Хроноскоп

Дина-прошлая плакала. Дина-настоящая – смотрела. Без слёз. Без выражения. Каменная маска, за которой – сервера, алгоритмы, квантовые вычисления и двадцать девять лет одиночества.

Она не поехала тогда. Не ответила на письмо. Мать – не написала снова. Тишина. Вакуум. Декогеренция человеческих отношений.

Дина переключила Хроноскоп на будущее. Свою квартиру. Через месяц. Пустая. Через два. Пустая. Через три – на пределе диапазона, зернисто, почти неразборчиво – пустая.

Никто не приходил. Никто не искал. Квартира – саркофаг, в котором похоронена жизнь, которой не было.

Она выключила Хроноскоп. Посидела в темноте. Потом – достала телефон. Набрала номер. Воронеж. Мать. Гудки – длинные, ночные, бесконечные.

Никто не взял трубку.

Дина положила телефон. Вернулась к работе. К нейросети. К коду. К единственному миру, который не предавал, не молчал, не писал «мне всё равно». К миру, который делал то, что она ему говорила.

Утром Артём заметил, что Дина – тише обычного. Тише, чем обычно, для Дины означало практически полное отсутствие признаков жизни – она сидела за монитором с выражением, которое можно было принять за сосредоточенность, а можно – за анабиоз.

– Дина?

– Работаю.

Он не стал допытываться. Не посмел. Чужая боль – как чужой код: если не знаешь архитектуру, лучше не лезть.

Вторым поддался Артём. Он знал, что поддастся. Знал с того момента, как Хроноскоп впервые показал чёткое изображение. Знал – и сопротивлялся. Двенадцать дней. Как алкоголик, который двенадцать дней не пьёт и каждый вечер открывает холодильник, смотрит на бутылку, закрывает холодильник. И на тринадцатый – не закрывает.

Он навёл Хроноскоп на квартиру бывшей жены. Излучатель – тот самый, с крыши МИФИ, – был недостаточно близко, но Максим (по просьбе Артёма, без объяснений – Максим умел не спрашивать, когда чувствовал, что ответ будет слишком личным) установил новый: в подъезде Катиного дома, за пожарным щитком на третьем этаже.

Прошлое. Вчера. Вечер.

Квартира – двушка на Профсоюзной, купленная Олегом, новым мужем. Светлая, чистая, с мебелью из IKEA и запахом… нет, Хроноскоп не передавал запахи. Но Артём помнил: Катя любила свечи. Ванильные. Он ненавидел ваниль – слишком сладко, слишком искусственно. Они ссорились из-за этого. Из-за свечей. Смешно. Трагично. По-человечески.

Алиса – на экране. Живая, реальная, ближе, чем когда-либо – и дальше, чем когда-либо. Она сидела за кухонным столом, рисовала. Фломастеры – разложены веером, как карты. Язык – высунут от усердия. Артём знал эту привычку: он сам высовывал язык, когда паял или юстировал, – и Алиса переняла, как дети перенимают: не по генам, а по любви.

Рядом – Олег. Новый муж. Высокий, лысоватый, с лицом, которое Артём мысленно описывал как «бухгалтерское»: корректное, аккуратное, без острых углов. Олег продавал автозапчасти и имел две характеристики, которые Артём – при всём желании – не мог отрицать: он хорошо зарабатывал и он любил Катю. Третью характеристику – отношение к Алисе – Артём не знал. Или – знал по рассказам дочери: «Олег нормальный». «Нормальный» – слово, от которого внутри ничего не шевелилось. Ни ревности, ни обиды. Просто – «нормальный».

Но сейчас, на экране, Олег стоял за спиной Алисы и говорил что-то. Артём прибавил звук.

– …сколько раз повторять? Уроки сначала, потом – рисование. Алиса, ты слышишь?

Голос – не злой. Раздражённый. Усталый. Голос человека, пришедшего с работы, не получившего ужин вовремя (Катя задерживалась – Артём видел на экране пустую кухню, невымытую сковородку) и вынужденного контролировать чужого ребёнка.

Чужого.

– Я слышу, – сказала Алиса. Тихо. Без вызова. Голосом, который Артём знал слишком хорошо: голосом ребёнка, научившегося не спорить со взрослыми. Не потому что согласен – потому что бесполезно.

– Тогда убирай фломастеры и садись за математику. Контрольная в пятницу.

