Броненосец «Потемкин»

Глава 7. День первый восстания. Тендра

«Потемкин» бросил якорь у Тендры.

В глубоких трюмах, в угольных ямах, в тайниках корабля шли горячие споры. Образовались две группы: унтер-офицер Вакуленчук спорил с минным квартирмейстером Матюшенко. У каждого были свои сторонники.

Матюшенко называл себя социал-демократом, но в партию не вступал. После 9 января Матюшенко примкнул к движению искренне, убежденно и горячо.

Вакуленчук был в курсе всех планов «Централки». Он возражал против немедленного восстания, он настаивал на соединении с эскадрой. Он видел дальше, чем Матюшенко, который хотел, чтобы «Потемкин» во что бы то ни стало выступил первым.

– «Потемкин» – самый сильный корабль, он и должен первым начать. Остальные корабли присоединятся, когда узнают, что мы восстали, – кричал на сходках Матюшенко.

Он называл Вакуленчука трусом. Революционный порыв увлекал его. Он подчинился приказу «Централки» – не предпринимать ничего до прихода на Тендру всей эскадры, но не прекращал агитации. Он ждал случая. Его популярность среди команды быстро росла.

До матросов доходили отголоски споров между Вакуленчуком и Матюшенко. Говорили, что Матюшенко – сторонник восстания, а Вакуленчук – противник. Все вдруг перепуталось. Матюшенко немного побаивались, Вакуленчука знали как партийца. Когда матросы «Потемкина» говорили о восстании, они произносили имя Вакуленчука. И расходились при приближении Матюшенко. И вдруг все перевернулось: Матюшенко – за восстание, Вакуленчук – против.

Волновалось и начальство.

Командование «Потемкина» не знало толком, в чем дело, но чувствовало: что-то готовится. Не знало, где происходят собрания, но знало, что они происходят. Не знало, кто ведет за собой матросов, но знало, что у матросов есть свои вожаки.

В ход был пущен излюбленный метод – провокация.

Наказания стали сыпаться, как из рога изобилия.

Командир «Потемкина» Голиков издавна славился придирчивостью. Теперь он превзошел самого себя. Матросу нельзя было попасться ему на глаза, чтобы не получить дисциплинарное взыскание. Муштра была удвоена. Матросов лишили послеобеденного отдыха. Стояли невыносимо жаркие дни, но людей подымали с рассветом и муштровали до вечера.

13 июня вечером к кораблю подошел миноносец № 267. Он ходил в Одессу за провизией. Стали выгружать на корабль мясо, хлеб, крупу, картошку, овощи. Мясо сильно пахло. Его повесили на крючках на спардеке.

Матросы миноносца сообщили: в Одессе порт бастует, в городе баррикады.

Слух об этом быстро разнесся по кораблю.

В эту ночь спорили и говорили не только на тайных сходках. О восстании говорили всюду, где собирались хотя бы двое матросов. Люди потеряли сон.

Матюшенко усилил агитацию. Всю ночь бегал по матросским кубрикам. «Теперь или никогда», – говорил он. Матюшенко агитировал за то, чтобы команда выбросила за борт протухшее мясо и предъявила начальству требование об улучшении пищи. Он хорошо понимал, что в накалившейся и нервной обстановке «Потемкина» это приведет к немедленному восстанию.

Эскадренный броненосец «Князь Потемкин-Таврический»

Вакуленчук требовал выдержки:

– Надо подождать эскадру. Ждать осталось недолго – всего несколько дней.

Поздно ночью пришли к соглашению. Обе группы пошли на уступки: команда выразит молчаливый протест; она откажется от обеда, но не предъявит никаких требований.

14-го утром команде стало известно, что мясо, привезенное вчера, полно червей.

Ходили на спардек смотреть на подвешенное там тухлое, вонючее, червивое мясо. Собирались кучками, громко негодовали.

Боцман доложил начальству: команда недовольна, волнуется…

Офицеры не терпели ни малейшего проявления чувства человеческого достоинства. Естественное возмущение они восприняли как бунт. Признать мясо негодным – значило, по их мнению, потерять престиж.

