Хроноскоп

Идея была одновременно безумной и элегантной. Нейросеть получала на вход «сырые» квантовые данные – состояния запутанных частиц в «целевом» времени, со всеми флуктуациями, наведёнными взаимодействием с окружающей средой. Сеть должна была найти паттерны в этих флуктуациях – паттерны, соответствующие физическим объектам: стенам, полу, предметам, людям. И восстановить из них – изображение.

Проблема: никакой обучающей выборки. Нейросеть нельзя «научить» на примерах, потому что примеров не существует – никто раньше не восстанавливал изображения из квантовых флуктуаций. Дина решила задачу иначе: она создала генеративную модель, которая «выдумывала» возможные окружения и сравнивала их предсказанные квантовые следы с реальными данными. По сути – нейросеть угадывала, что могло вызвать такой паттерн, и перебирала варианты со скоростью миллиардов итераций в секунду, постепенно сужая круг.

Это было похоже на то, как слепой скульптор лепит лицо по голосу: невозможно, абсурдно, но если скульптор – гений и у него достаточно глины…

В среду Дина позвала Артёма.

– Смотри, – сказала она.

На мониторе было… нечто. Серое, мутное, с размытыми контурами – как фотография, сделанная через запотевшее стекло в тумане во время землетрясения. Артём прищурился. Различил вертикальные линии – может быть, стены? Горизонтальную плоскость – пол? Тёмное пятно слева – предмет? Или тень? Или артефакт?

– Что я вижу? – спросил он.

– Нашу лабораторию. Два часа назад.

Артём посмотрел на изображение снова. Если очень постараться – если знать, что ищешь, – можно было угадать очертания оптического стола. Может быть. Или это был шкаф. Или буфет. Или кит.

– Дина, это выглядит как результат УЗИ моей бабушки.

– Твоя бабушка – пионер путешествий во времени. Поздравляю. Нейросеть обучается. Каждый час разрешение улучшается. К воскресенью будет лучше.

– Насколько лучше?

– Не знаю. Я не Хроноскоп, я не вижу будущее.

Это была шутка. Артём понял это только через три секунды – у Дины шутки имели задержку срабатывания, как гранаты.

Он оставил её работать.

В четверг Ирина привезла обед – пять контейнеров с домашним борщом, нарезку хлеба и банку сметаны. Борщ был выдающийся: наваристый, с чесночными пампушками, с тем особенным запахом, который превращает подвальную лабораторию в кухню – тёплую, человеческую, настоящую. Даже Дина оторвалась от мониторов и ела за общим столом, что случалось реже, чем солнечные затмения.

Штерн ел молча, макая хлеб в борщ с сосредоточенностью человека, выполняющего важную научную процедуру. Максим ел быстро, одной рукой – второй листал что-то в телефоне. Артём ел и смотрел на Ирину – на то, как она раскладывала еду, как подвигала Дине сметану, как убирала крошки – автоматически, привычно, материнскими движениями, которые тело совершает без участия сознания, потому что пятнадцать лет кормить семью – это не навык, это рефлекс.

– Ирина, – сказал Артём, – вы кормите нас, как детей.

– Вы и есть дети, – ответила она без улыбки. – Взрослые люди не сидят в подвале по ночам и не питаются шоколадными батончиками.

– Батончики – полноценная еда, – возразила Дина. – Углеводы, жиры, белки.

– Белки в шоколадном батончике – как культура в TikTok: формально присутствует, фактически – ноль.

Максим фыркнул. Даже Штерн поднял бровь – что у него означало сдержанный смех.

Они ели, и на несколько минут всё было нормально. Пять человек за столом, борщ, хлеб, разговоры ни о чём. Как семья – странная, непохожая ни на одну другую, но – семья. Артём подумал, что в последний раз ел с кем-то за одним столом с таким чувством принадлежности – давно. До развода. Когда Алиса была маленькая и сидела на высоком стульчике и размазывала кашу по лицу, и Катя ругалась, но не всерьёз, и всё было хорошо.

Всё было хорошо.

Потом Максим сказал:

– Я думал о применении.

Тишина мгновенно изменила качество – из тёплой, борщевой, стала холодной, рабочей, опасной. Штерн отложил ложку. Ирина перестала убирать крошки. Дина подняла глаза от тарелки.

– О каком применении? – спросил Штерн. Тон – нейтральный. Слишком нейтральный.

