Хроноскоп

– Покажите запись, – сказал Штерн, когда Максим закончил.

– Я не записывал. Но могу воспроизвести – данные в памяти установки.

– Вы использовали Хроноскоп без согласования.

Это было не вопросом. Это было приговором. Штерн произнёс фразу с интонацией судьи, зачитывающего обвинительное заключение, – ровно, бесстрастно, с лёгким отвращением.

– Да, – сказал Максим. – И если бы не использовал – через трое суток мы бы пили чай в другом месте. В месте без фарфоровых чашек и золотых каёмок. И, возможно, без чая.

Штерн молчал. Ветер за окном тронул ветку тополя – тень пробежала по стене, по корешкам книг, по фотографии Сахарова. Тополь этот, вероятно, рос здесь с шестидесятых. Видел многое. Но того, что происходило сейчас – не видел никогда.

– Едем, – сказал Штерн. Встал. Снял халат. Под халатом были брюки и рубашка – он, видимо, спал одетый. Или не спал.

К восьми утра все пятеро были в лаборатории. Максим воспроизвёл запись.

Экран Хроноскопа: будущее, 72 часа вперёд. Лаборатория. Четверо в штатском. Ящики. Кабели. Жёсткие диски. Штамп военной приёмки – красный, с орлом, безапелляционный.

Артём смотрел и чувствовал, как внутри – там, где обычно жили научное любопытство и родительская тревога за Алису, – поднимается нечто новое. Не страх. Страх он знал – боялся за дочь, боялся не успеть на утренник, боялся, что однажды позвонит Катя и скажет: «Алиса в больнице». Это был бытовой, человеческий, тёплый страх, с которым можно жить.

То, что он чувствовал сейчас, было холодным. Как ледяная вода, поднимающаяся от ног к горлу. Понимание: они – добыча. Уже. Прямо сейчас. Кто-то где-то принял решение, и люди в штатском – уже назначены, уже проинструктированы, уже, возможно, едут.

– Откуда они знают? – спросила Ирина. Голос – ровный, контролируемый. Военная жена. Не паникует. Оценивает обстановку.

– Энергопотребление, – сказал Штерн. – Мы потребляем вчетверо больше нормы для лаборатории такого типа. Ночные визиты – журнал проходной. Аномальная активность – зафиксирована. Институт – режимный объект. Аномалии – отслеживаются.

– Кем? – спросил Максим.

– ФСБ. Куратор научных программ. В моё время это был подполковник Зверев – тихий, незаметный, приходил раз в квартал «проверить документацию». Сейчас, полагаю, кто-то другой. Но система – та же.

Тишина. Пять человек – пять разных темпераментов, пять разных страхов – и одна общая проблема: через трое суток их мир заканчивается.

– Варианты, – сказал Максим. Голос деловой, быстрый. Он переключился в режим, который Артём видел у него впервые: не учёный, не постдок, не обаятельный парень с кофе. Штаб. Командир. Человек, принимающий решения.

– Первый: обращаемся к руководству. Официально.

– Нет, – сказал Штерн. Мгновенно. Как отрубил.

– Лев Маркович…

– Я уже один раз «обратился к руководству». В 1989 году. Результат: подписка о неразглашении, изъятие материалов, тридцать пять лет молчания. И это был Советский Союз – государство, при всех его пороках, имевшее научную стратегию. Нынешнее руководство не имеет научной стратегии. Оно имеет бюджетную стратегию. Хроноскоп – не научный прибор для них. Хроноскоп – актив. Военный, разведывательный, политический. Нас отодвинут – в лучшем случае. В худшем…

Он не закончил.

– Вы видели их лица? – сказал Максим, кивнув на экран, где застыл кадр с людьми в штатском. – Это не учёные. Это не комиссия Минобрнауки. Это конвой. Нас не наградят, Артём. Нас закроют. В обоих смыслах слова.

Артём хотел возразить. Хотел сказать: мы – граждане, у нас – права, это – наше открытие, закон – на нашей стороне. Но слова застряли, потому что он знал – знал на уровне, который глубже логики, – что Максим прав. Не потому что закон не работает. А потому что есть уровни, на которых закон – декорация. Бумажная ширма перед бетонной стеной.

– Второй вариант, – продолжил Максим. – Уезжаем. Забираем оборудование. Исчезаем.

– Куда? – спросила Дина.

