Хроники Этериума: Осколки Бездны

Мы дождались, пока он уйдёт, и сели у воды писать отчёт.

— Пирожки купил, — сказал Кайр. — У Гуся другого и нет.

Я записала лавку, задержку, личную покупку. Потом — встречу с девушкой.

Кайр читал через плечо.

— Вот это ему обязательно запишут в служебное, — подметила я.

— Нам велено записывать всех, с кем говорил.

— Знаю.

— Ты ведь его на спуске по сапогу вычислила, — заметил Кайр. — А я всю толпу глазами просеивал, каждую серую куртку проверял.

— По каблуку. Левый сапог ему на два пальца велик, он им ещё от самых ворот по булыжнику шаркал.

— Тебе бы в городском сыске ходить, Сильвия, вместо того чтобы в четырёх стенах чужие промеры перечерчивать.

Я не ответила, и он снова склонился над листом.

Он отвёл взгляд от листа. Я перечитала строчку. Девчонка разговаривала с курьером всего полминуты и ни сумки, ни бланка не касалась. Так можно было и записать.

Она ещё посмотрела назад. Об этом я не записала ничего.

Я вычеркнула встречу и подвела обе остановки под одну: «Отклонение от маршрута — до четверти колокола. Бочарная, Мучная. Личная покупка. Бланк из рук не выпускал».

— Ты сам как напишешь? — спросила я.

— Сильвия… Мы общий сдаём.

Кайр придвинул лист к себе, вписал время вручения и чуть ниже отметил участок, где мы потеряли курьера на спуске. Потом вернул мне карандаш. Вторая строка всё ещё проступала под чертой, но замазывать её гуще я не стала.

Рикке ждала у окна портового управления. Под локтем у неё лежали чужие отчёты. Наш она подняла подальше от глаз.

— У Медников где стояли?

— За поленницей. Напротив зелёной двери.

— Из окон вас видели?

— На втором этаже вытряхивали половик.

Она опустила лист.

— Видели вас?

— Могли видеть, — сказала я.

Рикке отметила что-то на полях.

— Потеряли его где?

Кайр назвал спуск, а я уточнила, за каким углом снова поймала курьера взглядом. Рикке положила отчёт на подоконник и велела показать маршрут по схеме. Мы оба склонились над листом и несколько секунд только мешали друг другу карандашами.

— А эти ворота кто смотрел? — Рикке указала на другой конец двора. — У вас здесь второй выход.

— Там глухая кладка, — ответила я. — Старый проём наглухо заложили кирпичом.

— На плане открыт. Я по вашему отчёту должна понять, куда он мог уйти. Исправьте.

Я перечеркнула проход и приписала сбоку, в котором часу заметила свежую кладку. Схему я переносила со старого училищного плана, куда это изменение так и не попало.

Она взяла лист обратно. Я задержалась, пока она ещё раз читала вычеркнутую строку о девушке. Рикке ничего о ней не спросила, положила отчёт к остальным и подняла руку следующей паре.

По дороге к филиалу Кайр заговорил о комиссии.

— Рикке списки через два дня подаёт. Ты документы собирала?

— У меня всё в деле лежит.

Кайр пнул камень, и тот укатился к воде.

— Надо писать заявление.

— Бумажку я хоть сейчас заполню. Только без рекомендации Вардена её в канцелярии даже в руки не возьмут.

— Так попроси его.

Мы шли вдоль складов. У распахнутых ворот вешали новую створку, и я обошла рабочих по самому краю мостков.

— Он проверяет мои листы с начала учёбы, — сказала я, когда Кайр поравнялся. — Он знает, что я умею, а что нет.

— Тогда спроси, чего ещё не хватает. Я к Рикке три раза ходил.

— Тебе она отвечала.

— В первый раз сказала приходить с готовыми листами.

— Вот. Мне опять скажут про листы.

— Но ты ещё не спросила!