– Если Дина закончит визуализацию – а она закончит, я в неё верю, – мы получим возможность видеть прошлое и будущее. Не квантовые состояния – а реальность. Людей, комнаты, события.

– И?

– И я думаю, что мы должны заранее решить, как мы будем это использовать.

– Мы – учёные, – сказал Штерн. – Мы используем открытия для публикации статей, получения грантов и, в идеале, для расширения границ человеческого знания. Не для «применения».

– Лев Маркович, с уважением, – вы понимаете, что мы не сможем опубликовать? Вы сами запретили нам рассказывать кому-либо. Если мы опубликуем – через неделю здесь будут люди в штатском. Такие же, как в восемьдесят девятом.

Штерн промолчал. Это было красноречивее любого ответа.

– Я не предлагаю ничего конкретного, – продолжил Максим, и голос его был мягким, разумным, убедительным – голос человека, привыкшего продавать идеи. – Я предлагаю подумать. Заранее. Потому что, когда инструмент заработает, – времени думать не будет.

Артём посмотрел на Максима и снова увидел это – тот самый огонь в глазах, замеченный в первую ночь. Не огонь учёного. Огонь чего-то другого. Голод? Амбиция? Или – боль? Артём не мог определить, а Максим не давал определить, прячась за обаянием и логикой, как за щитом.

– Мы поговорим об этом, – сказал Артём, – когда будет о чём говорить. Пока – давайте дождёмся, что покажет нейросеть.

Максим кивнул. Улыбнулся. Доел борщ.

И никто – ни Артём, ни Штерн, ни Ирина, ни Дина – не заметил, как его рука под столом сжала телефон с такой силой, что костяшки побелели.

Воскресенье. 02:47 ночи. Дина позвонила всем одновременно – групповой звонок, первый в истории группы, что само по себе было событием: Дина ненавидела телефонные звонки с интенсивностью, обычно зарезервированной для стихийных бедствий.

– Приезжайте, – сказала она. Голос – хриплый от недосыпа, но в нём была нота, которую Артём слышал у неё впервые: волнение. Дина Карцева – волновалась. Если бы тектонические плиты под Москвой вдруг решили пуститься в пляс, Артём удивился бы меньше.

Он приехал первым – на такси, в 3:20, в куртке поверх пижамы (не успел переодеться, да и не хотел). Штерн – вторым, в 3:35, на своих «Жигулях» восемьдесят какого-то года, которые, по убеждению Артёма, двигались не столько бензином, сколько упрямством владельца. Ирина – третьей, в 3:40, на ночном маршрутном автобусе (с двумя спящими детьми дома; «соседка присмотрит», – коротко сказала она). Максим – четвёртым, в 3:55, свежий, бритый, в чистой рубашке, как будто не спал, а ждал звонка. Артём подумал, что, возможно, так и было.

Дина сидела перед монитором. Экран был выключен – чёрный прямоугольник, отражающий пять лиц, пять пар глаз. Она выглядела ужасно: тёмные круги, сухие губы, взгляд – одновременно измотанный и лихорадочно-яркий, как у марафонца, добежавшего до финиша и обнаружившего, что за финишем – ещё один марафон.

– Семь поколений обучения, – сказала она. – Четыреста двенадцать часов вычислений. Восемнадцать терабайт промежуточных данных. Двенадцать неудачных архитектур. Одна – работающая.

– Показывай, – сказал Штерн.

Дина нажала клавишу.

Экран ожил. Серость. Шум. Зернистость – крупная, как на фотографии столетней давности. Артём уже видел это – мутное пятно, УЗИ бабушки, кит или шкаф. Он приготовился к очередному «можно различить контуры, если очень постараться».

Потом изображение стабилизировалось.

И Артём перестал дышать.

На экране была их лаборатория. Не «контуры, если очень постараться», – а лаборатория. Узнаваемая. Конкретная. Оптический стол с лазерной системой. Стулья. Мониторы. Стеллаж у дальней стены с папками, которые никто не открывал годами. Штерновский пиджак, повешенный на спинку стула – серый, единственная пуговица.

И – движение. Фигура. Женщина. Невысокая, полная, в синем халате, со шваброй в руках. Она протирала пол – методично, слева направо, привычными движениями человека, делающего это пять раз в неделю на протяжении двадцати лет.