– Я хочу дорисовать.

– Алиса.

– Одну минуту.

– Сейчас.

Олег не кричал. Не бил. Не оскорблял. Он просто – настаивал. С тем тупым, непробиваемым упорством, которое не является жестокостью, но является чем-то другим – хуже, может быть. Равнодушием, притворяющимся заботой. «Я делаю это для твоего блага» – универсальная формула, под которой можно спрятать что угодно.

Алиса отложила фломастеры. Медленно. По одному. Как складывают оружие – не по своей воле.

Артём смотрел на экран, и внутри – в том месте, где жила любовь к дочери, горячая, безусловная, болезненная, – поднималось бешенство. Не на Олега – на себя. На себя, потому что он не рядом. Потому что он – в подвале, за двести километров, за экраном, за временем. Потому что он выбрал Хроноскоп вместо субботнего зоопарка. Потому что он – плохой отец. Нет, не плохой – отсутствующий. А отсутствующий отец – хуже плохого. Плохой хотя бы – есть.

Он потянулся к Хроноскопу – переключить на будущее, посмотреть, как Алиса завтра, послезавтра, через неделю – и остановился. Рука зависла над клавиатурой. Потому что за спиной – шаги. Тихие, осторожные, стариковские.

Штерн.

Профессор стоял в дверном проёме – без халата, без пиджака, в одной рубашке, с кружкой чая. Смотрел на экран. На Алису, убирающую фломастеры. На Олега. На квартиру, которая могла бы быть квартирой Артёма, если бы жизнь сложилась иначе.

Штерн не сказал: «Я предупреждал». Не сказал: «Вот так это начинается». Не сказал ничего обвиняющего, ничего профессорского, ничего мудрого.

Он подошёл, положил руку Артёму на плечо и сказал:

– Идём чай пить.

Артём выключил экран. Встал. Пошёл за Штерном. Чай был горячий, крепкий, в алюминиевой кружке. Они пили молча. За стеной – бетонной, четырёхметровой – гудели серверы. За серверами – Хроноскоп. За Хроноскопом – прошлое и будущее, переплетённые, как нити в канате.

– Лев Маркович, – сказал Артём.

– Да?

– Вы когда-нибудь были женаты?

Штерн помолчал.

– Был. Давно. Она умерла в девяносто третьем. Рак. Мы были вместе двадцать лет.

– Дети?

– Сын. Уехал в Канаду в двухтысячном. Мы… не общаемся.

Артём посмотрел на профессора. На морщины. На руки. На значок на лацкане – которого сейчас не было, потому что пиджак висел на спинке стула, но Артём помнил: красная эмаль, советский, неизвестный.

– Вы когда-нибудь хотели… посмотреть? Через Хроноскоп? На неё? На сына?

Штерн долго молчал. Так долго, что Артём решил – не ответит. Но он ответил.

– Каждый день.

– И?

– И каждый день – не смотрю.

– Почему?

Штерн поставил кружку на стол. Аккуратно, точно – в центр подставки, миллиметр в миллиметр.

– Потому что прошлое – не для того, чтобы его смотреть, Артём. Прошлое – для того, чтобы его нести. Смотреть – значит перестать нести. Значит – положить. А если положишь – забудешь. А если забудешь – предашь.

Он помолчал.

– Моя жена – здесь. – Он коснулся виска. – Не на экране. Здесь. И я хочу, чтобы она осталась здесь. Живая. Моя. Не – изображение на мониторе, восстановленное нейросетью из квантовых флуктуаций вакуума.

Артём молчал.

– Вот так это начинается, – сказал Штерн. И это были те самые слова, которые он не произнёс раньше. Произнёс – сейчас. Тихо. Почти нежно. – Сначала ты смотришь на дочь. Потом – на жену. Потом – на соседа жены. Потом ты – Бог. А Богу одиноко, Артём. Очень одиноко.

Артём допил чай. Молча. Поставил кружку – не в центр подставки, а мимо. Штерн не поправил.

Они сидели в тишине. Два человека. Два одиночества. Один – потерявший жену навсегда. Другой – потерявший дочь на расстоянии вытянутой руки.

И между ними – Хроноскоп, который мог показать всё. Кроме того, что действительно нужно: как перестать быть одиноким.