Начальство любит соблюдать форму. Судовой врач Смирнов исследует мясо и признает его вполне съедобным. Командир дает распоряжение кокам готовить из этого мяса борщ.

Свистит дудка, созывающая на обед.

Матросы молча садятся за стол. Жуют хлеб и запивают водой. Никто не идет за борщом. Смеются: сами посадили себя на карцерный рацион.

Это была забастовка, в которой люди отстаивали свое право не есть то, что им не нравится.

Для царского военного чиновника это звучало нестерпимой дерзостью.

– В Порт-Артуре люди собачину ели, а теперь и говядина стала плоха, – возмутился командир «Потемкина» Голиков, когда ему донесли о происшедшем.

Гремит барабан, созывающий матросов на шканцы. Голиков становится на кнехт. Его речь коротка:

– Знаете ли вы, чем карается бунт на военном корабле? Видите эту рею? Все будете висеть на ней. Не бунтуйте и ешьте борщ. Кто согласен повиноваться, переходи направо.

Только двенадцать человек выполнили приказание командира… Было тихо.

– Я запечатаю борщ в бутылки и передам дело на рассмотрение командующего флотом. А вы расходитесь, – приказал Голиков.

Старший офицер Гиляровский решил действовать смелее.

– Стой! – крикнул он начавшей расходиться команде. – Боцман, караул наверх! – Потом обратился к команде: – Кто хочет есть борщ, – переходи направо.

Караул уже стоял с заряженными винтовками. Вакуленчук первым перешел направо. Он не хотел доводить дело до столкновения. За ним последовали организованные матросы. Они увлекли колеблющихся. Ряды дрогнули. Стиснув от злобы кулаки, последовал за всеми и Матюшенко. Провокация Гиляровского не удалась. Выдержка Вакуленчука победила.

Но это не входило в планы начальства. Гиляровский надеялся проучить матросов и навсегда отбить у них охоту бунтовать. Он был слишком туп, чтобы понять, что стоит на пороховом погребе, готовом взорваться. Он бросился вперед и загородил дорогу группе в несколько десятков матросов.

– Стой! – заорал он. – Эти не хотят есть борщ. Боцман, брезент!

Люди вздрогнули. Они хорошо понимали, что брезент – это гроб моряка. Когда людей здесь расстреливают, их покрывают брезентом.

Команда сбилась в кучу.

– Караул, к стрельбе готовься. По людям, стоящим под брезентом, огонь! Пли!

Караул стоял неподвижно. Точно прилипли к паркету палубы приклады винтовок.

– Бунт?! – завопил Гиляровский. – Я вам покажу бунтовать!

Он бросился к ближайшему караульному и выхватил у него винтовку.

– Ребята, хватай винтовки! Что на них смотреть! – крикнул Вакуленчук.

Он понял, что время отсрочек прошло.

Словно ток пробежал по людям. Матросы, как по команде, бросились на батарейную палубу.

В один момент исчез строгий порядок военного корабля. С батарей неслись победные крики: «Долой самодержавие!», «Ура! Бей драконов!» На орудийных башнях появились вооруженные матросы. Где-то начали стрелять. Только на шканцах было спокойно; тут стояли бледные и растерянные офицеры.

– Бунт?! Я вам покажу, мерзавцы! – рычал Гиляровский. Он взял на прицел узкий проход с батарейной палубы на шканцы.

К проходу бежали матросы. Вакуленчук видел это.

– Он их перестреляет, как куропаток! – крикнул Вакуленчук.

Стремительным рывком он бросился к Гиляровскому. Схватив за ствол винтовку, он пытался вырвать ее из рук офицера.

Началась борьба. Дуло винтовки упиралось в грудь Вакуленчука. Теперь все его усилия были направлены к тому, чтобы помешать руке Гиляровского добраться до курка. Металлический ствол выскальзывал из рук. Наконец ему удалось второй рукой добраться до приклада. Сильным движением он попытался вырвать винтовку из рук Гиляровского. Но в этот же момент рука Гиляровского нащупала курок. Спешивший на помощь Матюшенко прибежал слишком поздно: раздался выстрел – и Вакуленчук упал.