Тётя Зина. Уборщица. Корпус «К», подвальный этаж, расписание уборки – 7:00-8:00 утра.

– Это… – начал Артём.

– Шесть часов назад, – сказала Дина. – Наша лаборатория. Утро. 7:15, плюс-минус две минуты.

Изображение было не идеальным. Зернистость. Лёгкое дрожание. Цвета – приглушённые, как в старом фильме. Но – узнаваемое. Однозначно узнаваемое. Тётя Зина протирала пол, и швабра оставляла мокрые полосы на линолеуме, и это было реально.

Это было шесть часов назад.

Они смотрели в прошлое.

Тишина длилась двенадцать секунд – Артём считал. Потом Дина заплакала.

Это было настолько неожиданно, что все остолбенели – Дина не плакала. Дина не выражала эмоций. Дина была кремень, гранит, серверная стойка в человеческом обличье. Но сейчас слёзы текли по её бледному лицу, и она не вытирала их, и не пыталась остановить, и не отворачивалась. Она просто сидела и плакала, глядя на экран, на котором тётя Зина протирала пол шесть часов назад.

– Это работает, – сказала Дина, и голос её дрожал. – Оно работает. Я не верила. Я писала код и не верила. Я думала – артефакт, подгонка, систематическая ошибка. Но оно работает. Еще я заметила перед этим мимолетный глюк в данных нейросети: на долю секунды, до появления картинки, экран показал странный паттерн, непохожий ни на что – не шум, не изображение, а геометрическую структуру, похожую на фрактал, я сделала скриншот даже, не надеясь увидеть что-то еще, сохранила в папку «Аномалии» на ноутбуке. Предвестник чуда.

Артём положил руку ей на плечо. Тонкое, хрупкое – он впервые осознал, насколько она маленькая. За мониторами и нейросетями пряталась двадцатидевятилетняя девушка, которая неделю не спала, чтобы научить машину видеть прошлое. И машина – увидела.

Штерн стоял неподвижно. Лицо – каменное, непроницаемое, как у игрока в покер, получившего роял-флеш. Только руки выдавали: он сцепил пальцы перед собой, и суставы побелели.

– Назовём это Хроноскоп, – сказал он тихо.

– Что? – переспросил Максим.

– Хроноскоп. «Хронос» – время. «Скопео» – смотрю. Устройство для наблюдения времени. – Он помолчал. – И, ради бога, давайте подумаем, прежде чем пользоваться.

Ирина кивнула. Артём – тоже. Дина вытерла слёзы рукавом футболки «127.0.0.1».

Максим молчал. Он смотрел на экран – на тётю Зину, на швабру, на мокрые полосы, – и в его глазах был огонь. Не тёплый. Не добрый. Огонь, в котором горело что-то личное, тёмное, глубокое – то, чего остальные не видели, потому что не знали, куда смотреть.

«Подумаем, прежде чем пользоваться»

Максим подумал. Прямо сейчас, стоя в лаборатории, он подумал – и решение, которое он принял, было мгновенным, окончательным и абсолютно тайным. Как выстрел с глушителем: ни звука, ни вспышки, только дырка.

Первые дни с Хроноскопом были похожи на первые дни с новорождённым: бессонница, восторг, ужас и ощущение, что мир никогда не станет прежним. С той разницей, что новорождённый хотя бы иногда спит, а Хроноскоп работал двадцать четыре часа в сутки, и каждый раз, когда кто-нибудь «заглядывал», – хотелось заглянуть ещё.

Первые эксперименты были осторожными. Научными. Штерн настаивал: «Мы – исследователи, не зеваки» – и составил протокол наблюдений, который включал журнал, таймкоды, описание условий и контрольные измерения. Всё, как положено. Всё, как в нормальной лаборатории, если не считать того, что нормальные лаборатории не заглядывают в прошлое.

Эксперимент первый: верификация.

Дина навела Хроноскоп на двадцать четыре часа назад. Лаборатория. Они увидели самих себя – вчерашних, за сутки до этого момента: Артём пьёт кофе, Ирина паяет модуль, Штерн пишет в тетради, Дина – за компьютером. Жутко. Не страшно – именно жутко, в том старом, глубинном смысле слова, который связан не с опасностью, а с нарушением порядка вещей. Ты смотришь на себя вчерашнего и понимаешь: вчера ты не знал, что за тобой наблюдают. Ты был – объектом. Ты был – прошлым.