Кайр произнёс это громче, чем собирался. Рабочий у складских ворот с любопытством обернулся на нас, и мы не сговариваясь отошли подальше.

Я знала, как такой разговор будет выглядеть. Я стою у преподавательского стола, Варден ищет нужную тетрадь. Остальные идут обедать. Потом он находит ошибку, которую я действительно сделала, и приходится соглашаться. А снова спросить про подпись уже нельзя: только что ведь объяснили.

— Не хочу, чтобы он подписал из жалости, — сказала я.

— Варден?

Я пожала плечом.

— Я могу с тобой зайти. Мы сегодня вместе сдавали, про двор расскажу.

— И попросишь за меня?

— При чём тут «за тебя»… — Он осёкся и досадливо поморщился. — Я совсем другое имел в виду.

— Ты уже весь разговор за меня придумал.

Кайр посмотрел на меня и убрал руки в карманы.

— Хорошо. Не пойду.

Мы дошли до конца мостков, не разговаривая. Я могла сказать, что сама ещё ничего не придумала, кроме того, как мне опять откажут. Вместо этого спросила, завтра ли надо сдавать карту. Кайр ответил только: завтра.

У следующего склада Кайр остановился и запрокинул голову.

— Опять потечёт.

Зимой здесь меняли дранку. Новые дощечки были светлые, ровные, уложенные одна к одной.

— Только перекрыли же.

— Вот поэтому и говорю. Встань сюда. Видишь щель между двумя? Теперь выше посмотри. И ещё выше.

Я отошла к нему. Щели шли почти по одной линии, через три ряда.

— Верхняя дощечка должна закрывать стык нижних, — сказал Кайр. — А тут вода под них пойдёт.

Я посмотрела на соседний скат. Там ряды были сдвинуты, и теперь разницу я видела.

— Вы с отцом так делали?

— На сарае. Я за лето все пальцы отбил. Он мне маленький молоток дал, думал, я большим не попаду по рукам. Да маленьким в итоге сложнее оказалось.

Кайр показал на свою левую руку и улыбнулся. Потом заметил, что я всё ещё смотрю на крышу, и не сразу пошёл дальше.

У ворот филиала нам надо было расходиться: Кайру на прикладные формулы, мне — до картографии ещё через город и обратно.

Он перехватил планшет и не уходил.

— Десятого я могу после второго.

— Что после второго?

— Десятого я смогу выбраться на пристань после полудня.

— На спуск снасти?

Он махнул рукой в сторону мастерской.

— С отцом поговорю. Я ему ещё скобы должен поменять.

Я смотрела на застёжку его планшета. На ней застряло волокно от утреннего троса.

— Тогда у нижних ворот, — сказала я. — После второго.

Он кивнул и стал подниматься. Я постояла, пока он не скрылся на лестнице, потом пошла за тушью.

Писчая лавка стояла боком к ратуше. Я купила малую баночку привозной туши и два листа. Большая обходилась дешевле, если считать, сколько в ней, но после неё пришлось бы обходиться без свечей до выдачи. Малую я брала не в первый раз. За несколько покупок переплата набегала на ещё одну такую же, но сейчас денег на большую не было.

После покупки осталось два серебряных и восемь медных. Бумагу завернули в старое объявление, баночку я убрала отдельно, чтобы не ударялась о пряжку.

Хельга велела мне зайти ещё вчера.

«Серебряная ложка» на Малой Гончарной была почти пуста. Ветер с воды сюда не доходил: улица делала колено, а над дверью нависал деревянный этаж, на локоть шире каменного нижнего. Я толкнула дверь и сразу почувствовала жар печи.

Рослая, статная Хельга стояла к ней вполоборота, легко удерживая на весу крепкими, припорошенными мукой предплечьями тяжёлый противень. Сбившийся на затылок платок открывал уложенную вокруг головы густую тёмно-каштановую косу, к разгорячённому виску над высокой скулой прилипла мокрая прядь, а тёплые карие глаза весело щурились сквозь печной пар.