Через два дня после этого разговора – на четырнадцатый день в Туле, во вторник, в 3:47 ночи – Дина позвала Артёма. Снова. Тем же голосом – хриплым, тихим, с нотой, которую он научился узнавать: «Я нашла нечто, от чего хочу проснуться, но не могу».

– Что? – спросил он, спускаясь по лестнице в подвал, протирая глаза, в трусах и футболке с Эйнштейном, показывающим язык.

Дина сидела перед экраном. Экран – тёмный. Она уже выключила. Но её руки – на клавиатуре – дрожали мелкой, частой дрожью, как у человека, выпившего десять чашек кофе. Или – увидевшего нечто, от чего тело дрожит само, без участия сознания.

– Я увеличила диапазон, – сказала она.

– Опять?

– Новый алгоритм. Каскадная экстраполяция. Качество – мусор. Но дальность – до восьми месяцев. Теоретически.

– Дина, мы договорились – каждое наведение согласовывать…

– Я знаю. Выслушай.

Она включила экран.

Изображение – плохое. Хуже, чем «VHS-кассета девяностых». Скорее – «фотография, сделанная через запотевшее окно в тумане, при землетрясении, камерой из 2003 года». Но – различимое.

Монитор компьютера. Чей-то. Где-то. На мониторе – текст. Газетный заголовок? Новостной сайт? Дина увеличила. Зерно. Шум. Но буквы – крупные, жирные, как бывают в заголовках.

Артём прищурился. Прочитал. Прочитал ещё раз. И почувствовал, как пол уходит из-под ног – в третий раз за последний месяц, и каждый раз бездна под полом была глубже.

Заголовок:

«ПРОФЕССОР ШТЕРН НАЙДЕН МЁРТВЫМ В СВОЕЙ КВАРТИРЕ»

Дата – неразборчива. Но – через шесть-восемь месяцев. Совпадает с тем, что Дина видела раньше: квартира, диван, тетрадь на полу.

Только теперь – заголовок. Новость. Публичная.

– Он не просто умрёт, – сказала Дина. – Об этом напишут. Это станет новостью. Значит – обстоятельства… необычные. Или – значимые.

Артём смотрел на экран. На буквы, складывающиеся в слова, складывающиеся в приговор. «Найден мёртвым» Не «скончался». Не «умер после болезни». «Найден мёртвым» Формулировка, за которой стояло – что? Убийство? Самоубийство? Несчастный случай?

«Множественность – ложь. Ветка одна. Прости»

– Мы должны ему сказать, – сказал Артём.

– Нет.

– Дина, это не обсуждается. Он имеет право знать.

– Право знать – что именно? Что он умрёт? Все умрут, Артём. Знание даты – не помощь. Знание даты – приговор. Ты хочешь превратить его последние месяцы в ожидание казни?

– Я хочу дать ему шанс.

– Какой шанс? Мы не знаем, от чего он умрёт. Мы не знаем, можно ли это предотвратить. Мы знаем только – заголовок. И тетрадь на полу. Этого недостаточно.

– Тогда – узнаем больше.

Дина посмотрела на него. Долго. Устало. С тем выражением, которое бывает у людей, понимающих, что спор проигран, но не готовых сдаться, – потому что проиграть в споре и проиграть в жизни – разные вещи, и Дина всегда выбирала второе.

– Хорошо, – сказала она. – Узнаем больше. Мне нужен излучатель ближе к его квартире. Тот, что в подъезде, – установлен Максимом на третьем этаже. Штерн живёт на пятом. Радиус – впритык. Нужен ещё один – в самой квартире.

– Я установлю, – сказал Артём.

– Как? Он заметит.

– Я скажу ему правду. Частичную. Скажу, что хочу установить датчик безопасности – на случай, если за его квартирой наблюдают. Он поверит.

– Ты будешь ему лгать.

– Я буду его защищать.

Дина молчала. Потом кивнула.

– Артём.

– Да?

– Ты понимаешь, что мы делаем?

– Что?

– Мы наблюдаем будущее человека – без его ведома. Без его согласия. Мы решаем за него – что он должен знать и чего не должен. Мы – те самые «люди в штатском», от которых мы сбежали. Только вместо красных штампов у нас – Хроноскоп.

Артём хотел возразить. Хотел сказать: нет, мы – другие, мы – из заботы, мы – ради него. Но слова застряли. Потому что Дина была права. И он это знал.