Артём вчерашний повернулся к камере – нет, не к камере, камеры не было, но к точке, где находился излучатель запутанных частиц, – и почесал нос. Артём сегодняшний машинально потрогал свой нос. То же движение. Та же рука. Тот же нос.

– Это странно, – сказал Артём сегодняшний.

– Ты ещё не видел странного, – ответила Дина.

Эксперимент второй: будущее.

Сорок восемь часов вперёд. Лаборатория – та же, ракурс тот же (излучатель не двигали). На экране: лаборатория, пустая. Нет – не совсем пустая. На столе перед центральным монитором – лист бумаги. На листе – число. Камера Хроноскопа (если можно назвать камерой то, что не являлось камерой ни в каком классическом смысле) давала разрешение, достаточное, чтобы прочитать крупный шрифт.

Число: 7493.

Артём смотрел на экран. Потом взял ручку, написал на чистом листе «7493» крупными цифрами и положил лист на стол, перед центральным монитором. Точно в то место, где лист лежал на экране Хроноскопа.

– Через сорок восемь часов я приду и положу этот лист сюда, – сказал он.

– Ты уже положил, – заметила Дина.

– Нет, я положу через сорок восемь часов. Сейчас я его… написал.

– Ты написал его, потому что увидел на экране. Ты увидел на экране, потому что положишь через сорок восемь часов. Ты положишь через сорок восемь часов, потому что написал сейчас, потому что увидел на экране, потому что положишь…

– Дина.

– Причинная петля. Информация, порождённая самой собой. Число 7493 не придумано тобой и не придумано Хроноскопом. Оно не имеет автора. Оно – самопорождённый объект.

Штерн, до этого молчавший, подошёл к столу. Долго смотрел на лист с числом. Потом – на экран. Потом – снова на лист.

Штерн заметил, что флуктуации вакуума вокруг установки ведут себя странно: они не случайны. Он отметил, что их распределение смещено – минимально, на грани погрешности, но смещено. Как будто кто-то «подталкивает» частицы в определённом направлении. Штерн записал свои мысли в тетрадь.

– Это, – сказал он медленно, – именно то, чего я боялся.

– Парадокс? – спросил Артём.

– Нет. Парадокса нет. Петля замкнута, самосогласована. Физика не нарушена. – Штерн сел. – Я боюсь другого. Я боюсь, что мы привыкнем. Что это станет нормальным. Что мы перестанем задавать вопрос: «Откуда взялось число?» – и начнём задавать вопрос: «Какое число нам нужно?»

Максим, стоявший у стены со скрещёнными руками, улыбнулся. Очень коротко. Очень быстро. Артём не заметил. Ирина – заметила. Но не придала значения.

Через сорок восемь часов Артём пришёл в лабораторию и положил лист с числом 7493 на стол. Именно туда, где он лежал на записи Хроноскопа. Число совпало. Место совпало. Время совпало.

Он стоял над столом и думал: я это сделал, потому что увидел. Или я увидел, потому что сделаю? Что первично – наблюдение или действие? Курица или яйцо? Фотон или волна?

Он не нашёл ответа. И подозревал, что ответа не существует.

Эксперимент третий: за пределами.

Это была идея Дины – вынести излучатель за пределы лаборатории. До сих пор они наблюдали только собственное помещение, потому что излучатель запутанных частиц стоял внутри. Но Хроноскоп видел окрестности точки, в которой находились запутанные частицы, – в радиусе нескольких десятков метров. Если переместить излучатель…

Ирина сконструировала портативную версию – «чемоданчик», как они его называли, хотя он больше напоминал переносной холодильник для пикника, только тяжелее и с антенной. Внутри – миниатюрный источник запутанных пар, аккумулятор, система связи с основной установкой. Радиус четкого «видения» – тридцать-сорок метров от точки размещения.

Они вынесли «чемоданчик» на крышу корпуса «К». Октябрьская Москва лежала внизу: крыши, антенны, Каширское шоссе с вечной пробкой, дымка над промзоной. Ирина установила излучатель на парапете, закрепила, включила.