Ирина подняла руку – коротким, точным жестом. Не для того, чтобы попросить слова, – она не просила слова, она его брала.

– У моего мужа был гараж, – сказала она. – Подольск. Кирпичный, с подвалом. Оформлен на сестру мужа – в документах моей фамилии нет. Электричество, вода, подъездная дорога. Никто о нём не знает – я сама вспомнила только потому, что в прошлом месяце пришёл счёт за электричество.

Пауза.

– Гараж, – повторил Штерн. – Мы собираемся перенести величайшее научное открытие в истории человечества – в гараж. В Подольске.

– Apple начинался в гараже, – заметил Максим.

– Apple не нарушал фундаментальных законов физики.

– Спорное утверждение, если вспомнить цены.

Штерн посмотрел на Максима тем взглядом, которым профессора смотрят на студентов, пытающихся острить на экзамене. Но Артём заметил: уголок рта профессора дрогнул. Может быть – показалось.

– Подвал, – сказала Ирина. – Не гараж – подвал под гаражом. Бетонный. Глубина – три метра. Муж… Саша хранил там инструменты и запчасти к мотоциклу. Площадь – около тридцати квадратных метров. Этого хватит.

Она произнесла имя мужа – «Саша» – и на долю секунды её лицо изменилось. Не дрогнуло, нет – Ирина не позволяла себе дрожать. Но что-то промелькнуло под поверхностью, как тень рыбы в глубокой воде. Промелькнуло – и ушло.

– Нам нужно проверить, – сказал Артём.

– Что именно?

– Гараж. Через Хроноскоп. Если мы переедем туда – нужно убедиться, что в ближайшее время туда никто не придёт. Никто не заинтересуется. Никто не найдёт.

Все посмотрели на Максима – потому что именно он, нарушив протокол, показал, что Хроноскоп можно использовать для проверки будущего. Максим кивнул, не выказывая ни раскаяния, ни торжества.

– Ирина, адрес гаража.

Ирина продиктовала. Дина открыла карту. Подольск, промзона, улица Комсомольская – ряды кирпичных гаражей, одинаковых, как клетки в таблице. Неприметность – абсолютная. Идеальное место для хранения запчастей к мотоциклу. Или для перемещения границ человеческого познания. В зависимости от точки зрения.

– Нам нужен излучатель в гараже, чтобы навести Хроноскоп, – сказала Дина.

– Я отвезу, – сказала Ирина. – Сегодня. У меня ключ.

– Одна? – спросил Артём.

Ирина посмотрела на него, и в этом взгляде было: «Я четырнадцать лет жила с военным лётчиком, дважды переезжала из гарнизона в гарнизон с двумя детьми и всем скарбом, один раз – зимой, в кузове «Камаза», и вы спрашиваете, могу ли я доехать до Подольска одна?»

– Одна, – сказала она.

К полудню портативный излучатель – «чемоданчик» – был в подвале гаража на улице Комсомольской. Ирина позвонила, подтвердила: подвал цел, сухой, электричество работает. Потолок – низковат (метр восемьдесят), но Штерн – метр шестьдесят восемь, Дина – метр шестьдесят два, остальные – пригнутся.

Дина навела Хроноскоп на гараж. Прошлое – неинтересно (пустой подвал, пыль, мотоцикл «Ямаха» под чехлом). Будущее: неделя вперёд. Подвал. Пустой. Никого. Ни людей, ни ящиков с красными штампами, ни выражений лиц, от которых хочется уехать на край земли.

– Чисто, – сказала Дина.

– На неделю, – уточнил Штерн. – Что дальше – не видим.

– Неделя – это больше, чем трое суток, – сказал Максим. – А через неделю проверим ещё раз.

Штерн посмотрел на часы – «Полёт», с потрескавшимся стеклом, отстающий на четыре минуты, – и произнёс:

– У нас сорок восемь часов до изъятия. Минус время на демонтаж, транспортировку и сборку. Я бы сказал, что спать нам некогда, но это неправда: спать нам необходимо, потому что без сна мы совершим ошибки, а ошибки в нашей ситуации стоят дороже, чем потерянные часы. Поэтому – план. Сейчас. Потом – исполнение. Без импровизаций. Без героизма.

Он посмотрел на Максима. Максим выдержал взгляд.

– Без героизма, – повторил Штерн.