— Подставку, — сказала она, увидев меня. — У двери. Только не эту, она качается.

Я бросила покупки на крайний стол, принесла низкую скамью и поставила рядом. Хельга опустила противень.

— Прихватку найди. Левая у меня вся мокрая.

Прихватки лежали там же, где полтора года назад. Я подала сухую, забрала мокрую и повесила на спинку стула.

— Ты вчера меня ждала? — спросила я.

— До закрытия прождала. Потом махнула рукой и сама твой кусок с чаем съела.

— Я листы чертила.

— Я так и поняла. Этот ещё не режь, пусть постоит.

Я уже взялась за нож, но вовремя переложила его на разделочную доску. В первую неделю работы я по незнанию резала хлеб прямо на столе, и глубокую царапину на столешнице до сих пор приходилось прикрывать углом скатерти.

В зале стояло семь столов: три у окна, два вдоль глухой стены и ещё два возле самой кухонной двери, где сидящих вечно задевают подносами. Я перенесла свои покупки к свету. Сквозь распахнутую дверь кухни просматривался тесный двор и калитка в переулок. Она открывалась внутрь и в сырую погоду намертво клинила — когда я разносила здесь заказы, её приходилось всякий раз приподнимать за нижнюю перекладину.

Хельга присела на стул и вытянула ноги.

— Ну, рассказывай. Ела сегодня?

— На площади.

— Что?

— Тесто с луком. Горелым.

Хельга покачала головой.

— Тогда пирог будешь с рыбой. Для разнообразия.

Она потянулась за ножом, но я забрала его сама. Отрезала себе и ей. Хельга попросила поменьше, потом посмотрела на свой кусок и велела добавить угол.

Первые несколько минут мы молча ели. Мне мешала сосредоточиться обжигающая начинка, а Хельга методично выковыривала из своего куска мелкую рыбью косточку, пропущенную при разделке.

Она расшнуровала один сапог, стянула его и потёрла ступню через чулок.

— Мне на вечера человек нужен. Не можешь после занятий? Я тебя сразу за стойку поставлю, хоть чашки из рук выпущу.

— До комиссии точно не могу.

— А после?

Я положила вилку. Хельга всё ещё разминала ногу.

— Если мне опять откажут, ты имеешь в виду?

— Если у тебя время будет. Сильвия, я ведь не знаю, как вас там распределяют. Мне на лето надо человека нанять. Рона днём работает, вечером я одна.

— Я хочу на выходы.

— Да нет же, просто в свободные дни. Сильвия, я ведь не знаю ваших училищных порядков.

Она сунула ногу обратно в сапог, дёрнула шнуровку и остановилась. Я сидела, не прикасаясь к пирогу.

— Платить буду полную ставку, — добавила Хельга. — Теперь я тебе зал могу оставить. Ты и печь знаешь, и посетителей.

— Полтора года назад я уже через месяц одна весь зал закрывала.

Хельга подняла голову.

— Было дело, — не сразу произнесла она.

— За половину.

Я вовсе не собиралась ворошить эту старую обиду. Тогда, на первом курсе, я сама назвала половинную цену — лишь бы зацепиться за место, лишь бы в кармане водились собственные медяки и не приходилось всякий раз тянуть руку к Элизабет за деньгами на тушь и подмётки. В первую расчётную субботу я даже побоялась пересчитать монеты при хозяйке, зажала в кулаке и выскочила за дверь. А потом так и повелось.

— Ты же сама согласилась, — сказала она.

— Куда мне было деваться, — я опустила глаза в тарелку.

Хельга взяла чашку, посмотрела в неё и поставила обратно. Я ждала, что она заговорит о долге за крышу или о дорогой муке. У неё было чем ответить, я знала это ещё тогда.

— Надо было поднять, — сказала она наконец. — Когда Рону нанимала, вспомнила. Ей сразу больше дала.