Дина навела Хроноскоп на три часа в прошлое. Экран мигнул. Зернистость, шум, стабилизация – и вот оно: Каширское шоссе. Три часа назад. Вид сверху, с крыши. Машины – маленькие, цветные, как жуки. Пробка. Светофор. И – посреди правого ряда – авария: маршрутка, белая, развёрнутая поперёк дороги, и легковушка, серебристая, с разбитой передней частью. Мигалки – скорая и ДПС.

– Проверяем, – сказал Артём.

Максим, не дожидаясь просьбы, уже искал в телефоне. Через две минуты нашёл: паблик «ДТП Москва», запись трёхчасовой давности, видео с дорожной камеры. Маршрутка, серебристый седан, Каширское шоссе, напротив МИФИ. Время – совпадает. Машины – совпадают. Расположение – абсолютное совпадение.

Артём посмотрел на Хроноскоп. На маршрутку. На серебристую машину. На мигалки. Потом посмотрел вниз, на реальное Каширское шоссе – сейчас, в настоящем. Пробка стояла, как стояла три часа назад, и три года назад, и, вероятно, три столетия спустя. Аварии не было. Маршрутку увезли. Серебристый седан – тоже. Следов не осталось.

Но Хроноскоп – помнил. Хроноскоп видел то, чего уже не было. Прошлое, стёртое настоящим, – для Хроноскопа существовало. Было реальным. Было – сейчас.

– Абсолютное совпадение, – сказал Максим, и в его голосе была тихая, контролируемая, едва заметная дрожь. – Артём. Лев Маркович. Абсолютное.

Штерн снял очки – жест, который Артём видел у него раз в жизни, на похоронах коллеги, – протёр их полой пиджака и надел обратно.

– Хорошо, – сказал профессор. – Теперь я скажу то, что должен сказать, и вы меня выслушаете. Все.

Он обвёл их взглядом. Пять пар глаз – на ветру, на крыше, под октябрьским небом, затянутым облаками, которые на запутанных частицах выглядели бы как статистические флуктуации вакуумного поля, но на глаз – были просто серыми.

– Мы создали инструмент, – сказал Штерн. – Самый мощный инструмент в истории человечества. Мощнее атомной бомбы, мощнее интернета, мощнее генной инженерии. Потому что бомба уничтожает настоящее, интернет связывает настоящее, а Хроноскоп – уничтожает границу между настоящим, прошлым и будущим. – Пауза. – И, как любой мощный инструмент, он опасен. Не сам по себе – он не стреляет, не взрывается, не заражает. Он опасен тем, что люди с ним сделают.

– Мы – не «люди», – сказал Максим. – Мы – учёные.

– Учёные – люди, Максим. Оппенгеймер был учёный. Сахаров был учёный. Оба создали бомбу. Оба потом пожалели.

– Мы не создаём бомбу.

– Мы создаём нечто похуже. Бомба уничтожает город. Хроноскоп уничтожает тайну. Любую тайну. Навсегда. – Штерн повысил голос – впервые за всё время, что Артём его знал. – Вы хоть представляете, что это значит? Мир, в котором нет тайн? Мир, в котором любой ваш поступок – прошлый, настоящий, будущий – может быть увиден? Это не свобода. Это – тюрьма. Прозрачная, всевидящая, абсолютная тюрьма.

Ветер дунул. Антенна «чемоданчика» качнулась. Внизу, на Каширке, кто-то посигналил – протяжно, безнадёжно, как прощальный гудок парохода.

– Лев Маркович, – сказал Артём, – что вы предлагаете?

– Я предлагаю – думать. Не действовать, не применять, не использовать. Думать. Каждый шаг – обсуждать. Каждое наведение Хроноскопа – протоколировать. Никаких самодеятельностей. Никаких «из любопытства». Мы – комитет. Решения – коллективные.

– Согласен, – сказала Ирина.

– Согласен, – сказал Артём.

– Согласна, – сказала Дина.

– Конечно, – сказал Максим.

Штерн посмотрел на него. Долго. Потом кивнул.

Они спустились с крыши.

Той ночью Максим остался в лаборатории один.

Это было нарушением протокола, который они только что приняли. Никаких самодеятельностей. Никаких «из любопытства». Решения – коллективные.

Максим нарушил протокол через четыре часа после его принятия. Рекорд, вероятно, не абсолютный – в истории человечества принятые правила нарушались и быстрее, – но для группы из пяти человек, только что совершивших величайшее научное открытие, – впечатляющий.