– Я знаю, – сказал он. – Но я не могу – не делать. Понимаешь? Физически не могу. Он – мой учитель. Он – единственный человек, кроме Алисы, который… – Он не закончил. – Я не могу сидеть и смотреть, как он умирает. Даже если «умирает» – через полгода. Даже если – может быть – не умрёт.

– Может быть, – повторила Дина. – Самые опасные слова в квантовой физике.

Она выключила экран. Подвал погрузился в темноту – только зелёные огоньки серверов, как глаза животных, наблюдающих из леса.

Где-то наверху – звёзды. Тульские, яркие, безразличные. Они не знали о Хроноскопе, о Штерне, о заголовке, о тетради на полу. Они горели – как горели миллиарды лет, – и будут гореть, когда подвал обрушится, и серверы сгниют, и люди забудут, что когда-то пятеро физиков сидели под землёй и пытались обмануть время.

В двухстах километрах от них, в квартире на Варшавке, профессор Лев Маркович Штерн спал. Или не спал – лежал в темноте, на диване, на том самом диване, и думал. О запутанности. О времени. О тетради, которая лежала на столе – закрытая, целая, живая.

Он не знал, что через шесть месяцев она будет лежать на полу. Раскрытая.

Он не знал, что двое его учеников сидят в подвале и смотрят, как он умирает.

Он не знал – и Артём решил, что так будет лучше.

Артём ошибался.

Но этого он тоже – пока – не знал.

Глава 7. Архитектура справедливости

Портативный излучатель в квартире Штерна Артём установил через три дня – во время «планового визита», как он это мысленно назвал, хотя ничего планового в визите не было. Он приехал в Москву на электричке, купил в «Перекрёстке» коньяк «Арарат» (пятилетний, как тот, с которого всё началось) и позвонил в домофон.

Штерн открыл, не спрашивая. Видимо, домофон с камерой был для него излишеством – как и большинство технологий, появившихся после 1991 года.

Квартира была точно такой, какой Артём видел её через Хроноскоп, – и это вызвало приступ дежавю настолько сильный, что он споткнулся на пороге. Книги до потолка. Зелёный абажур. Фотография Сахарова. Диван – тот самый, бежевый, с продавленной правой стороной, на котором через шесть месяцев…

Артём заставил себя не смотреть на диван.

– Коньяк, – сказал Штерн, взвешивая бутылку в руке. – Вы хотите что-то попросить.

– С чего вы взяли?

– Вы всегда приносите подарки, когда хотите попросить. Катя, наверное, тоже это замечала.

Артём почувствовал укол – не обиды, а узнавания: да, Катя замечала. И говорила: «Артём, если ты принёс цветы – значит, тебе нужно остаться на работе до полуночи. Если конфеты – значит, до утра. Если и то, и другое – значит, ты опять забыл про годовщину»

– Лев Маркович, – сказал Артём, садясь за стол и стараясь, чтобы голос звучал буднично. – Я хочу установить у вас… систему безопасности. Датчик. Маленький, незаметный. На случай, если за вашей квартирой наблюдают.

Штерн посмотрел на него. Серые глаза – рентген, томограф, детектор лжи.

– «Датчик безопасности», – повторил он. – Артём, вы – худший лжец из всех физиков, которых я знал. А я знал Курчатовский институт в восьмидесятые, где лгали все.

– Я не лгу. Это действительно датчик.

– Это излучатель. Портативный. Для Хроноскопа.

Пауза. Тиканье часов на стене – старых, настенных, с маятником, купленных, вероятно, в эпоху, когда время ещё было линейным и никто не пытался его свернуть в петлю.

– Вы хотите наблюдать за моей квартирой, – продолжил Штерн. – Из Тулы. Через Хроноскоп. Вопрос: зачем?

Артём молчал. Врать дальше – бессмысленно: Штерн видел ложь, как ультрафиолетовый детектор видит фальшивые купюры. Говорить правду – невозможно: «Мы видели вашу смерть через шесть месяцев на этом самом диване, и я хочу выяснить подробности, чтобы, может быть, её предотвратить» Штерн не простит. Штерн заберёт тетрадь и уйдёт. И – хуже – Штерн будет прав.

– Для вашей безопасности, – сказал Артём и услышал, как фальшиво это звучит. Как фальшивая нота в пустом концертном зале.