Мне стало жарко. Я совсем иначе представляла себе разговор, если когда-нибудь решусь его начать. Хотела, чтобы Хельга узнала, что я помню. Теперь она знала, только я всё ещё сидела в тепле за её столом с бесплатным пирогом.

— Я не за этим пришла.

— Я знаю, за чем ты пришла. Я тебя позвала.

Хельга отодвинула тарелку. Из кухни потянуло дымом.

— Ох, заслонка.

Она тяжело поднялась, оперевшись ладонями о край стола. Я подхватила её пустую тарелку вместе со своей и двинулась следом. У печи было совсем тесно, и я машинально взялась за чугунную ручку нижней дверцы, лишь бы чем-нибудь помочь.

— Эту не трогай, верхнюю. Ольд тоже сперва туда лез. Сам печь переделал, сам забывал, где заслонка.

Я закрыла дверцу. Ольда, Хельгиного мужа, я не застала. Знала только имя и то, что кафе до неё держал он.

— Он сам печь складывал?

— Перекладывал. Отец его тут всё поставил, потом Ольду перешло. Когда я в дом вошла, он меня близко к топке не подпускал: ни кофейник в золу поставить, ни противень повернуть. Я всю первую зиму узлы собирала, уйти грозилась. Тут куда ни глянь — всё их родовое. Даже рыбина вон под балкой.

За стойкой, между полкой и косяком, висела тёмная сушёная рыба. Раз в год Хельга меняла её на новую.

— Она тоже от его отца?

— Ещё свёкор мой первую на удачу прибил. А эту рыбину я прошлой весной меняла — помнишь, как мы с тобой полдня с гвоздём промучились?

Помнила. Гвоздь вывалился из штукатурки вместе с проволокой. Я держала рыбину, а Хельга искала старое отверстие и ругалась, что повесила не в то место.

Она подвинула заслонку ещё на палец. Дым потянуло вверх.

— Потом ужилась. Долго прожили. А умер он за одну ночь, даже поболеть не успел. Долг за крышу остался, а чем дом содержать — я не знала. Родня пришла выкупать. Двоюродный брат с женой, хорошие оба, цену дали честную. Я им сказала, что подумаю.

Она постояла, держась за ручку заслонки через прихватку.

— Не продала, — сказала я.

— Нет. Сутки за пустым столом просидела, глядя в холодную топку, а к утру взяла лучину и растопила печь. Жалко стало чужим рукам отдавать. Всего прочего, может, и не пожалела бы.

Входная дверь распахнулась, и с улицы зашли двое плотников с верфи — один коренастый, в просмолённом фартуке, а другой рыжебородый, с туго перевязанной кистью. Хельга из кухни спросила, чего им подать, и коренастый весело откликнулся, что горячего кофе да всего прочего, пока жена по кабакам искать не пошла.

— Всё остальное закажи сначала, да заплати — сказала Хельга.

Мужики расхохотались. Я вернулась к своему столу и прибрала купленные листы, чтобы не посадить на край пятно. Хельга вынесла кружки, а рыжебородый плотник уже вовсю жаловался ей на праздничный парус.

— Опять не натянули? — спросила она.

— Полотно тальверское, если сядет, город с нас спросит. А как его держать сухим, когда оно на улице?

— Посушите спором, вы его совсем заговорили.

Хельга поставила чашки и вернулась за ножом.

— Утром ещё спорили, — сказала я.

— В прошлом году Ойвин полез, пока они решали. Позапрошлом парни из канатчиков. А до них ты.

— Мы тогда успели.

— А крепление кто в воду уронил?

— Оно выскользнуло.

Она посмотрела на меня и засмеялась.

— Ольд бы до ночи это рассказывал. Кто полез, кто снизу кричал, кто потом крепление искал. Приходил вечером и всё мне по порядку, будто я там не стояла.