Он сидел перед монитором Хроноскопа в 3:17 ночи. Лаборатория была тёмной – горел только экран и индикаторы на стойках оборудования, зелёные и красные, как глаза животных в лесу. За стеной гудели лампы. Кафель пола холодил ноги через тонкие подошвы кроссовок.

Максим Горелов – тридцать два года, постдок, боксёр, обаятельный, умный, скрытный – ввёл координаты. Не лаборатории. Не Каширского шоссе. Не зоопарка, не банка, не биржи.

Он навёл Хроноскоп на семьдесят два часа вперёд.

Будущее. Трое суток.

Экран мигнул. Зернистость. Стабилизация. Изображение: лаборатория – их лаборатория, – но не пустая. Люди. Четверо. В штатском. Двое – у оптического стола: методично отключают кабели, укладывают компоненты в ящики. Один – за компьютером Дины: копирует данные на внешний диск. Четвёртый – стоит в дверях, руки за спиной, наблюдает. Лицо – невыразительное, профессиональное, из тех лиц, которые специально тренируют быть невыразительными.

На одном из ящиков – маркировка. Максим увеличил. Буквы, цифры, штамп. Штамп – красный, прямоугольный, с двуглавым орлом.

Военная приёмка.

Максим смотрел на экран и не дышал. Трое суток. Через трое суток эти люди придут, заберут оборудование, заберут данные, заберут Хроноскоп. И – судя по выражению лица четвёртого, того, что стоял в дверях, – заберут не только оборудование.

Он выключил экран. Сел в темноте. Руки – те руки, которые боксировали, которые держали стаканы с кофе, которые печатали формулы и гладили женские плечи, – дрожали.

Три дня.

У них было три дня.

Максим Горелов – тридцать два года, постдок, человек с тайной, которую он не рассказывал никому, – достал телефон. Нашёл номер Артёма. Палец завис над кнопкой вызова.

Потом он убрал телефон. Встал. Подошёл к Хроноскопу. Включил снова. Навёл на другую точку – дальше в будущем. На неделю. На две. Искал – методично, профессионально, так, как боксёр ищет открытое место на теле противника.

Он искал выход. И если выхода не было – он собирался его создать.

На экране Хроноскопа прошлое и будущее существовали одновременно – тётя Зина мыла пол, маршрутка разбивалась, люди в штатском паковали оборудование. Всё – сейчас. Всё – рядом. Стоило только навести.

В квартире на Каширском шоссе кот Бозон спал на диване, свернувшись клубком, и не знал, что его хозяин только что открыл окно в прошлое, а кое-кто другой – дверь в будущее.

Дверь, за которой стояли люди с пустыми лицами и ящиками с красными штампами.

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут.

Часы тикали. И впервые в истории – тикали в обе стороны.

Глава 4. Калибровка

Максим собрал их в шесть утра.

Не позвонил – приехал. К каждому. Лично. Начал со Штерна, потому что Штерн жил ближе всех – на Варшавке, в сталинке с потолками три двадцать и лифтом, который работал через раз, причём предсказать, какой именно раз будет рабочим, не мог даже Хроноскоп.

Штерн открыл дверь в халате – полосатом, махровом, том же возраста, что и пиджак. За его спиной пахло чаем и старыми книгами. Квартира профессора была именно такой, какой её представлял себе Артём, хотя ни разу в ней не бывал: книги до потолка, письменный стол красного дерева, настольная лампа с зелёным абажуром, на стене – фотография молодого Штерна рядом с человеком, в котором Артём позже, увидев эту фотографию, узнал Андрея Сахарова.

– Горелов, – сказал Штерн, не здороваясь. – Шесть утра.

– Лев Маркович, у нас проблема.

– У вас или у всех?

– У всех. У всех, Лев Маркович.

Штерн посмотрел на него – пять секунд, серые глаза, рентген – и отступил от двери.

– Входите. Чай?

– Нет времени.

– Время – единственное, чего у нас теперь в избытке. Чай.

Он заварил чай. Чёрный, крепкий, в фарфоровой чашке с золотой каёмкой – сервиз, вероятно, помнивший Хрущёва. Максим держал чашку двумя руками и рассказывал. Штерн слушал. Не перебивал. Не барабанил пальцами. Это было плохим знаком: когда Штерн переставал барабанить, значит, ситуация была настолько серьёзной, что даже подсознание перешло в режим экономии энергии.