Демонтаж Хроноскопа занял четырнадцать часов. Это было похоже на разборку собора по кирпичику: каждый элемент – пронумерован, каждое соединение – задокументировано, каждый кабель – помечен цветной изолентой (Ирина использовала систему цветов, которую поняла бы только она и, возможно, ещё пилот истребителя, привыкший к цветовой маркировке систем вооружения).

Артём отключал лазерную систему. Пальцы двигались уверенно – он делал это сотни раз: настройка, юстировка, разборка, сборка. Но сегодня привычные движения имели привкус прощания. Он разбирал не просто установку. Он разбирал шесть лет своей жизни. Лаборатория в подвале корпуса «К» была его домом – более настоящим, чем квартира на Каширке, – и сейчас он выносил из неё всё, что имело значение.

Кружку «I LOVE QUANTUM ENTANGLEMENT» он положил в рюкзак последней.

Дина копировала данные. Три терабайта – экспериментальные записи, журналы, нейросетевые модели, исходный код. Всё шифровалось на лету – алгоритмом, который Дина написала сама и который, по её словам, «не взломает никто, включая меня через десять лет, если я забуду ключ». Копии – на четырёх SSD-дисках, распределённых между участниками. Оригиналы на институтских серверах – уничтожены. Не стёрты – уничтожены: Дина перезаписала каждый сектор случайными данными семь раз, потом отформатировала, потом перезаписала ещё раз, потом физически вынула диск из сервера и положила в микроволновку.

– Дина, – сказал Артём, наблюдая, как она методично уничтожает институтское оборудование, – микроволновка принадлежит кафедре.

– Кафедра получит новую. Анонимно. После.

– После чего?

– После всего, – сказала Дина, и микроволновка загудела.

Ирина упаковывала аппаратную часть в ящики из-под апельсинов, которые Максим привёз откуда-то в три часа ночи. Откуда берут ящики из-под апельсинов в три часа ночи в Москве – вопрос, на который Артём предпочёл не искать ответа. Максим обладал способностью добывать вещи: не волшебной, не криминальной – скорее социальной. Он знал людей, которые знали людей, которые знали, где стоят ящики. В любое время суток.

Штерн контролировал процесс. Сидел в углу, на единственном стуле, который ещё не был разобран, и наблюдал – как дирижёр, отложивший палочку, но всё ещё слышащий каждую фальшивую ноту. Время от времени он говорил: «Осторожнее с кристаллом», «Не перегибайте оптоволокно», «Этот модуль – сверху, не снизу». Команда слушалась. Даже Максим.

В семь утра следующего дня лаборатория была пуста. Голые стены, пыльные следы на полу – прямоугольники, квадраты, круги: отпечатки предметов, которых больше не было. Как негативы. Как призраки вещей.

Артём стоял в дверях и смотрел. Шесть лет. Тысячи часов. Миллионы фотонов. И всё – уместилось в десять ящиков из-под апельсинов, три спортивных сумки и один рюкзак с кружкой.

– Идём, – сказала Ирина.

Он вышел. Закрыл дверь. Не запер – какой смысл?

Через двадцать шесть часов люди в штатском войдут в пустую комнату и обнаружат пыль, следы на полу и запах «Жокея». И – если повезёт – ни одной улики.

«Если повезёт» – формулировка, недостойная физика. Физики не верят в везение. Физики верят в вероятности.

Вероятность того, что всё закончится хорошо, Артём оценивал в тридцать процентов. Максимум.

Гараж в Подольске снаружи выглядел так, как выглядят все гаражи в Подольске: кирпичный, с железной дверью, покрашенной суриком – когда-то красным, теперь – ржаво-бурым, цвета запёкшейся крови. Ряд таких же гаражей тянулся вдоль бетонного забора, за которым виднелись трубы ТЭЦ и крыши промышленных зданий. Пейзаж, от которого хотелось немедленно вернуться в Москву и никогда больше не покидать МКАД.

– Добро пожаловать в Кремниевую долину, – сказал Максим.

– В Подольскую ложбину, – поправила Дина.

Подвал был лучше, чем ожидал Артём. Бетонный пол, бетонные стены, бетонный потолок – сплошная триада бетона, честного советского бетона, который переживёт и хозяев, и их правнуков, и, возможно, цивилизацию. «Ямаха» под чехлом стояла в углу – Ирина не стала её убирать: «Сашин мотоцикл. Пусть стоит» Никто не возразил.