Гиляровский стоял у самого борта корабля. Матюшенко выстрелил. Гиляровский зашатался, потерял равновесие и полетел в воду.

– Я тебе дам, – грозил он Матюшенко, уже барахтаясь в воде. – Ты у меня будешь знать, как команду бунтовать! Я тебя знаю… Я тебя запишу… Я тебя…

Несмотря на весь драматизм положения, наблюдавшие эту сцену матросы не могли удержаться от смеха.

Битва за броненосец между тем продолжалась. Храбрые бились, трусы прятались, бежали и погибали.

Лейтенант Тон метнулся в низовые отсеки корабля.

Комендор[7] Иван Задорожный читал инструкцию «Централки» об охране пороховых камер и клапанов затопления корабля. И теперь, заметив движение своего непосредственного начальника, он вспомнил о ней. Задорожный не мог, конечно, угадать точно намерений лейтенанта Тона, но он хорошо изучил своего начальника.

Это был один из самых высокомерных офицеров флота. В своих отношениях с матросами он не занимался рукоприкладством – не из уважения, а из презрения к матросам. Если надобно было наказать подчиненного, он приказывал боцману: «Набей ему морду».

«Этот на все способен», – подумал Задорожный, увидев, как лейтенант Тон скрылся в люке, который вел в трюмные отделения корабля.

Задорожный мигнул своему приятелю, социал-демократу Мартьянову, и оба матроса кинулись вдогонку за офицером.

Тон был неплохим спортсменом: он спускался, прыгая через три-четыре ступеньки. Винтовки стесняли движения матросов по узким корабельным трапам. Тон заметно опережал их. Задорожный видел, что догнать Тона невозможно, а стрелять на ходу при таком быстром беге – значило идти на верный промах.

На одном повороте лестницы Тон свернул. Задорожный мгновенно догадался: «Он хочет взорвать крюйт-камеру». Крюйт-камера – это носовая пороховая камера. Она отделена бронированными перегородками от остальных отсеков корабля. Если ее взорвать, корабль может сохранить свою плавучесть, но потеряет ход вследствие повреждений носовой части корабля с его важными механизмами. Задорожный в качестве комендора часто ходил в крюйт-камеру. Он знал путь к ней более короткий, чем тот, который избрал Тон. Задорожный и Мартьянов свернули на запасные трапы. Теперь они неслись по винтовым лесенкам. Ступеньки были узкие, повороты крутые. Редкие и маломощные дежурные лампочки едва освещали этот путь. Если Тон добежит раньше их, они оба погибнут от взрыва. Каждый прыжок приближал их, быть может, к роковой развязке. Но не о том думали эти матросы. Им надо было спасти броненосец. Теперь уже революционный броненосец.

На двери пороховой камеры висел тяжелый замок. Значит, матросы добежали первыми. Отдышавшись, они стали на вахту. Посмотрели друг на друга, улыбнулись.

Задорожный, хорошо знакомый с помещением, выключил свет. Стало темно. Освещенным остался только тот узкий коридор, по которому должен был подойти Тон. Матросы стояли в тени. Тон чуть не наткнулся на их вытянутые штыки…

Как только раздались первые выстрелы, командир Голиков удрал в свою каюту. Там же укрылись прапорщики Левенцов и Алексеев. Оба эти офицера несколько минут назад по приказу Голикова переписывали матросов, задержанных Гиляровским для расстрела. Теперь они опасались, и не без основания, гнева матросов. Все трое стали раздеваться. Они решили плыть к миноносцу. Левенцов был самым молодым и самым худым. Ему удалось протиснуться через иллюминатор и выброситься в море. Его прыжок заметил матрос Сыров. Он выстрелил в Левенцова, как только тот всплыл на поверхность поды.

Голиков разделся почти вслед за Левенцовым, но его толстое тело застряло в иллюминаторе. Алексееву пришлось вытаскивать его обратно за ноги. Левенцов был убит у них на глазах. Пропала охота следовать его примеру; оба офицера стали одеваться.