Штерн долго молчал. Потом достал две рюмки – те самые, из которых они пили в лаборатории МИФИ, когда всё только начиналось. Налил коньяк. Поднял рюмку.

– За тех, кого мы пытаемся защитить, – сказал он. – Даже когда они не просят о защите.

Выпили.

– Ставьте ваш «датчик», Артём. Я не буду спрашивать зачем. Но когда придёт время – вы мне расскажете. Всё. Договорились?

– Договорились.

Артём установил излучатель за книжным шкафом – в щели между «Курсом теоретической физики» Ландау и Лифшица и «Принципами квантовой механики» Дирака. Символично: устройство для наблюдения времени – между учебниками, описывающими законы, которые это устройство нарушало.

Уходя, он обернулся. Штерн стоял в дверях, маленький, в полосатом халате, с рюмкой коньяка. За его спиной – книги, абажур, Сахаров на стене. Мир профессора – замкнутый, ламповый, построенный из формул и воспоминаний, – выглядел хрупким. Как ёлочная игрушка. Как стеклянный шар, внутри которого идёт снег.

– Лев Маркович.

– Да?

– Спасибо. За всё.

Штерн поднял бровь.

– За что конкретно? За тетрадь? За бессонные ночи? За коньяк, который вы же и принесли?

– За то, что вы… есть. Что вы – существуете.

Штерн посмотрел на него – долго, внимательно, с тем выражением, которое бывает у старых людей, когда они видят в молодых отражение того, чем сами когда-то были, – и улыбнулся. Тепло. По-настоящему. Первый раз за всё время, что Артём его знал.

– Идите, Артём. И не забудьте покормить кота. Бозон вам этого не простит.

Артём ушёл. Спустился по лестнице – без лифта, пять этажей, как Дина в своём Бирюлёво. На улице – октябрь, Варшавка, мокрый асфальт, запах выхлопных газов и опавших листьев. Москва жила, не зная, что в одной из её квартир, за томами Ландау, стоит маленький прибор, который – теоретически – мог увидеть конец света.

Или – конец одного профессора.

Что, для Артёма, было примерно одно и то же.

Вернувшись в Тулу, он нашёл Максима за складным столом – с ноутбуком, блокнотом и тремя пустыми кружками из-под кофе. Горелов работал: на экране – таблицы, схемы, списки. Артём заглянул через плечо и увидел заголовок документа:

«ДОКТРИНА НОЛЯ. СТРАТЕГИЯ И ТАКТИКА. ВЕРСИЯ 1.0»

– «Доктрина Ноля»? – переспросил Артём.

Максим обернулся. Глаза – ясные, блестящие, с тем огнём, который Артём научился узнавать: огонь не учёного, а стратега. Человека, строящего не установку, а империю.

– Нам нужно имя, – сказал Максим. – Группа без имени – не группа. Толпа. А имя – это идентичность. Это – смысл.

– И ты выбрал «Ноль»?

– Ноль. Нулевая точка. За пределами времени. Мы наблюдаем мир из-за его границ. Из точки, которой не существует на временной оси. Мы – ноль.

Артём хотел сказать, что это звучит как название группы в ВК, но не сказал – потому что, при всей напыщенности, в этом был смысл. Они действительно были за пределами. За пределами закона, за пределами институтов, за пределами нормальной жизни. Ноль – точка отсчёта, от которой отмеряется всё остальное. И – ничего, если смотреть на неё саму.

– Показывай, – сказал Артём.

Максим показал. «Доктрина Ноля» – двенадцать страниц текста, три схемы, две таблицы. Артём читал, и с каждой страницей чувство нереальности происходящего усиливалось – как будто он читал сценарий фильма, в котором по ошибке оказался не зрителем, а главным героем.

Раздел первый: Защита.

Постоянный мониторинг будущего – на максимально доступный диапазон – на предмет угроз группе. Каждые двенадцать часов. Без исключений. Дина обучает нейросеть автоматическому распознаванию «угрожающих паттернов»: присутствие вооружённых людей, полицейских машин, оцепления вблизи точек размещения излучателей. Система раннего предупреждения.

Раздел второй: Ресурсы.

Диверсификация источников дохода. Не только биржа – слишком рискованно, слишком заметно. Криптовалюты (менее регулируемые). Ставки на спортивные события (через посредников, малыми суммами, в разных букмекерских конторах). Краткосрочные инвестиции в стартапы (через подставные юрлица) – Хроноскоп показывает, какие выстрелят. Цель: двадцать миллионов рублей в месяц, стабильный поток. Ответственный – Максим.