Сборка Хроноскопа заняла два дня. Ирина работала по восемнадцать часов, делая перерывы только на звонки детям – Даша и Миша были у соседки, привыкшей к тому, что «тётя Ира иногда задерживается на работе», и не задававшей лишних вопросов. Артём ассистировал, подключал, юстировал. Дина разворачивала серверы – привезла два собственных (откуда? из серверной МИФИ? Артём предпочёл не спрашивать) и арендовала облачные мощности через цепочку анонимных аккаунтов.

Штерн приезжал каждый день. На «Жигулях» – путь от Москвы до Подольска занимал у него полтора часа, потому что профессор ехал со скоростью шестьдесят километров в час и принципиально не перестраивался. «Я пережил Советский Союз на этой скорости. Переживу и вас»

Максим – координировал. Обеспечивал логистику: еда, вода, расходники, инструменты. Артём не спрашивал, откуда деньги, – понимал, что вопрос приведёт к ответу, который ему не понравится. У Максима были «контакты» и «источники» – слова, которые в устах физика звучали не менее тревожно, чем в устах шпиона.

На третий день Хроноскоп заработал.

Изображение было хуже, чем в МИФИ, – ниже разрешение, больше шума, цвета – тусклее. Дина ворчала: серверных мощностей не хватало, нейросеть работала на пределе. Но – работала. Окно в прошлое: есть. Окно в будущее: есть. Диапазон: немного ниже, чем было в МИФИ.

– Компенсирую, – сказала Дина.

Она не просто компенсировала. За следующую неделю – неделю, проведённую в подвале гаража в Подольске, среди бетона, апельсиновых ящиков и мотоцикла «Ямаха», – Дина сделала то, что позже Артём мысленно называл «вторым прорывом».

Она переписала нейросеть.

Не оптимизировала. Не улучшила. Переписала – с нуля, используя новую архитектуру, основанную на принципе, который она объяснила Артёму в три часа ночи, сидя на перевёрнутом ведре и жуя шоколадный батончик (привычки не менялись даже при смене дислокации):

– Первая версия восстанавливала изображение из квантовых данных. Вторая – предсказывает квантовые данные по изображению и сравнивает с реальными. Разница – как между переводом книги по словарю и переводом по смыслу. Словарный перевод – точен, но мёртв. Смысловой – живой.

– Результат?

– Увидишь утром.

Утром Артём увидел.

На экране была не «мутная фотография через запотевшее стекло». На экране было – окно. Чистое, прозрачное, с разрешением, от которого перехватывало дыхание. Подвал гаража – шесть часов назад: бетон, ящики, «Ямаха» под чехлом. Ирина – вчерашняя, шестичасовой давности – паяет модуль за верстаком. Видно всё: руки, паяльник, капля канифоли на кончике жала, даже надпись на микросхеме – мелкая, но читаемая.

И – звук.

– Звук? – переспросил Артём, не веря ушам. Потому что из динамиков шёл звук: тихий, зернистый, но – звук. Шипение паяльника. Гул вентиляции. И – голос Ирины, произносящей: «…пятый контакт, земля, шестой – питание»

– Акустические колебания, – сказала Дина. Голос её был спокойным, но руки – те руки, которые неделю не отрывались от клавиатуры, – дрожали мелкой дрожью, как у пианиста после концерта. – Те же флуктуации вакуума. Нейросеть интерпретирует их не только как визуальные, но и как акустические паттерны. Звук хуже, чем картинка, – меньше данных, больше шума. Но – есть.

Артём смотрел на экран. На Ирину, паяющую модуль шесть часов назад. Слушал её голос – «…седьмой контакт, данные, восьмой» – и думал: мы видим прошлое. Не данные, не графики, не корреляции – прошлое. Живое, цветное, звучащее. Мы сидим в подвале гаража в Подольске и смотрим то, что было. То, чего уже нет. И оно – перед нами. Реальнее, чем воспоминание. Точнее, чем видеозапись. Потому что видеозапись – это интерпретация камеры. А Хроноскоп – это сама реальность, восстановленная из квантовых отпечатков, которые она оставила на ткани пространства-времени.

– Дина, – сказал Артём.

– Что?

– Ты – гений.

– Я знаю. Это не помогает в личной жизни.

Первую неделю в Подольске они потратили на калибровку.

