулок отлично просматривались задние ворота трактира, поленница и наружная деревянная лестница.