Плотник с перевязанной кистью снова окликнул хозяйку. Хельга завернула мне кусок лукового пирога, положила свёрток рядом с покупками и пошла за стойку отсчитывать сдачу.

Я посидела, пока она возилась у стойки. Потом поднялась.

— Хельга, я не возьмусь за работу на вечера.

Она пересчитала монеты заново.

— Тогда другого человека буду искать. До комиссии держать место не буду.

— Да. Конечно.

Я хотела добавить что-нибудь про пирог. Поблагодарить ещё раз было бы странно, оставить — ещё хуже. Я взяла свёрток вместе с покупками.

— И заходи почаще к старой тётке, — сказала Хельга. — Просто так тоже можно.

* * *

Агнис стояла у поворота на Ткацкую с корзиной на локте. Из-под зелёного плаща виднелся подол белого платья, рыжие пряди лезли ей в рот. Она убирала их свободной рукой и выглядывала то на верхнюю дорогу, то на нижнюю.

Я на секунду подумала пройти верхом. Потом окликнула.

Она замахала мне, пошла навстречу и ещё издали стала говорить:

— Сили, я тебя заждалась. Возьми, пожалуйста, пока я руку распрямлю.

Корзина оказалась тяжёлой. Внутри лежали банки, накрытые тряпками. Сестра встряхнула онемевшие пальцы.

— Из лаборатории несёшь?

— Да. Мама три принести просила, а на полке шесть готовых. Я подумала, лишний раз не пойду, заберу все. Не думала, что до Хельги с ними дойду.

— А зачем тебе вообще к Хельге?

— За тобой. Мама десятого за реку уходит, за корнем. До темноты. Приходи ко мне, пока кухня свободна. Я хочу заливку для амулета сварить.

— Хм. А смолой нельзя покрыть?

— Уже пробовала, только под смолой камень темнеет — выходит мутный комок, будто леденец в пыли изваляли. А мне хочется, чтобы грань внутри чисто светилась. Зря я, что ли, столько вечеров над камнем сидела, чтобы потом прятать подвеску под рубаху?

Она заговорила быстрее, показывая свободной рукой, как ляжет тонкий защитный слой вокруг граней. Тяжёлая корзина оттягивала мне плечо. Я переложила ношу в другую руку, но увлечённая Агнис даже не заметила.

— На воске уже две заготовки испортила. Просто лежали на полке — и рассыпались. Я в старой тетради нашла другой способ, хочу попробовать.

— Хольцеру показывала?

— Пока нет. Он сначала велит написать, почему я решила поменять состав. Я напишу, только хочу сначала посмотреть, что выйдет. И мне нужна ты. Когда смесь начинает портиться, запах меняется раньше цвета. Я над ней сижу и через полколокола уже ничего не различаю.

— А какой запах должен быть?

— Покажу на старом замесе. Если снова пойдёт горелым, сразу скажешь. Я в прошлый раз только по цвету поняла, а было уже поздно.

— Тогда окно откроем.

— Да, только рабочий стол от подоконника в угол сдвинем, чтобы сквозняком пламя под жаровней не задувало. Приходи обязательно, Сили. Одной мне придётся и за огнём, и за варевом следить, а я опять засмотрюсь на камень и пропущу минуту.

Она потянула с плеча плащ, расправила под ним рукав и опять завернулась.

— У меня десятого западный квартал, — сказала я. — С Кайром.

Агнис остановилась.

— А-а.

— Что «а»?

Она закусила губу и всё-таки улыбнулась.

— Ничего. Я раньше пятого не начну. Ты к пятому успеешь?

Я прикинула дорогу, листы, то, что Кайр наверняка захочет зайти к отцу. Можно было успеть. Если не задерживаться нигде.

— Постараюсь.

— Сили, мне надо знать. Я тогда не буду начинать без тебя. Начну — бросать уже нельзя.

— Хорошо. После пятого у тебя.