Темпоральное окно – диапазон, на который Хроноскоп мог «заглянуть» в прошлое или будущее – зависело от мощности источника запутанных частиц и от стабилизации когерентности. Ирина модифицировала источник трижды: увеличила мощность лазера накачки, заменила нелинейный кристалл на более чистый (где она его достала? «У Саши были контакты в Обнинске, ядерщики, они мне должны» – Артём перестал задавать вопросы), добавила систему активного шумоподавления.

Результаты – по дням:

День первый: окно – 4 минуты. Разрешение – среднее. Звук – на грани.

День третий: окно – 12 минут. Разрешение – хорошее. Звук – разборчивый.

День пятый: окно – 47 минут. Разрешение – отличное. Звук – чистый.

День седьмой: окно – 2 часа 15 минут. Разрешение – кинематографическое. Звук – стерео.

День девятый: окно – 6 часов. Потолок. Когерентность начинала разрушаться, изображение плыло, звук хрипел и пропадал.

Шесть часов. Они могли заглянуть на шесть часов в прошлое или в будущее с качеством, которое Дина – не без гордости – сравнивала с Netflix.

– Только контент лучше, – добавила она. – Реальность – это лучший сериал. Без сценаристов.

Штерн не разделял энтузиазма.

– Шесть часов – ничто, – говорил он, расхаживая по подвалу (три шага – стена, три шага – «Ямаха», маятник в бетонном коробе). – Для науки нужны годы. Десятилетия. Чтобы наблюдать исторические события, формирование галактик, эволюцию жизни…

– Для начала хватит, – сказал Максим.

– Для начала чего? – спросил Штерн, и в его голосе была насторожённость охотника, почуявшего капкан.

– Для начала – понимания, – сказал Максим, и его лицо было совершенно невинным. – Мы должны понять пределы инструмента. Его возможности. Его ограничения.

Штерн смотрел на него пять секунд. Потом отвернулся.

Но пределы раздвигались.

Дина обнаружила, что окно можно расширить не только за счёт аппаратной части, но и за счёт программной. Нейросеть научилась «дотягивать» – восстанавливать данные даже при частичной декогеренции, заполняя пробелы интерполяцией. Это снижало точность, но увеличивало диапазон: 12 часов, 18 часов, 24 часа – с качеством «VHS-кассета девяностых», но – читаемым.

Они экспериментировали – осторожно, по протоколу (теперь Штерн требовал согласования каждого наведения, и даже Максим подчинялся, – по крайней мере, пока Штерн смотрел).

Навели на Каширское шоссе (через второй излучатель, оставленный в МИФИ перед уходом, – в нише пожарного шкафа, куда никто не заглядывал с девяностых). Двенадцать часов назад: пробка, машины, ничего интересного. Но – работает. Они видели Москву. Из подвала в Подольске.

Навели на Красную площадь – третий излучатель, установленный Максимом (в рюкзаке, «случайно» оставленном в камере хранения ГУМа). Четыре часа назад: туристы, брусчатка, Мавзолей, часовые. Картинка – чёткая. Звук – гул толпы, обрывки фраз на пяти языках.

– Мы можем видеть любое место в Москве, – сказал Максим. Голос тихий. Глаза – тот самый огонь. – Любое событие. Любого человека. В прошлом и в будущем. При условии, что рядом – излучатель.

– Радиус – тридцать-сорок метров от излучателя, – уточнила Дина. – Это ограничение. Серьёзное.

– Ограничение – это задача, – сказал Максим. – Задачи решаются.

Он посмотрел на Артёма. Потом – на Штерна. Потом – на потолок, бетонный, низкий, давящий.

– Нам нужно больше излучателей, – сказал он. – И нам нужны деньги.

Штерн перестал ходить.

– Нет.

– Лев Маркович, мы сидим в подвале. У нас кончается бюджет. Ирине нужны компоненты. Дине – серверы. Мне – время, которое я не могу тратить на работу, потому что работа – здесь.

– Мы не будем использовать Хроноскоп для обогащения.

– Мы не будем использовать Хроноскоп для обогащения, – повторил Максим. – Мы будем использовать Хроноскоп для выживания. Это разные вещи.

Штерн молчал. Маятник остановился.