– Старый дурак, – не переставал причитать Голиков, – что я наделал, старый дурак.

Он сильно перетрусил. Вдруг его осенила догадка: взорвать крюйт-камеру и бунт сам собой прекратится.

Он приказал Алексееву достать в сейфе запасной ключ от крюйт-камеры и взорвать ее.

Взрыв пороховой камеры – дело рискованное: недолго и самому погибнуть. Вздохнув, Алексеев направился исполнять приказ. В каком-то коридоре он встретил лейтенанта Тона и Задорожного. Тон шел впереди, а Задорожный с примкнутым штыком позади. Тон успел шепнуть ему по-французски, что крюйт-камера охраняется часовым. Теперь Алексеев мог доложить Голикову о невозможности исполнить его приказ. Он не нарушил присяги, ему не придется рисковать жизнью, а на случай победы матросов он «чист» перед ними. Ему положительно везло.

Во время стоянки броненосца на Тендре некоторые его машины были разобраны для чистки. Это было опасно для дела восставших. «Централка» всегда указывала на подвижность кораблей как на залог победы восставшего флота. Еще в Севастополе Вакуленчук и Денисенко распределили между собой обязанности на «Потемкине» в дни восстания флота. Вакуленчук будет подавлять сопротивление офицеров, Денисенко захватит машины корабля. Вакуленчук выбыл из строя. Он был лучшим другом Степана Денисенко. Степану хотелось побежать на помощь упавшему другу, но он помнил завет Вакуленчука: «Береги машины, Степан». И, подавляя душевную муку, Денисенко спустился в машинное отделение. Наверху гремели. выстрелы, а внизу монтировались машины, в кочегарке запылали котлы.

Денисенко донесли, что в кочегарку прошел старший механик «Потемкина», инженер Цветков.

Денисенко немедленно отправился в кочегарное отделение. Почти одновременно с Денисенко туда ворвался машинный боцман Бордюгов, «Иудушка Бордюгов», как его называли матросы. Он кричал, что революционеры решили взорвать броненосец.

Старший инженер Цветков не случайно забрел в кочегарку. Не случайно очутился здесь и Бордюгов. Один сеял панику, другой делал вид, что спасает броненосец и команду. Выслушав «иудушку», Цветков приказал трюмному унтер-офицеру затопить пороховой погреб. У заговорщиков был тонкий расчет: броненосец без пороха – плавающее корыто, «лайба», как называют невооруженный корабль матросы. Денисенко явился вовремя. Он сообщил старшему механику, что корабль в руках восставших, затоплять его незачем, и распорядился поставить надежный караул у клапанов затопления. В машинном отделении боцман Бордюгов и старший инженер Цветков встретили стойкость и спокойствие подготовленных к восстанию матросов.

Боцман Линник сеял панику в местах скопления всей команды: в спардеке, на юте[8], в батарейной палубе, на шканцах. Он шмыгал среди матросов, нашептывал, что офицеры добрались уже до пороховых камер и сейчас взорвут корабль. Наверху было много неподготовленных к восстанию матросов. И Линник успел больше, чем Бордюгов. Команда стала поддаваться панике. Еще мгновение, и матросы начнут массами покидать корабль, а броненосец окажется в руках кучки контрреволюционеров. Матросы-революционеры: Беликов, Бредихин, Гусеников, Звенигородский, Зиновьев, Костенко, Ковалев, Ковальчуг, Козленко, Кошугин, Мартыненко, Мартьянов, Расисов, Савотченко, Самойленко, Царев, Цимбал, Циркунов, Шендеров, Шевченко (Федор), Шестидесятый и др. поняли грозившую опасность. Они бросились в гущу матросов и убеждали их не поддаваться панике.

Заулошнев не был оратором, но матросы хорошо его знали и уважали за спокойствие, находчивость и деловитость. Он приказал горнисту протрубить «отбой», а сам, вскочив на башню двенадцатидюймового орудия и воспользовавшись воцарившейся на миг тишиной, обратился к команде:

– Не сдавайтесь, братья: раз уже начали мы хорошее дело, доведем его до конца.