— Спасибо! Там ещё тебе кое-что лежит, сверху. Не банки.

Я заглянула под обёрточную бумагу — брусок домашнего мыла. Элизабет варила его сама, и тонкий травяной запах держался на коже даже после большой стирки.

— Зачем ты отрезала?

— Потому что у нас целый ящик, а ты моешься казённым. Я себе отрезала и тебе. Не начинай. Пахнуть будешь лучше.

Она наклонилась ко мне, потянула носом и добавила:

— Хотя Хельгой хорошо пахнет. От неё?

— Пирог.

— Сейчас ни за что не влезет. Я дома, пока мамы не было, полмиски пирожков перетаскала. Думала, до вечера есть не захочу, а теперь и обедать тянет, и спать на ходу хочется.

Подмастерья с досками на плечах протиснули нас к стене. Агнис проводила их взглядом, приподнялась на носки, чтобы посмотреть вниз, на площадь.

— На первую воду пойдём. Я маме сказала, что с тобой пойду.

— Ты сначала меня спроси.

— Ну пойдём, Сили. Посидим на сваях, пока первые суда входят. Я и еду возьму, от тебя ничего не надо.

Я вздохнула. Агнис стала ждать, широко раскрыв глаза. Так она умела стоять очень долго.

— Пойду.

Она подхватила меня под свободный локоть и потянула дальше. На выщербленной брусчатке Мучной после полуденного тепла блестели широкие талые лужи, и Агнис на ходу приподняла пальцами край зелёного плаща, легко перешагнув через воду. Я невольно улыбнулась: точно так же она делала в детстве, возле нашей лавки. Бывало, подберёт обеими ручонками подол платьица, важно перешагнёт через дождевую лужу у крыльца, а потом вернётся и перешагнёт ещё раз, сердясь и притоптывая башмаком, если я тороплю её и не смотрю.

У ниши на Мучной пришлось остановиться. Внутри под навесом лежал белый камень, вокруг него — кружок мелких камешков. Агнис отпустила мою руку, подошла и поправила один, сдвинутый к самому краю.

Потом постояла молча.

Корзину я поставила к ногам. Мимо проходили люди, никто не останавливался вместе с ней. Когда Агнис вернулась, я подняла корзину.

— Ты часто сюда ходишь?

— Заглядываю, когда мимо прохожу. С зимы.

— Почему?

— Первый раз после разбора остановилась. Который я завалила. Домой не хотелось идти. Тут под навесом постояла, снег переждала.

Она оглянулась.

— Потом ещё раз. Мне нравится.

— Это северная святыня?

— Нет, у Аурелия в другом месте, где с севера селились. У воды зелёные, там Мизу. А это Эфир. Кто-то из священников самого центра приезжал, поставил.

Мы прошли ещё немного. Агнис сказала тише:

— Маме не говори, ладно?

— Не скажу.

— Она про тебя спрашивала. Когда зайдёшь?

— На днях выберусь.

Я перехватила корзину поудобнее.

— Пойдём сейчас. Ты всё равно корзину несёшь.

— У меня картография к третьему.

— Успеешь. Пойдём уже.

Я не двинулась. Агнис протянула руку за корзиной.

— Тогда отдай. Я донесу.

— Давай я до лавки.

Она пошла вперёд, уже не спрашивая, точно ли. У самой двери оглянулась:

— Только зайди потом наверх. У меня там вещица одна маленькая. Не кусается.

В лавке был покупатель.

Я поставила корзину под прилавок, туда, где ставила ещё в детстве. Пахло так же, как тогда: сухой травой, спиртом и чем-то горьким из подвала. Занавес в жилую часть был отдёрнут наполовину. На ступеньке за ним стояли сестринские домашние туфли, одна поперёк другой.

Элизабет снимала с полки склянку. Рыжие волосы были собраны в узел, рабочие рукава мантии застёгнуты до запястий. Фиолетовая острая шляпа висела на колышке за дверью. Покупатель держал на прилавке кошелёк, но открывать не торопился.