Артём видел: профессор разрывался. Часть его – учёный, идеалист, человек, проживший тридцать пять лет с тайной и не продавший её, – восставала против самой идеи. Другая часть – прагматик, выживший в советской системе, в девяностых, в нулевых, в десятых, – понимала: без ресурсов они не продержатся. Подвал в Подольске – не крепость. Это нора. И в норе долго не просидишь.

– Мы обсудим, – сказал Штерн наконец. Голос – усталый. Тот голос, которым говорят «мы обсудим», имея в виду «я уже проиграл, но хочу сохранить лицо».

Максим кивнул. Мягко. Уважительно. Без торжества.

И Артём подумал: он умеет. Горелов – умеет. Не давить. Не ломать. Обходить. Как вода обходит камень: терпеливо, настойчиво, неизбежно. Камень стоит на месте и думает, что победил. А вода – уже за ним.

Ночью – последней ночью перед тем, как всё изменилось ещё раз, – Артём не мог уснуть.

Он лежал на раскладушке в углу подвала (они по очереди ночевали в гараже, кто-то должен был присматривать за оборудованием) и слушал тишину. Тишина в Подольске – не московская. Нет гула машин, нет сирен, нет соседей за стеной. Есть только бетон, гудение вентилятора и далёкий, едва слышный стук – поезд на станции, два километра отсюда.

Он думал об Алисе.

Суббота была вчера. Зоопарк. Кот Палласа. Алиса держала его за руку – маленькая, горячая ладошка в его большой, холодной, – и говорила без остановки: про школу, про Машу, про нового хомяка, которого завёл Олег, про то, что хомяк убегает из клетки каждую ночь и утром его находят в мамином тапочке.

– Папа, а ты скучаешь?

– По кому?

– По нам. По мне и маме.

Артём присел на корточки – чтобы быть на её уровне, чтобы смотреть в глаза, а не вниз. Глаза – его, серые, большие. Нос – Катин, чуть курносый. Веснушки – ничьи, свои собственные, как маленькие звёзды на карте незнакомого неба.

– По тебе – каждую секунду, – сказал он.

– А по маме?

– По маме – иначе. Сложно объяснить.

– Попробуй.

– Я скучаю по тому, как было. Не по тому, как есть. Понимаешь?

Алиса подумала. Серьёзно, по-взрослому – она вообще думала серьёзно, и это одновременно восхищало и пугало Артёма: семилетний ребёнок не должен думать так серьёзно, семилетний ребёнок должен думать о хомяках и котах Палласа, а не о тонкостях родительской ностальгии.

– Я понимаю, – сказала она. – Это как когда смотришь фотографию. На фотографии – хорошо. А в жизни – по-другому.

Артём обнял её. Крепко. Слишком крепко – она пискнула: «Пап, ты медведь!» – и он ослабил хватку, но не отпустил. Не мог отпустить. Потому что в этот момент, перед вольером с котом Палласа, который действительно был похож на Бозона, только толще и с круглыми зрачками, – в этот момент Артём понял, что вся его работа, все фотоны, все формулы, весь Хроноскоп – всё это не стоит одной секунды с этой маленькой девочкой, которая пахнет мороженым и детским шампунем и верит, что её папа знает всё про Вселенную.

И одновременно – понял, что не может остановиться. Не может уйти из подвала, забыть формулы, вернуться к нормальной жизни. Потому что Хроноскоп – существует. И то, что существует, – нельзя развидеть. Нельзя забыть.

Это и есть проклятие знания: ты не можешь выбрать – знать или не знать. Ты можешь только выбрать – что делать с тем, что знаешь.

На раскладушке, в подвале, Артём лежал и думал: что я делаю? Куда я иду? Чем это кончится?

Ответов не было. Хроноскоп мог показать будущее – но не мог показать ответы. Потому что ответы – не в будущем. Ответы – внутри.

А внутри – было пусто.

Утром он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Максим. Лицо – белое. Не бледное, а именно белое, как лист бумаги, как стена, как снег. Глаза – широко раскрытые, зрачки – расширенные. Артём за три года знакомства не видел у Максима такого лица.

– Что? – Артём сел, мгновенно проснувшись. Адреналин – лучший будильник. – Что случилось?

Максим держал в руке планшет. На экране – фотография. Нет, не фотография. Скриншот. Экран Хроноскопа.

– Я проверял будущее, – сказал Максим. Голос – севший, хриплый, чужой. – Как обычно. Каждые двенадцать часов. Трое суток вперёд. Безопасность.