Его спокойный, уверенный голос рассеял панику.

Офицеры всю жизнь занимались муштрой, но они струсили и не могли удержать в повиновении даже не подготовленных к восстанию матросов. Матросы социал-демократы действовали смело и решительно и увлекли за собой всех колеблющихся. Офицеры теряли одну позицию за другой. Матросы расстраивали все их козни и шаг за шагом завоевывали броненосец.

На шканцах, на юте, в батарейной палубе гремели выстрелы. Офицеры по существу уже прекратили борьбу: одни прятались в каютах, другие бросились вплавь к миноносцу. Ни один матрос не встал на их защиту. Никто из офицеров не думал больше об открытом сопротивлении. Здесь, на корабле, самодержавный режим перестал существовать.

Окончательный успех восстания на Тендре зависел от поведения караула. Строевые части флота пополнялись самыми малограмотными крестьянами. На флоте их учили только шагистике и стрельбе. Когда корабль уходил в плавание, строевая рота его комплектовалась из новобранцев, только что получивших звание матросов первой статьи. Они были подавлены жестокой муштрой, в них не успело еще укрепиться чувство флотского товарищества. Правда, потемкинский караул отказался стрелять в матросов и не препятствовал вооружению товарищей, но он стоял в стороне от происходивших событий. После первых же выстрелов караул разбежался. Теперь кондуктора стали нашептывать, что строевая рота готовится дать отпор восставшим. Откуда-то раздался крик: «Строевая рота… Спасайся, кто может!..»

Из батарейной палубы действительно стала выползать колонна строевой роты. Она шла в боевом порядке: с барабанным боем, с развернутым знаменем. На мгновение. все стихло, люди затаили дыхание. Матросы социал-демократы и присоединившиеся к ним несколько десятков товарищей сгрудились с примкнутыми штыками, готовые ринуться в атаку при первой же попытке роты подавить восстание.

Внезапно их лица прояснились. Они увидели строевого унтер-офицера Дымченко, стойкого социал-демократа. Дымченко отбежал в сторону и скомандовал:

– Рота, стой!.. Рота остановилась.

– Братцы… поможем хорошим людям, – обратился к роте Дымченко. – Доброе дело начали они для народа, для всех нас… Так поможем же им, бо мы все вмисти товарищи и братья. Ура!

– Ура! – подхватила рота.

– Ура! – подхватила команда. Восторженный Кулик обнял Дымченко.

– Ох и молодец, – повторял он, целуя Дымченко, – строевых сорганизовал, тихоня ты этакая.

Едва прапорщик Алексеев успел доложить капитану Голикову о неудаче своей миссии, как в каюту капитана вбежали Матюшенко и матрос Сыров. Голиков понял, что пришел его последний час. Мужественно умирают только люди, воодушевленные идеей. Вся жизнь Голикова посвящена была собственному благополучию. Он делал карьеру и наживал капитал. И немало успел: впереди уже маячили адмиральские эполеты и состояние было обеспечено. Теперь, в страхе перед смертью, он умолял о пощаде, плакал, называл себя «старым дураком», целовал руки судивших его матросов. Он вызывал отвращение. Команда приговорила его к смерти. Его тело выбросили в море.

Совсем иначе умер лейтенант Тон, которого Задорожный привел на бак. Инженер-механик Коваленко, впоследствии присоединившийся к восставшим, рассказывал об одном разговоре с лейтенантом Тоном. «Будь на то моя власть, – сказал как-то лейтенант инженеру Коваленко, – я бы установил для всех бунтовщиков одну меру наказания: виселицу. В России хватит леса, чтобы воздвигнуть миллион, другой этих нехитрых сооружений».

– Долой погоны! – обратился к Тону Матюшенко, когда Задорожный привел лейтенанта на бак.

– Не ты мне дал их, не ты их снимешь, – крикнул Тон и, выхватив из кармана револьвер, выстрелил в Матюшенко.

Матрос Заулошнев успел ударом ружья отвести руку Тона. Ответным выстрелом Матюшенко убил лейтенанта.