— Одиннадцать за пять штук? — спросил он. — Я же не по одной беру.

— Две кровоостанавливающих и три от ожога. Одиннадцать.

Выговор у него был нездешний, с растянутыми гласными. На дорожном плаще — сухая грязь до колена. Я постаралась запомнить пряжку: широкая, с каким-то рисунком по краю.

— Дам восемь. И возьму ещё, если есть.

Она вернула руку на полку.

— Ещё будет после Проводов. Эти последние.

Он посмотрел на пять склянок. Она ждала.

— Мне раньше надо, — сказал он наконец.

— Тогда берите эти.

Он отсчитал одиннадцать серебряных. Элизабет завернула склянки так, чтобы не бились, обвязала и подала ему. У двери он пропустил Агнис, которая снимала плащ, кивнул нам обеим и вышел.

— На судно? — спросила я.

Элизабет убрала деньги в ящик.

— Не похоже. Перед рейсом берут другое.

— От грязной воды, — сказала Агнис. — В дороге же из чего придётся пьют. Он мог в другой лавке купить.

— Может, и в другой взял. Я не расспрашивала.

Обычно люди сами ей рассказывали: куда плывут, когда вернутся, что помогало, а что переставало. Тот проезжий не сказал ничего лишнего, и она его ни о чём не спросила.

Элизабет посмотрела на корзину.

— Все принесла?

— Все шесть. Там как раз всё остыло.

— Хорошо. Сильвия, выложи, пожалуйста. Агнис, плащ за занавес повесь.

Я поставила банки в ряд. Элизабет брала по одной, поднимала к окну и поворачивала. Четвёртую отставила отдельно.

— Эту завтра переделаешь.

Агнис, уже за занавесом, остановилась с плащом в руке.

— Почему? Она чистая.

— Сейчас чистая. Посмотри снизу, у ободка.

Сестра повесила плащ, вернулась и подняла банку. Я наклонилась рядом. У донышка шла тонкая мутная полоса.

— Я всё по записи делала.

— До кипения доводила?

— Только начало брать по краю. Я сразу сняла.

— Надо было убавить жар и подержать банку на углях. Иначе через две декады даст мутный осадок. Мне нужно, чтобы состав месяц в лавке стоял, а не прокис к выходным.

— Я снимала по записи. Там было про пузырьки у края.

Элизабет потянулась за чистым ярлыком, а я спросила:

— Если снова нагреть, уже не получится?

— Ненадолго станет прозрачной. Потом опять помутнеет, уже у покупателя.

Она поставила на прилавок две пустые склянки, сравнила их и одну убрала.

— Ты за чем пришла?

— Корзину донести.

Я могла на этом остановиться.

— И капли для глаз кончились, — добавила я.

Элизабет открыла дверь в подвал. Я придержала створку, пока она доставала мешочек с верхней полки возле лестницы, потом прикрыла дверь.

— Весы подвинь, — сказала она.

Я придвинула весы. Элизабет отмерила смесь, ссыпала в каменную ступку и принялась растирать. Я следила за пестиком: в её руках он почти не стучал о толстые стенки, только издавал ровный, убаюкивающий шорох. В детстве, когда я сваливалась с зимним жаром за перегородкой, этот мерный звук часами доносился из лавки сквозь стену. Стоило пестику смолкнуть хотя бы на минуту, как мне в темноте становилось не по себе, и я тут же звала маму по имени — она негромко отзывалась, и знакомое шуршание начиналось снова.

— В прошлый раз ты сначала заливала.

— Тогда лист был сухой. Этот свежий, сначала надо растолочь.

Она передвинула ступку ко мне.

— Посмотри. Вот эти жилки остались бы целыми.

На дне лежало несколько светлых волокон. Я потянулась за пестиком и поймала её взгляд.