Раздел третий: Информация.

Сеть портативных излучателей по Москве. Стратегические точки: Кремль (нереалистично, но «стремимся»), Госдума, здания ключевых министерств, офисы крупнейших компаний, квартиры значимых чиновников и бизнесменов. Дина разрабатывает миниатюрный излучатель – размером со смартфон, автономный, с батареей на 72 часа. Ирина – аппаратная реализация.

Раздел четвёртый: Действие.

И вот здесь Артём остановился.

«Действие» – раздел, который превращал пять человек в подвале из беглых учёных в… что? В группу влияния? В теневую разведку? В анонимных мстителей?

Максим писал:

«Хроноскоп позволяет наблюдать прошлое любого человека, находящегося в радиусе излучателя. Это означает: мы можем зафиксировать любое преступление, любую коррупционную сделку, любой заговор – если разместим излучатель достаточно близко. Данные – в формате видеозаписей, синтезированных нейросетью – могут быть переданы правоохранительным органам, журналистам или опубликованы анонимно. Цель: обнародование информации о преступлениях, которые невозможно раскрыть иными способами.

Канал публикации: анонимный Telegram-канал. Рабочее название: „Око Немезиды"«

Артём поднял глаза от экрана.

– «Око Немезиды», – сказал он.

– Ты видел это в будущем, – кивнул Максим. – На совещании. Через две-три недели. Теперь ты знаешь, что это такое.

– Причинная петля.

– Может быть. А может – совпадение. Я придумал название до того, как ты рассказал мне о своём наблюдении. Или – придумал, потому что ты рассказал, и подсознание…

– Максим. Стоп.

Артём встал. Прошёлся по подвалу. Мимо деревянного медведя (экзистенциальное недоумение на морде зверя казалось теперь не комичным, а пророческим). Мимо серверов. Мимо «Хроноскопа» – установки, которая тихо гудела, как кот, и видела сквозь время, как бог.

– Ты предлагаешь нам стать – чем? Тайной полицией? Робин Гудами? Суперзлодеями?

– Я предлагаю стать теми, кем мы должны стать. У нас есть инструмент, который может раскрыть любое преступление. Любое. Без ограничений. Без бюрократии. Без коррупции. Чистое, стопроцентное, неопровержимое доказательство – видеозапись события в момент совершения. Ты хочешь сидеть на этом и «думать»? Пока – кто? Пока судьи берут взятки? Пока чиновники воруют? Пока…

Он остановился. Снова – та секунда, когда перчатка соскальзывает. Артём видел: за словами о справедливости – личное. Глубокое. Кровоточащее.

– Пока что, Максим?

Горелов молчал. Пять секунд. Десять. Потом сказал – тихо, ровно, контролируемо:

– Пока люди гибнут. Из-за тех, кого можно остановить. Но некому.

Артём хотел спросить: «Какие люди? Кто погиб?» Но не спросил. Потому что Максим закрылся – мгновенно, как захлопывается дверь, – и за дверью было молчание, и взламывать его – не сейчас. Не так.

– Я покажу это остальным, – сказал Артём. – Обсудим. Проголосуем. Как договорились.

– Как договорились, – повторил Максим. И улыбнулся – той самой улыбкой, обаятельной, открытой, от которой хотелось улыбнуться в ответ.

Артём не улыбнулся.

Совещание – второе, историческое, переломное – состоялось через два дня. Складной стол. Пять стульев (Ирина привезла из Москвы – пластиковые, садовые, белые, с логотипом «OBI»; подвал стал напоминать дачную веранду, если не считать серверных стоек и детектора одиночных фотонов стоимостью в московскую квартиру).

Максим представил «Доктрину Ноля». Говорил двадцать минут – спокойно, логично, с аргументами и контраргументами, с ответами на возражения, которые ещё не были произнесены. Артём смотрел и думал: он это отрепетировал. Не перед зеркалом – в голове. Каждое слово. Каждая пауза. Каждый контакт глаз.

Штерн слушал. Не перебивал. Барабанил пальцами – быстро, яростно, как барабанщик в джаз-банде, которому сказали, что джаз запрещён.

Когда Максим закончил, Штерн сказал:

– Против.