В это время стал странно маневрировать миноносец № 267. Его командир, лейтенант Клодт, пытался сняться с якоря.

В нервной атмосфере восстания движения миноносца были восприняты как подготовка к минной атаке против броненосца.

– Расстрелять миноносец! Огонь по миноносцу! Комендоры, огонь! – раздались крики.

Прозвучала боевая тревога. Комендоры наводили свои ПУШКИ на миноносец. На корме его появился сигнальщик. «Команда миноносца, – семафорил он, – присоединяется к восстанию, офицеры арестованы, присылайте за ними караул».

Через несколько минут катер доставил на броненосец офицеров миноносца. Лейтенант Клодт без малейшего сопротивления сдал оружие и позволил сорвать с себя погоны.

На броненосце матросы продолжали разыскивать офицеров. Нелегкое это было дело. Они забились во все щели корабля. Их вылавливали и приводили на бак. Туда же доставил Денисенко арестованных им офицеров-механиков.

Откуда-то приволокли священника. Доктора Смирнова, того самого, который утром признал мясо превосходным, нашли где-то в трюме. Вернее, его тело. Он покончил с собой выстрелом из револьвера.

Всех арестованных офицеров отвели в офицерскую кают-компанию. У дверей стояли часовые с примкнутыми штыками.

В корабельном лазарете умирал Вакуленчук. Он был без сознания. Возле него хлопотали два судовых фельдшера. Они подносили подушки с кислородом. Вакуленчук дышал громко и прерывисто. Его большое тело точно вдавилось в постель. В углу каюты тихо шептались Матюшенко и матрос Кулик. Подошел старший фельдшер:

– Еще час протянет. Кулик глотнул воздух.

– Где пуля? – спросил Матюшенко.

Они говорили шепотом, боясь разбудить Вакуленчука.

– Без рентгена ее не отыщешь… Видать, где-то возле легких. Да все равно не достать, – безнадежно махнув рукой, прибавил фельдшер. – Зови экипаж прощаться…

Матюшенко бесшумно вышел из каюты.

Где-то пробили склянки.

– Вакуленчук умирает, – сказал палубный матрос. Он чистил шваброй палубу, смывая кровь. Быть может, кровь Вакуленчука.

– Вакуленчук умирает, – повторил матрос, стоявший на вахте.

«Вакуленчук умирает», – эхом пронеслось по кораблю. Матросы бесшумно входили и молча выстраивались у койки умирающего. Те, кому не хватило места в лазарете, молча строились на шканцах. Их становилось все больше.

Семьсот человек застыли в ожидании. Смолкли склянки. Теперь на корабле была полная тишина.

Вакуленчук по-прежнему лежал без сознания. У его изголовья сидел старший фельдшер. Он щупал пульс. Его помощник придерживал рукой маленькую подушку с кис-лородом.

Вдруг Вакуленчук открыл глаза… Попытался поднять руку, она бессильно упала на койку. Его губы беззвучно что-то шептали.

Матюшенко наклонился к нему.

– Что на корабле? – спросил умирающий. Теперь его слышали уже все.

– У нас – свобода, – ответил Матюшенко.

Вакуленчук посмотрел на товарищей. Хотел что-то сказать, но у него не хватило сил. Повернул голову к стене. Матюшенко бросился к иллюминатору, отдернул шелковую занавеску. Вместе с ветром в каюту ворвались лучи заходящего солнца. Вакуленчук увидел синевато-багровые волны. Собрав последние силы, он приподнялся. Смотрел долго, точно вбирал глазами далекий морской простор. Потом, повернувшись к товарищам, громко сказал:

– Свобода, говорите?

Его лицо озарилось широкой улыбкой. И тотчас такая же улыбка побежала по лицам людей… И не успела она еще добежать до последних рядов стоявших в строю матросов, как запрокинувшаяся голова Вакуленчука тяжело упала на подушку.

Старший фельдшер ухом припал к его груди. Потом долго искал пульс.

– Отошел, – сказал он наконец и осторожно, словно боясь уронить, положил руку Вакуленчука на койку.